Послушница.

16 27 ибо приидет Сын Человеческий во славе Отца Своего с Ангелами Своими и тогда воздаст каждому по делам его.

***

Головная боль. Выстрел? Один. Второй. Третий. Боль невыносимая. Такая, что хочется разложится на едком удушающем полу, слиться. Она режет черепную коробку. Горячее нечто. Словно дыхание. Чьё? Нет. Не оно. Душит. Тело пробирает тремор. Я не чувствую. Что я чувствую? Кто я? Зачем снова здесь. Снова и снова. Передо мной опускаются стены. Несущественны по меркам. Сдавливают. Я остаюсь в забытье. Одна. Я слышу свист. Сверху. Последняя стена? Она летит так громко. Громко режет воздух. Это и есть мой конец? Холодные коридоры были бесконечными, и я уже не знала, нахожусь ли в своих мыслях, убегая от главных страхов или в церкви, убегая от нещадных прислужниц Распиме. Неотесанные половицы раздирали нагую кожу, каждый дверной косяк словно тянул ко мне щупальца, ударяя каждый раз с такой болью, от которой сетчатка глаза покрывалась кровью. Меня словно тянуло со стороны в сторону, насильно так, что я не могла сопротивляться. Была беспомощной. И останусь ею до того момента, пока не решусь встать на путь очищения, приняв уготованную судьбу, которой сама сопротивляюсь, но которую сама выбрала. Она впереди. Даже её тень, по сути своей не одушевлённая — отдавала такой величественностью и неукротимой, ненормальной силой, что хотелось расщепится на мелкие атомы, иссякнуть полностью от и до. Закончится в мире этом. И том тоже. Лишь бы не принять телом своим мучительные боли и разрушающие сущность слова. Колени задолжали, а сил выдержать взгляд не хватило, я упала на колени, отползая назад; —Нет-нет-нет. — тело вжалось в чьи-то ноги, в жалкой попытке сбежать, исчезнуть, как либо прекратить давно предугаданный исход событий. Который никогда не имел отличий от предыдущих. Волосы вновь стянулись, как все разы, удивительно легко подняв меня, заставляя накопившееся прыснуть с моих глаз горячими, кажется, слезами. Они покатились по щекам мерзко, обжигающе. Гортань запекла, щеки стянуло будто судорогой, прямо перед тем, как желчь выйдет наружу и меня, на удивление, стошнит.

***

—Да что с тобой, блять? — чтобы разлепить глаза, вдохнуть полной грудью, пришлось приложить немало усилий, которые за собой понесут обратную сторону в виде головокружения и желания упасть назад во тьму, но в этот раз беспросветную, безвылазную и без воспоминаний. Его холодные обшарпанные руки коснулись распаленного лба, он как-то отточено, резкими движениями проверив пульс и интенсивность дыхания, скривившись, но не отрывая взгляда от моих бегающих глаз, которыми я держалась в этом мире, неясно для чего. Проверять пульс во время секса будет только самый необразованный человек. —Прости. — Хрипло. Фиалковые глаза вдруг блеснули в лунном свете, отражая какую-то неясную гладь эмоций, которых я считать не смогу. Никогда. И даже не стану пытаться. Похоть ли это? Простит ли Бог Изана мой столь обширный грех. Даже если и нет. Какая уже разница. Я не понимала, почему так тяжело сдерживать стоны, повинуясь подталкивающим на то движениям, почему его, впервые ослабевшая рука, так сильно жаждала этого. Очередной толчок. Заполнившая меня горячая волна не попала в бездну того самого, чего-то чёрного, что поглощало все эмоции ранее. Оно осталось в теле, господствуя будто дома. Голова шла кругом от произошедшего за пару минут; он никогда не давал повода думать о себе, как о ком-то примерном, думающем о чужом комфорте. От чего и не было какого-то тянущего чувства обиды в груди. Принять это как должное было моей главной задачей, с которой я не справлялась. Что то горячее, будто шло по венам с самого низа живота, касаясь и сдавливая глотку соединяясь с рукой Курокавы. Возбужденное туманило вовсе не так, как делает это страх, искушение, пыл битвы. Что-то иное ударяло крыльями бабочек, чувством мужского, налитого кровью члена внутри себя. Еле касающегося тяжелого дыхания, которое заставляло покрываться тело мурашками, и гореть от любого касания словно по чьему-то велению. По его велению. Я всегда была зависима от эмоций, но никогда не думала о них в таком ключе. Обильно выделяющаяся смазка граничила со звуками, которые резали слух, что был до одури пошлым. Настолько неестественным и непривычным, что ставало стыдно. —Расслабься. — Изана надавил большим пальцем на подбородок, заставляя приоткрыть глаза, сразиться с накатившим стыдом и повиноваться властному голосу. Снова без слов понимая всё, о чем я старательно молчу. Я всю жизнь кричала, чтобы меня услышали, но когда я замолчала, появился он. И даже размышлять стало страшно. И она заблуждала по телу, интимно касаясь сначала ключицы, и опускаясь к небольшой груди, непристойно сжимая, пальцами играясь с соском, я с закушенной губой поддалась на встречу, желая слиться с ним воедино, особенно когда входя, он начал набирать темп, меняя интенсивность с медленной, до более быстрой, вводя член полностью, не давая времени чтобы набрать воздуха в лёгкие. Времени чтобы опомниться и взять себя в руки. Поясницу начало тянуть из-за трения с диваном плохой обивки, отвлекая контрастом чувств, что созидали в теле. Потому что от каждого амплитудного движения, мне всё больше казалось, что несчастный диванчик развалиться к чертям. —Изана… — в перемешку с грудным стоном, по телу прошёлся словно удар током, заставляя дрогнуть, неистово опережающий всё, что приходилось чувствовать до этого дня. —Отврат с этими шрамами. — Он устало надавливает на дугообразную длинную полосу под ребром, мечась рукой к шрамам от окурков возле соска. Какое-то время приходится потратить на то, чтобы просто опомнится, понять, что только что произошло. Понять что свистящая стена сверху уже упала — что-то выстраивая. Но еще непонятно что. И понять, что человек, которого я возвысила до сущности, ради которой готова умереть, сейчас выступает против искупления. Хотя, казалось, что наши мысли едины. Что мы похожи. Сил мыслить, давать контроль не было. Никогда и ни на что у меня не было сил. Упав во тьму, наконец, беспросветную, я забываю что-то важное. Что-то, о чём я обязательно пожалею. Но видимо не сегодня.

