Дракон

— Дорогой, пос-с-спи. — Нет. Бай Чжу перевернул исписанную страничку. Казалось, он намеревался закончить целую тетрадь к утру. — Ты себя изведеш-шь. — Не время жалеть меня, Чан Шэн. Очередная порция дыма взлетела под потолок. Рука Бай Чжу двигалась лихорадочно быстро, и он не утруждал себя тем, чтобы перечитать написанное. Нечто подталкивало его к опрометчивой спешке. Эта загадка сохранилась в безмолвии, которому Бай Чжу оставался верен, если Чан Шэн первой не обращалась к нему. — Что на тебя наш-ш-шло? — Пожалуйста, больше не спрашивай меня ни о чем. Чан Шэн была вне себя от горя. Она не могла взять в толк, что случилось с ее милым Бай Чжу за ночь. Теперь он работал на износ, придумав какую-то странную очередность для пациентов, и в сумерках что-то отчаянно писал в тетрадь, которую прятал ото всех. Несколько раз приходил посыльный: Бай Чжу отправил множество писем в Академию Сумеру и своим старым знакомым, разбросанным судьбой по свету. Его напряжение в ожидании ответов отражалось на поведении. Рассылая всем приветы, Бай Чжу походил на утопающего, отчаянно требующего помощи. Чан Шэн не могла протянуть ему руку, не могла даже подсмотреть его тайные записи, и от этого чувствовала себя скверно. Но уж как скверно чувствовал себя Бай Чжу, ей и представить было невыносимо. От переживаний, плотно засевших у него в мозгах, и лицо приняло нездоровый цвет, и глаза стали не любить солнечный свет. Имевши склонность к затворничеству, теперь Бай Чжу и вовсе походил на настоящего отшельника, забредшего случайно в край, где жива была цивилизация, вдруг напугавшая его до одури. В городе оживление приобрело нехорошие тенденции, а миллелиты стали если не осторожнее, то уж точно осмотрительнее в самой крайней из возможных форм. Прямых указаний, которые они получали, не знал никто. Солдаты не делились с гражданскими тяготами службы, даже семьи и друзья оставались в неведении. Брат скрывал от брата, приятель утаивал от приятеля, муж молчал ради жены — и везде таилась некая беспокойность, переданная от Воли Небес всем прочим жителям. Кто-то, кто мог кожей чувствовать, как колеблется вечно неспокойная человеческая душа, это вмиг разгадал, приложив к этому минимум усилий. Все, впрочем, являлось самой собой напоказ. Торговцы стали громче и грубее, но не от того, что клиенты растеряли кошельки — просто всем почему-то было жуть как неспокойно. Этот недуг медленно проник в сердце каждого, и пусть люди молчали, не заводили страшных разговоров, вне сознания причина тревоги очерчивалась вполне явно — с тех пор, как по гавани прокатилась весть о страшном убийстве, больше не было ничего. Не объявлений личности убитого и розыска родственников, ни предостережений, ни новых убийств, слава Мораксу. Однако же подозрение созревало одновременно в головах нескольких людей — новых убийств, безусловно, стоит ожидать. А затишье, которое Цисин устроило во благо, не принесет ничего хорошего. Такое мнение нашло отклик в речах некоторых уважаемых господ, которые решили увеселить себя в обеденное время чашкой белого вина и игрой в кости. Господа не учли, что, обедая на террасе, они предали свои разговоры большой огласке — вот как раз и девушка, их обслуживающая — вдруг расползлись с удивительной скоростью по соседним заведениям, проникли в углы обычных жилых комнат и подсобок различных торговых лавок… Вышло поистине скверно. Пересуды трансформировались и переливались различными метаморфозами… Цисин сохраняли молчание почти траурное. Невозможно было отследить, каков был хозяин тех измышлений, что приобрели популярность среди обеспокоенных граждан, однако кое-кто утверждал, что им являлся уважаемый господин, достопочтенный человек, которому можно верить и внимать. Проверить эти клятвы, разумеется, не представлялось возможным. Когда дело касалось заверений без скрепления подписями и печатями, все сходилось