Послушница.

Люди отдаются Богу потому что им больше не во что верить. Они отдают часть своего времени на церковные обычаи, позволяя забыться себе хотя бы на время. Они исповедают свои проблемы настоятелям, желая поделится своей болью и переживаниями. Разделить их с кем-то, кому и впрямь могут доверять, не переживая о том, что их осудят. Они открываются Богу, доверяют ему и посвещаются. Прикрыв сухими листьями небольшую горку земли, я оглядела вторую яму. Руки, что были в грязи из-за сырости ужасно пекли и чесались. На них была настоящая мешанина: кровь, земля, песок, где-то ещё путались волосы, сколки деревьев, ошмётки подрясников, их нитки. А ещё они тряслись из-за полученных эмоций. Я восстала прямо над вырытой ямой, в которой ютилась вторая почти мёртвая послушница. С грудной клетки торчали рёбра, что сопровождались кровотечением и сдавленными хрипами, её разодранные в клочья волосы прилипли к лицу или к тому, что от него осталось, невероятно быстро на её теле появились гематомы, которые так хотелось расковырять пальцами, входя так глубоко, и чувствовать это блаженное тепло, чувствовать подушечками пальцев её внутренности и своё превосходство. Вызвать внутреннее кровотечение лёгкими движениями было лучшим решением. Одежда на ней была грязной, мятой, пропитанной кровью, по́том, а главное болью, она была порвана и разодрана во многих местах. Тащить за волосы в глубь леса, наверное, было плохой идеей. Взгляд, зацепившийся за стертые ноги, руки, и другие отрытые части тела, что кровоточили, вдруг рассеял мои сомнительные мысли. —Благослови, владыка! Благословен Бог наш всегда, ныне и присно, и во веки веков. — Начала я совсем не своим голосом, потупляя взгляд на своих руках со сбитыми костяшками, что так тяжело выполняли действия поднятия лопаты и загребания земли. Это кладбище. Не благословленное. Грешное. Здесь удаётся захоронить не только людей без их крестов, но и свои мысли со страданиями, топя их так глубоко под землю, что никто и никогда не сможет добиться их возращения в черепную коробку. Можно ли назвать кладбище заброшенным домом? В котором хочется оставлять воспоминания и идти в новую жизнь? Место, где остаётся прошлое, что для кого-то было таким важным и неотъемлемым. Я бы никогда не назвала так. Здесь моя сущность погубила не одну жизнь. Жизнь, что не стоит ни одной мои слезы, не стоит даже существования. Очищая это место от грязи, что доставили эти люди, я делаю лучше. И никто не смеет меня осудить. Заперев грешную в святыни ты лишь её запятнаешь. Волна тошноты обожгла тело, сокращая желудок, рвота, выходя через пищевод, заполнила рот и сунула треклятые воспоминания, что после импульса уже не были столь сладкими и долгожданными. Давно пустующий желудок выпроводил лишь желчь. Противно от этих нечестивых. И от себя тоже. Я выбежала с леса, истошно крича, стараясь делать это как можно громче, раздирая глотку до такой боли, будто туда заливали литры кислоты. Крик совсем был не поддельным, с меня давно так не плескались эмоции. Сбежались служащие, перекрещиваясь, начиная читать молитвы, стараясь поймать меня в свои объятья. —Родненькая, что с тобой? —Секта! Они убили себя! Какой грех! — Я закрывала глаза руками, царапая его, пачкая фарфоровое лицо. Грудную клетку ломило, трепещущее сердце рвалось наружу. Я искренне поверила, что увидела секту и самоубийство, а не собственноручно поубивала Милли и Амайю. Одной из них вырвав своими же пальцами глаза, заливаясь таким истошным смехом, будто сидела в цирке, смотря веселое представление, а другой проломив ребра. И не только я поверила в это. Я снова сделала это. Искупление ли это или ещё большее погребение? Это место вызывающее чувство своей неукротимой светлой силы разве может быть таким двойственным? Желудок всё так же разъедал сам себя, вскруживая голову тошнотой, в носу стоял запах затхлости, сырости и крови. Казалось, будто я искупалась в ней, впуская во все части тела, в глаза, уши, живот, во все ранки, промывая себе кости. Я дрожала, болела голова от собственного крика, что выходил уже лишь истошным хрипом. Мышцы по всему телу налились кипятком, будто гнев во мне, что буквально час назад плескался и подталкивал к более ужасным вещам, сейчас пытался убить уже меня, ослабить ещё больше. Обратная сторона эйфории. Я всё чаще прокручивала те моменты, пытаясь воссоздать картину реального самоубийства, но подушечки пальцев ещё чувствовали глаз и его слизистую, нервные окончания, чувствовали кровь. Они воспроизводили вновь и вновь тот хруст рёбер, тот теплый поток красной жидкости. Они проламывали черепную коробку уже не разрывающими воспоминаниями о издевательствах, а новыми убийствами. Надламывали эго, уверенность в себе. А главное было то, что я вновь разочаровала Всевышнего. Дав клятву не только самой себе, а ему об очищении, хоть и убив никчемных ему служащих, я всё равно сделала это и принесла в жертву не себя, а их. На сегодня меня впервые освободили от работы в обители, провели в келью. Стены комнаты сдавливали, заставляя провалится то в прерывный сон, полный ужасов, то топили в воспоминаниях, снова вызывая дрожь. Как же хотелось посетить Вечерню, дождаться свободного времени и помолиться в колокольне самой. Покаяться.