***

Холод всегда взывал за собой страх. Каждое утро борясь с невыносимой болью в горле, было невозможно заставить себя встать, чтобы отдать всю себя бесконечным молитвам, стопами почувствовать каждый скол половиц, что застрянет, вызовет кровь не с того места, с которого она обязана течь. Но сегодняшний холод был иным — это был не сквозняк пробирающийся меж дощечек дома, провоцируя отвратительный озноб, это были не мысли о приближающихся ранах на ногах, от каждого шага которых, смертельная боль брала в тиски до конца дня, пока не ляжешь, и так, к следующему утру, по новой. Это был пустой дом, оголенное по пояс тело, не укрытое ранее лежащим тут пледом. Эйфория, что случилась этой ночью оказалась предвестником ужасного отходняка. Саднили потертые раны на пояснице, которые вызвали неаккуратные, буквально вдалбливающие движения в диван ранее. Я опрокинула взглядом зал, движение глазных яблок вызвало боль, но увидев обувь парней все внешние подразнивающие ощущения исчезли. Желудок сделал мерзкое сальто назад, ударяясь о стенки живота — затошнило. Конечно они меня, блять, видели. Диван стоит прямо напротив входной двери, это единственная не накрытая пленкой мебель в этой части дома. Голосов слышно никаких не было, натянув с трудом из-за ломоты в теле вчерашнюю одежду, тело пронеслось, не согласовывая действия с мозгом, в ванну. И вода не смогла смыть отвратительное чувство поселившееся в груди, которое буквально сжирало. Я ненавидела каждую свою мысль, каждую свою частичку и клеточку тела, что ранее была уверена в том, что меня есть за что считать сексуальной, есть за что считать привлекательной или полезной. «—Ты расходный материал, не более.» Мнимый восславленный образ Изаны вдруг начал крошиться. Я его встретила первым именно в тот день, когда покинула свою обитель, рассталась с тем, что давало силы жить и забирало ровно столько же. Что вдохновляло и учило меня, как тряпичную куклу, воссоздавая новый облик. Нового человека. Порезы заныли и, я быстро накинув на влажное тело одежду, вышла к Королям, оминая принесенные ими бумажные пакеты, оставив абсолютно все тревоги где-то в сливе душа, что окрасился кровью и сомнениями. Когда я вверилась Иисусу, слово «сомнения» для меня было не сколько запретным, сколько ненастоящим и неподходящим. Его облик, мотивы, всё, что связано с ним, поглощало меня без остатка, вызывало только желание воссоздавать мотивы, переписывать собственноручно, потому что Я имела право на это. Я понимала всю суть исцеления, искупления и преданности. —Здравствуй. — Хитто с ног до головы облепил меня взглядом, резким движением руки приказывая братьям Хайтани освободить мне немного места. Они не из тех, кто слушается, отчего подвинулся только Риндо, кивая мне. Изана не удосужив меня взглядом скривился своим мыслям, продолжая монолог о чьей-то засаде и суждения об обходе этой недогруппировке, ради сохранения драгоценного времени. Я села возле братьев, от и до посвящая себя своим воспоминаниям. —И, последнее, о чем бы я хотел поговорить. — Курокава расстегивает пуговицу рубашки, меняя свое положение на более открытое, внезапно доставая меня из пучины, —Нужно поселить куда-то эту. — он кивает в мою сторону. —Выкинуть её мы не можем, мы все видели, на что способны её ручки. *** «-Умри ради меня.» «-Отврат.» *** —Но бегать за ней и знать, что моими кухонными ножами, которыми час назад я резал апельсины — она режет бедра, знать, что когда я ее трахаю, она бегает в затворах сознания в своих кошмарах я не хочу. ***