на вере. Ли Юэ стоял по-прежнему у прибрежной черты, как и месяц, и год, и пятьсот лет назад, однако ж странно поменялся. Прежде всегда открытая аптека, пусть и славящаяся горькими лекарствами, заперла свои двери и вывесила список предварительных записей; лекарь скрылся от людских взоров, предоставив общению с пациентами своего помощника; самое худшее, что вкупе со всем этим похоронное бюро объявило о ряде скидок на погребальные ритуалы. Госпожа Ху Тао не объяснила своего поступка, но некоторые члены Цисин вмиг смекнули, что это не к добру. От Ху Тао не добились ответа ни Гань Юй, ни Кэ Цин, присоединившаяся к общему оживлению спустя некоторое время отсутствия на границах. Ли Юэ она нашла если в плачевном, то в определенно подвешенном состоянии. Приближалась осень. Зной все еще главенствовал и в небесах, и на земле, но море стало вести себя иначе, еще и в воздухе возникли запахи, принесенные ветрами со снежных вершин далеких гор. У рабочих людей начались самые оживленные дни в году — на радость всем плодородные земли изобиловали оружаем. Слава семерым, слава Мораксу, год оказался щедрым, сытым, зима обещала быть благополучной… Никому не хотелось думать, выйдет ли до зимы вообще дожить? Чжун Ли занимал себя древними искусствами в этот странный период — его интересовали более обычного красноречие и ораторство, которыми он практиковал обращение с клиентами в новых реалиях. Ху Тао сделалась молчаливой, замкнула печальные мысли в себе, чтобы не проронить ни капли сквернословия. У нее не хватало смелости отравить благословенную родную землю правдой, жгучей истиной. Поделиться знанием ее обязать смогла лишь сделка с госпожой Нин Гуан — та, услышав имя Елань, распахнула глаза и стала открыта к вражеским стрелам. Чжун Ли самолично видел это, чувствовал ее вздрогнувшее сердце, пусть и выглядела она застывшей, как камень, внутри, он знал, все взорвалось. Он искренне насладился редким моментом, когда Воля Небес снизошла до смертных, узрела воочию мир, где случаются страсти и горести, где несут потери пострашнее, чем самый большой на свете капитал. Нин Гуан поджала губы — какое это было наслаждение! Господин Чжун Ли держал лицо сочувствующее и располагающее, а в душе ликовал, с лихвой благодарил стечение нюансов, приведших Нин Гуан к отрезвляющему разочарованию. Настанет день — так Моракс пообещал — и Нефритовый дворец рухнет снова, но более не поднимется ввысь, перестанет наконец царапать небосвод краешком крыши. Возвыситься до божественных владений, примкнуть к ним своим уродливым жилищем? В древние времена, когда мир только вышел из колыбели, за такое распнули бы не одного виновника, а всю его семью, чтобы выскоблить из народа неправедное инакомыслие. Стоило бы вернуть надежные обычаи… Ху Тао была слишком занята собственными переживаниями, чтобы пуститься в утешение. Несмотря на щекотливость ситуации, Чжун Ли, окруженный двумя понурыми девушками, находился в прекрасном расположении духа, хотя и отыгрывал всеми силами сочувствие и сострадание их переживаниям. Он заварил чай и предложил им, чашки оставались на столе до тех пор, пока Нин Гуан не ушла. Лицо Ху Тао потеряло свежий цвет. Это, пожалуй, и спасло ее — Моракс посчитал ее непривлекательной, чтобы утолить нарастающий голод. Да, перекус его был неплох, начинать, определенно, с чего-то нужно было. Совместить приятное с полезным — вдоволь наесться и в назидание остальным устранить неверных — он посчитал своим святым долгом. И, будучи честным до костей, он признавал, что помешать ему не в силах ни одна душа. Взглянуть на Ли Юэ внимательнее — и лицо исказится от ужаса. Моракс разрешил самому себе единожды назваться дураком, ибо его упорное, истинно глупое, тлетворное стремление закрыть на все глаза усугубило ситуацию в городе. Великодушие без предела дало питательную почву для возросшей преступности, для ужасных отступлений