Лёд и вечность

— Мне жаль, что так случилось с Пристанью. Понимаю, ты слышал эти слова много раз, из разных уст, и они тебе надоели. Цзян Чэн мрачно кивает, погружённый в свои вечные раздумья. Его лицо никогда не было расслабленным и спокойным, наоборот — всегда отстранённым и незаинтересованным. Лишь один человек мог понять, что кроется за этой неопределённостью. Мать. Юй Цзыюань была такой же. Была. Где-то в груди саднит гнетущая боль потери; он готов опустошить все целительские запасы трав, чтобы не жгло так сильно, и не было больно. Не существует лекарства, способного залечить душевные раны и вернуть утерянное золотое ядро — Цзян Чэн усвоил давно. Ему в таком состоянии ведь позволена хоть капля безрассудства, так? Цансэ-саньжэнь понимающе не задаёт вопросов, прикладывает к его обожжённой огнём ладони какой-то листок, пахнущий слишком остро для растений, которые использовали юнмэнские целители. В своём доме она сама себе госпожа, лекарь и, безусловно, сильная заклинательница. — Ты можешь остаться, пока твои раны не заживут, — мягко произносит женщина, — знаю, ты не позволишь себе задержаться надолго. И, бросая последний взгляд, прежде чем удалиться: — Ты так на неё похож, А-Чэн.

***

У матушки была одна подруга — мадам Цзинь, супруга Цзинь Гуаншаня и мать бывшего жениха Яньли. Однако, не к ней посылала его Юй Цзыюань в последние секунды своей жизни перед тем, как её грудь пронзил вражеский меч, а кольцо будто само оказалось на пальце сына. «Найди Цансэ-саньжэнь, — шептала она в предсмертной агонии, и судорога боли искривляла её лицо, — любым способом, найди. Так ты будешь в безопасности» Имя отчего-то показалось знакомым, а, порывшись в чертогах памяти, Цзян Чэн вспомнил, что так звали жену лучшего друга отца. Цзян Фэнмяня не в чем было упрекуть — он не имел ни одного бастарда, до последнего оставался верным жене, слыл идеальным супругом и дипломатичным главой ордена, но какая-то маленькая деталь заставляла Ваньиня сомневаться в нём. Безусловно, он был близок к матери и верил всему, что она говорила. Поэтому, относительно оправившись и в прямом смысле поднявшись с колен, бросился расспрашивать у местных жителей, кто такая Цансэ-саньжэнь и где её искать. Недолгие три дня странствий привели к подножию горы. Небольшая деревенька, ныне им не замеченная, радушно приветствовала гостя, и от этого становилось ещё некомфортнее. Они притворялись, делали вид, словно не знают в лицо наследника великого ордена? Зачем же тогда расспрашивали об имени, откуда родом и почему такие страшные ожоги на теле? Цансэ-саньжэнь внушала чувство доверия и чего-то давно забытого. Может, касания её были преисполнены печальной материнской нежности? В любом случае, Цзян Чэн не собирался об этом рассуждать. Он с рассветом следующего дня покинет гостеприимную деревню, распрощается с Цансэ-саньжэнь и уйдёт на войну. Отзовёт остаток адептов, наберётся сил. Возродит из пепла свой орден. А потом... — Тебе не к лицу задумчивость. Цзян Чэн вздрагивает — не ожидал услышать ещё чей-то голос — и рефлекторно хватается за кольцо. Девушка откуда-то сверху посмеивается, и он не сразу замечает силуэт на ветвях дерева. Её присутствие надёжно скрывали зелёные листья и толстые ветви. — Что ты тут делаешь? Мне нужно побыть одному, — возмущается он. Незнакомка лишь хмыкает, с ловкостью бродячей кошки спускаясь и оказываясь вмиг на земле. Цзян Ваньинь страдальчески закатывает глаза. Перед ним — копия Цансэ-саньжэнь. Такая же вольная в движениях, спокойная и напоминающая хищника. Она зажимает яблоко между пальцев и откусывает немного, скучающе рассматривая своего гостя. — Ну вот, я же говорила. Тебе нужно улыбнуться, иначе твоего выражения лица хватит на целый ливень. — У меня, черт возьми, уничтожили орден, — почти кричит Цзян Чэн, теряя терпение, — как я должен улыбаться? — Так же, как и поднялся с колен, найдя силы найти нас с матушкой, — девушка садится рядом, бесстыдно выводя линии на его ладони, — брось, это лишь одна из жизненных неудач. Таких на пути ещё много будет. Раздражаясь тому, как беспечно и без капли эмпатии звучат её слова, Цзян Чэн до крови закусил губу. Что самое неприятное — ему действительно надо было поговорить. — Ты ничего не понимаешь. Ты не теряла. Ты... — С чего такие доводы? — она щурит взгляд на ярком солнце, — когда я была маленькой, на ночной охоте погиб мой отец; в зиму лихорадка перебила многих в нашей деревне. Ты не можешь быть вечно зациклен на своём горе, пока у тебя остались дорогие люди. Цзян Чэн испытывает непреодолимое желание сказать ей, что дорогие люди вряд ли в минуту угасали у неё на глазах, но их потери в каком-то роде соизмеримы. Он поднимается с травы, отряхивает ханьфу от грязи и спрашивает: — Ты дочь Цансэ-саньжэнь. Как тебя зовут? — Вэй Ин. Своё имя можешь не говорить — наследник Цзян, а̶ т̶е̶п̶е̶р̶ь̶ у̶ж̶е̶ е̶г̶о̶ г̶л̶а̶в̶а̶ в истории всего один, — хитро улыбаясь и отпуская ладонь, щебечет она, — Цзян Чэн, матушка о тебе многое рассказывала. Будь тут как дома — твои раны ещё не залечились. «Как дома» — ядовито усмехается он про себя. — Мои никогда не исцелятся. Или ты знаешь технику, которая вернёт ядро? — будто специально провоцируя её, окликивает Вэй Ин Цзян Чэн. Она оборачивается, и солнце освещает серебристо-серые глаза. — Кажется, да. Приходи сюда в полночь — мы можем попробовать.

***

Цзян Чэн помнил секундную вспышку боли и дальнейшую пустоту, в которую он проваливался. Больше его воспоминаний не хватало. Он очнулся в своей постели чужого дома, поправил одеяло и ощутил желанное тепло в области груди. Вэй Ин не соврала — золотое ядро и правда исцелилось. Всё вокруг кричало: пора уходить. Минуло два рассвета, Цзян Чэн задержался непозволительно долго. У него, гуль дери, нет времени рассиживаться без дела. Он честно пытался найти Вэй Ин. Обошёл каждый дом, спросил Цансэ-саньжэнь. Она лишь пожала плечами и неопределённо ответила: — Моя дочь всегда делает то, что считает правильным. Уверена, если она решила скрыться, ты её не найдешь. Он невольно вспоминает её способность передвигаться тихо, как бесшумный зверёк, и вести себя незаметно, как тень. — Передайте ей от меня благодарность, — рассеянно отвечает Цзян Чэн, — и ещё кое-что. Колокольчик без сожаления падает в руки Цансэ-саньжэнь. Она улыбается. — Ты очень похож на неё. Скорее, иди в дорогу, возроди свой орден. Да осветят небеса твой путь, А-Чэн. Спустя месяцы Цзян Чэн вновь и вновь продолжит искать её, особенно, когда услышит о сожжении деревни около горы и гибели ученицы бессмертной Баошань. А через несколько лун объявится старейшина Илина, без колебания принявшая в войне сторону ордена Цзян.