16 25 ибо кто хочет душу свою сберечь, тот потеряет ее, а кто потеряет душу свою ради Меня, тот обретет ее;

Умри(...) Умри(...) Умри(…) Отврат. Ради меня. Отврат. Ради Иисуса. Нет. Нет… Нет? Нет??? Отврат. Не то. Не тот. Всё не то. Боль. Боль очищает. Возрождает. Запах Запах Запах Где Я Паутина мыслей становится непостижимой мне Миру клубком что я не смогу распутать и не распутает никто потому что нет ничего никого важнее чем мое желание отчистить мир избавить его о тех подобным Подобным кому? Отврат.

16 26 какая польза человеку, если он приобретет весь мир, а душе своей повредит? или какой выкуп даст человек за душу свою?

Воздух разрезает лоза, ударяясь о спину. Моё тело онемевшее, менее чувствительное. А моё ли это тело? Я перестаю чувствовать боль, а значит я умираю. Запах. Запах. Запах. Пот, кровь, я раскрываю глаза, когда на спину выливается вода. Она горячая. Нет. Ледяная. Она пробуждает боль, заставляет раны кровоточить. Я снова властвую над самым ценным достоянием своим богом дарованным. Над своим телом. Потому что я выгибаюсь и заставляю царапины всё больше раскрыться. —Отвратное поведение для послушницы монастыря, что поддается грешному искушению. Ножами, что мы режем фрукты детям, она режет своё тело. Крестом, на котором Иисус искупил грехи наши, ты смеешь себя калечить, доставлять себе удовольствие тем, чем не смеешь. Так почему же ты кричишь от боли и прячешься, а не блаженно принимаешь, когда я властвую над тобой? ***

17 5 Когда он еще говорил, се, облако светлое осенило их; и се, глас из облака глаголющий: Сей есть Сын Мой Возлюбленный, в Котором Мое благоволение; Его слушайте.

Его слушайте.

слушайте слушайте его *** —Изана, ты придурок. — Ран подытоживает начавшиеся разногласия меж мужчинами, пока я пытаюсь сделать вид, что всё в порядке. —Тогда забери душевнобольную к себе, добродетель. —С радостью. — Риндо не задумываясь и не обращая ни на кого внимания, не дожидаясь внятного ответа от брата встаёт с дивана и всем видом показывает, что я должна последовать за ним. Его лицо обычно не выражает эмоций, когда он не на поле боя. И сейчас его омуты были нечитаемыми, на которых я сосредоточилась, ибо аура его показалась настолько знакомой, будто он прекратил только что случившееся во мне. *** Белой вспышкой всё вернулось на свои места. Не было ни монстров, ни гнили, ни пожирающего голоса. Был лишь терпкий запах муската, табака и дерева. Мужские духи? Уперевшись лбом в кого-то мне было настолько спокойно, как никогда за последние три года. Что это? Защита? Изана... «—Раз ты не готова умирать ради Иисуса, умри ради меня.» — Значит ты и есть — Бог? *** Это был не Изана. Его дом пах иначе, его духи тоже. В том помещении был не только Глава. Там был кто-то из братьев Хайтани, потому что сейчас я снова чувствую это. Я снова чувствую силу, что почему-то, по всей видимости неосознанно пробирается сквозь недры мыслей. Я кое-как подняла своё тело, направляясь вслед за тем, кто также способен изранить меня. И я не перестану думать об этом. Вырвавшись на свободу меня поглотили мысли в собственную тюрьму, которая заставляет окружающих вешать на меня ярлык «ненормальной». —Низвергнутая в бездну, ты своё лицо вообще видела? Бледная как смерть. На улице холодно, шевелись. — Риндо впустил меня в машину, закрывая дверь, усаживаясь на переднем сидении, в ожидании брата, что сядет за руль. Единственная мысль, что держала меня в узде — я им нужна как ценный боец, поэтому, меня не тронут.