от предписанных канонов. Лазейки, лазейки, лазейки — от заядлых хитрецов пошел один, второй и третий роды, вскоре сложилась из их бесчестных потомков большая часть населения. За пределами гавани, под открытым небом ночевали бесчестные, отпетые негодяи, побирались чем попало и охотились на богатых господ, которым посчастливилось откупиться от невзгод золотом. Все, все до единого таили грехи. Кто-то больше, кто-то меньше, острее, злее, омерзительнее. Заглядывать в глаза мужчинам и женщинам — все равно что нахлебаться из грязного колодца. Но Моракс — ах, справедливый Моракс! — был не тиран, а умудренное возвышенное существо, одаренное и памятливое. Грешная натура им прощалась, разумеется. Он твердо уверился: порок от человека неотделим, однако же грань, которую смертный может преступить, движется, приближается и отдаляется по велению архонта, по приказанию хозяина всего сущего и дышащего. Замыслив расправиться с головой змеи, Моракс иногда засыпал, уступал свое драгоценное место, и Чжун Ли, все еще пребывая в неведении, получал молчание в ответ на все записки, посланные Бай Чжу. Лекарь с недавнего времени сделался затворником, и Чжун Ли интерпретировал это весьма тревожно: ему показалось, что убийство у самой аптеки так напугало Бай Чжу, что он решил избегать любых встреч с потенциальным убийцей. Его светлый ум мог очерниться от страха нелепыми домыслами. Сердце Чжун Ли стремилось утешить врача как можно скорее и нежнее. Можно было бы, конечно, записаться на прием, прийти в назначенное время и потребовать ответов, попытаться помочь и, если уж повезёт, приласкать, но Чжун ли не предпринял этого, рассудив, что время его записи можно будет употребить для помощи действительно нуждающемуся человеку. Хрупкая, непрочная связь с Бай Чжу, разумеется, волновала его, и что-то внутри слишком отчаянно рвалось защищать, ринуться в бой с кем угодно, только, как видно, конец раундам схваток Бай Чжу объявил самостоятельно. Иногда люди не могут сказать прямо о своих чувствах, какими бы они ни были — любовь ли, неприязнь ли, безразличие ли… Тем не менее, Чжун Ли продолжал осторожно искать встреч. От его скверного самочувствия не осталось даже тени. Он болтался по городу, много читал, предавался праздности и ленности, вкусно ел в ресторанах и так упорно отворачивался от всего гнетущего, что острым клинком нависло над городом, что впору стало поверить, он — истинный человек. То самое нелепое создание, вылепленное с благими надеждами. Избавив свою нелепую голову от боли, Чжун Ли отдыхал по ночам от людей и волнующих вопросов. Он совсем позабыл кошмары, старые видения о прошлом, предавался бессознательным, покойным часам от заката до рассвета. В тот раз, когда его посетило очередное сновидение, ночь обрушилась слишком внезапно, словно пришедши невовремя — густая, тяжелая, обрызгав плотными сумерками и утопив в них, словно в луже чернил. Поначалу пустота, сотканная в пространство, показалась Чжун Ли совершенно незнакомой, но очертания старой, уже порушенной пещеры, где он спал несколько веков назад, вернули ему память о том, кто он такой и кем он был когда-то. Грани пещеры стали заостряться, кто-то нетерпеливо вырисовывал ее кистью из темноты. Чжун Ли видел одну странность за другой, пребывая то ли самим собой, то ли чужаком в собственной шкуре. По камням бежали длинные тени, янтарь, вросший в верхние слои камня, отблескивал, но удивительнее всего Чжун Ли показалось то, что при этом не нашлось источника света. Солнце не проникало в пещеру, свеча не была зажжена. Но тьма была гибкой, пластичной и покладистой, оттого и позволяла твориться этим странностям. Она расступилась, стоило Чжун Ли сделать шаг вглубь пещеры, и освободила из своих удушающих пут фигуру человека. Чжун Ли постарался уловить необходимость защищаться, но его инстинкты дремали, по крайней мере, пока он не рассмотрел