***

—Благословлен Бог наш всегда, ныне и присно и во-веки веков. — Я погружалась в её голос, стараясь не вспоминать каким голосом произносила я эти же слова Отпевая убитых послушниц. —Аминь. — Прохрипела я, потупляя взгляд на полу этого здания, чувствуя каждой клеточкой своего тела лишь тревогу. Что-то должно случится? —Придите, поклонимся Цареви нашему Богу. Придите, поклонимся и припадём ко Христу, Цареви нашему Богу. Придите, поклонимся и припадём Самому Христу, Цареви и Богу нашему. —Востаните! —Господи, благослови! — Мой же высокий голос поднял тревожное чувство к потолкам, отдавая эхом. Всё, что могло случится ужасного, уже случилось, и хуже быть не может. И полы меня как в первый раз приняли меня в свои удушающие объятия, пожирая все светлые и темные мысли, но почему-то оставляя ту самую тревогу. Оставляя лишь мысль о том, что придется завтра ночью отрабатывать сегодняшний день в пекарне после трудного дня в обители. —Благослови, душе моя, Господа(...) — Подняв своим тонким голосом остальной лик начала я. Не помню как меня взяли петь на клиросе, как быстро развили мой голос и как долго я состою на этакой должности. Не знаю нравится ли мне слышать свой голос и одаривать им окружающих. Не знаю, как смогла запомнить все слова и утопать в себе же. По окончанию Вечерни, я не дожидаясь установленного времени по режиму побрела в колокольню, что была такой невероятной и красивой. Здесь были собраны красивейшие иконы, что дарили успокоение. Я упала на колени, а бледную оголённую кожу, из-за приподнятого ранее подрясника приняли не оттёсанные половицы затхлого пола, разрывая её до крови, одаривая желанной колющей болью. Из глаз потекли кровные слезы, грудь обнимал жгучий крест. Отче наш такая простая, такая лёгкая для моей никчемной души молитва... Что за блядский шум не даёт покаяться? В помещение врывается парень, обжигая меня взором своих пустых фиалковых очей. —И не введи нас в искушение, но избавь нас от лукавого... — Прохрипела я, утопая в его взгляде. Он. Мужчина в Женском Монастыре. И тревоги в миг покрылись призмой чего-то неизведанного, но всё ещё не внушающего доверия. Желание что-то сделать с этим негодником так подскочило, что казалось мне придётся убить третий раз за день. —Что за чёрт? — С улыбкой произнёс он, скрывая заинтересованность и насмешку. Но почему-то на его лице, улыбка была неправильной. Возможно, он хотел быть вежлив? —Как ты смеешь? — Я закусила губу сдерживая импульс таким незамысловатым движением. Сбитые ладони сжались в кулачки и их обжёг его взгляд. Он мастерски оценил силу, с которой я получила эти ранки и синяки. Потом он зацепился за кровь, разодранную одежду, пытаясь сложить пазл, что никак не вырисовывался. —Не видела здесь парней? — Не отрывая взгляда от моих рук задал вопрос парень. Но он прозвучал так, будто я ему чем-то обязана. —Здесь есть и другие парни!? — Вскрикнула я, ловко и чрезвычайно быстро подлетая к парню, наконец-то встав с колен. Моя рука, что норовила сжать грудки его, кажется, формы, была перехвачена. Он вновь пытался что-то оценить. —Ты убила кого-то? —Что? —Дура что ли, не понимаешь ничего или глухая? Ты кого-то убила? —Пока ты не скажешь кто ты и что здесь делаешь, я не отвечу. —Думаешь, мне важно это знать? —Я расскажу, где здесь что. —Я — Изана Курокава, бывший глава Восьмого Поколения Чёрных Драконов и Нынешний глава Поднебесья. Здесь у меня намечаются переговоры, с одной из, судя по всему Монахинь. Чёрные Драконы. Шиничиро Сано. Майки. Тосва. Я недалеко от Японии? Я в ней! Я могу выбраться сейчас, вместе с ним! Сердце набрало бешенный ритм, выделяя немыслимую дозу адреналина. Какие переговоры могут быть у преступной организации с монастырем? —Серафима Сато. Я послушница этого монастыря. Я убила одиннадцать человек за три года пребывания здесь, в качестве исправительной колонии. —Святая, как же ты умудрилась продержаться на плаву и не выдать себя? — Его голос был отрешённым и полным сомнений. Он, кажется, насмехался, не веря не единому слову, сжимая мою руку всё сильнее, пытаясь уловить в моём взгляде что-то кроме иди-к-чёрту-псих, доставляя боль. —Я же не просто так их убивала. — Язык мой словно расплели, и я сама себе наконец-то призналась, —Я желала искупится, отдать своё тело Господу, но я не хочу умирать, и поэтому, в жертву я принесла их, грешных служительниц. —Раз ты не готова умирать ради Иисуса, умри ради меня.