человека, полулежащего у стены, внимательнее. Силуэт казался эфемерным, сотканным из слабого, уже угасающего свечения. Дыхнуть на него неправильно — и он растворится во мгновение. Длинные волосы, распавшиеся из прически, и сломанная золотая заколка подле; пряный запах трав; легкая дрожь, которую Чжун Ли ощутил прежде, чем успел подойти. Вкус расползся у Чжун Ли на языке, одуряющий своей приторной горечью. — Помоги… Помоги, пожалуйста… Чжун Ли почти оглох от шепота, прокатившегося по бесконечной пещере. Его сознание словно стало полым, чтобы принять в себя голос. — Слава Мораксу, ты здесь… Конечно, взывающий Бай Чжу — предел мечтаний, который может быть воплощен только во сне. Только руки его, вздернутые выше головы, уже приобрели неприятный оттенок, потому как долгое время, как видно, были прикованы к камню. Страждущий, он изнемогал от бессилия, которое жгло его изнутри. Его конечности потеряли силу, в его взгляде почти иссякла живость. Сложно сказать, сколько именно он был здесь пленником и мучился заточением. Чжун Ли приблизился к нему, благо, что тьма позволила, и замер, окутанный препятствием, которое даже не смог осознать. Без промедления он хотел бы ринуться вперед, сломать камень голыми руками, но оставался безвольным зрителем разворачивающейся трагедии. — Ну же, помоги. Чжун Ли шумно сглотнул, вздрогнув. Его человеческая натура стала такой же слабой, как и плоть. Взывая к справедливости, Бай Чжу все еще был похож на призрак, однако же Чжун Ли точно знал, что до него можно дотронуться — последствия будут необратимыми. Привычная спокойная, мягкая, какая-то масляная улыбка исчезла с лица Бай Чжу, очевидно, ее стерли ударом, размазали по траве где-нибудь, где никто не слышал; одежда не была разорвана, но обнажала более обычного, словно чьи-то когти приоткрыли в самых интересных местах… От увиденного сердце Чжун Ли сжалось, почти остановилось, опасно заныло, но вместе с тем нутро его стало требовать и просить. Бай Чжу поднял голову, решив поискать Чжун Ли, и его глаза, золотые, манящие и умоляющие, растопили в Чжун Ли стержень. Пока голова перебирала варианты случившегося, пока мозг соображал, кто был обидчиком Бай Чжу, тело накалялось. Разумом Чжун Ли пытался отыскать улики, а вот душа его, завладевшая зрением, не могла оторваться от капель, стекающих по обнаженным ключицам. Как нежный бутон, омываемый росой или летним легким дождем, Бай Чжу чах от неосторожного шага чужого сапога и все же оставался привлекательным. Травяное в аромате отступило, и запахло жаром. Чжун Ли перестал быть собой и внимал каждому мигу. — Пожалуйста. Молитва, вот что это было такое. Молитва высшему, чьи желания стали явными и выдали позор, хранившийся втайне. Пока Бай Чжу истекал кровью и просил пощады, Чжун Ли продолжал пялиться, бесстыдно и бессовестно продолжая мыслью стягивать рваное белье с Бай Чжу, ибо именно этого требовало нечто из глубин сознания. Преподнесенный, словно подарок, Бай Чжу выглядел отчаявшимся, утонувшем в нужде и слабости, и этим возбуждал в животе Чжун Ли голод. Стыд покинул его сон. Он не хотел отвести взгляда, прикрыть наготу Бай Чжу, разорвать его плен, даровать свободу… Он хотел лишь оказаться рядом и потонуть вместе, лишившись одновременно дыхания в поцелуях. Бай Чжу, казалось, понял это по одному только выражению лица и стал умасливать Чжун Ли иначе. Губы, сухие от жажды, он облизнул, и Чжун Ли сам посчитал это приглашением, не потрудившись подумать о том, как сильно Бай Чжу хотел пить. Дрожь Бай Чжу становилась явственнее, он почти подпрыгнул на месте, стоило нервам расшалиться и заставить его испугаться собственной тени, как с плеча скользнула прочь обезображенная шелковая рубашка. Звякнули цепи, которыми он был закован, в попытке сдержать его бесплотную попытку приподняться и вернуть одежду, но безуспешно. Чжун Ли смотрел на это, истекая слюной. Пока все его сознание наполнялось огненным желанием, Бай Чжу ежился от холода и призывал-призывал-призывал. Мольба переросла в приглашение на вкусный ужин, но лишь в ушах внимающего. Взгляд Бай Чжу стал помутненным, словно отвернутым куда-то вдаль. Он продолжал звать, не называя имен, лишь стеная о помощи, и Чжун Ли пришлось обернуться. Там, куда Бай Чжу пытался усмотреть надежду, никого не было. — Кого ты зовешь? Бай Чжу изобразил ласковость. Жеманность его движений сводила с ума даже то, чем он был окружен: бездушный камень, янтарные жилы, нефритовые вкрапления отозвались нетерпением. — Того, кто первым придет. Лишь сила разрешила бы этот вопрос, лишь сила определила бы победителя. Бай Чжу, красиво обрамленный путами и приправленный кровоподтеками по всему телу, был сладкой наградой за обретение могущества. Чжун Ли стоял как вкопанный, вдавленный ногами в землю. Кого нужно было обогнать, чтобы выручить Бай Чжу? Мысль не успела обрасти словами. Чжун Ли завороженно смотрел, как Бай Чжу медленно раздвигал ноги. Казалось, скрывать собственную наготу ему стало в тягость. — Возьми, — звучало из губ Бай Чжу и во всей пещере эхом отдалось, — все — твое. Излучая соблазнительную слабость и наверняка имея превосходный вкус, Бай Чжу стал терять сознание, однако Чжун Ли видел лишь то, как приглашающе он укладывается на холодный камень и продолжает демонстрировать бедра. На последнем издыхании Бай Чжу было открыл рот, чтобы в последний раз попробовать достучаться, но не издал ни звука и затих. Чжун Ли лишь тогда смог ступить к нему, приблизиться, успокоить себя — не время оплакивать пострадавшего от чужих рук доктора, его сердце еще стучит. Но прислушавшись к биению этого напитанного кровью сердца, сражающегося за жизнь, Чжун Ли сам себя приговорил к мучениям. За спиной нечто наблюдало и теряло терпение. Чжун Ли ощутил над ухом влажный теплый выдох. Он протянул руку, побоявшись, что это чудовище, имеющее кровожадные планы и исполинские размеры, захочет расправиться с Бай Чжу, выступил преградой, и тогда наконец очнулся. Вышло так, что пробуждение случилось аккурат на рассвете. Он вырвался из сна чрезвычайно стремительно, будто кто-то сорвал с него кожу. Чжун Ли опустил глаза, испугавшиеся первых лучей солнца и освещенного неба, и пришел в смущение: его тело ярко отреагировало на подробности. Испытав на себе весенний сон, Чжун Ли прошел еще один этап, еще одно крещение в становлении человеком. Он откинулся на подушке, сбив ногами одеяло подальше, и едва не застонал. То было не удовольствие, а мучительный, разъедающий стыд. Для господина его возраста, опыта и достоинства подобная слабость была почти оскорблением собственного имени. Где-то под ребрами оставалась слабая дрожь, похожая на голод — тот голод, который Моракс ощущал годами в недрах его сознания. Влажность в тонких хлопковых штанах ставила на его коже клеймо. Живот урчал. Глаза вспыхнули золотом, и лишь после этого мужчина прикоснулся к своему возбужденному члену, лелея под сомкнутыми веками остатки образа его самого лакомого кусочка человечины. «Хочу ли я? Или хочешь ты?» Чжун Ли попытался отплеваться от вязкого ощущения во рту, а руки так и не отнял, проникнул ладонью под белье и стиснул свою плоть в пальцах. Тело отозвалось какими-то обожженными ощущениями. Вторая рука дотронулась до живота. Там твердела чешуя. И вместо того, чтобы стремглав броситься в аптеку или принять помощь адептов, Чжун Ли продолжал ублажать тело, ему уже не принадлежавшее. — Непозволительно думать о нем так, — запротестовал он, только это не помешало ему толкаться в собственный кулак. «Ты проснулся слишком рано, неужели не хотелось досмотреть до конца то, что придумала для тебя твоя изощренная фантазия?» — голос был низким, тягучим, вовсе не зазывающим. Напрасно Чжун Ли журил свою неправомерно действующую совесть. С ним говорило нечто иное, но он был слишком занят собственными тяготами ниже живота, где оброс чешуйками. «Ты и сам знаешь, что бы сделал. Ты уже начал». Чжун Ли, теряясь в остатках дремоты, ускорил движения. «И сейчас ты закончишь». Чжун Ли вытер ладонь об уже испачканные штаны. Ему хотелось броситься в море, чтобы отмыться, но у него не хватило ни сил, ни решимости — растревоженный ласками, он должен был отдохнуть. Тепло в нем растекалось быстро, но медленно угасало. Хищная природа внутри него продолжала лениво вырисовывать и предлагать различные интимные подробности: голос в голове ненавязчиво предполагал, насколько тепла и мягка плоть Бай Чжу под острыми зубами; трепещет он от боли или уже научен наслаждаться ею; искать, на что мог бы быть похож вкус… Чешуя никуда не исчезла, когда Чжун Ли рассматривал свое тело, купаясь в приготовленной благовонной ванне. Похоронить случившееся в памяти — проще простого, но тело, эта проклятая одежда для многовековой души, оно самым подлым образом запомнило все ощущения, все детали и все движения, которыми Чжун Ли потушил огонь внутри, проснувшись. Оно не предаст, не расскажет, но, Чжун Ли был уверен, обязательно будет припоминать об этом. Сон не понравился Чжун Ли ничем, по крайней мере, в этом разум убеждал плоть. Сказал бы кто разуму, что без дыма огня не бывает, что без мыслей трепет невозможен… «Ты сторонишься своей сути. Нехорошо. Плачевны будут итоги». Чжун Ли ополоснул лицо холодной водой, все еще лелея идею утопиться или разбиться со скал. «Ты боишься». Как каждый человек, хотел было усмехнуться Чжун Ли. — Да, — поддакнул он мыслям, которые считал своими. После короткой, обжигающей тишины голос сказал почти нежно: «И правильно». Тревога захлестнула Чжун Ли, сколь он ни старался сопротивляться. Он привык доверяться тому, что люди зовут шестым чувством, и орган этого чувства сокрыт был глубоко в теле, чтобы посылать предупредительные сигналы. Ситуация стала требовать его вмешательства. Набравшись сил и получив хорошую оплеуху по велению судьбы, чтобы прийти в себя, Чжун Ли решительно похоронил все постыдные моменты своего поведения, когда вел кистью с красной подводкой по лицу. Засветло он надел плащ и перчатки, пригладил волосы, в общем, стал выглядеть благочестиво и приличнейше. Ни одна душа не могла бы заподозрить, что живот и бедра у него поросли чешуей. Проходя мимо торговых лавок, Чжун Ли заприметил, что количество продавцов, включивших в свой ассортимент пучки сушеных лекарственных трав, увеличилось. Теперь чуть ли не каждый пройдоха предлагал сварить на глазах изумленной публики чудодейственный отвар от подавляющего большинства недугов или приготовить мазь из воска, чтобы исправить уже выросшие, окрепшие кости и их неудовлетворительное положение, иными словами, они уверяли, будто способны уменьшить или увеличить рост человека, избавить его от следов старости и отсрочить смерть, вычистив из организма все нечистоты. С упадком аптеки Бубу наплыв самозванцев, скалящихся в сторону лекаря, стал слишком большим. Самоучки, сохранявшие достоинство и уважение к Бай Чжу, не преминули выйти из тени и помочь людям, однако их с легкостью можно было спутать с торговцами, которые из навыков в совершенстве владели только подсчетом моры. Обращаясь к молочному врачевателю, который только-только оторвался от книг и теорий, мужчина, мучимый расстройством желудка, вспоминал времена, бывшие не так давно, когда господин Бай Чжу, мудрец и мудрецов и практик из практиков, был готов служить людям на месте же. Но необходимость записаться и дождаться очереди многих больных и нуждающихся отвратила от надобности обратиться за помощью. Никто не знал, когда эта неразбериха закончится. Какая-то часть жителей, верных Бай Чжу, не признала народных методов и юных дарований. Очередь приемов оставалась стабильно полной. Чжун Ли намерен был вклиниться в нее, чтобы утешить свои опасения. Страх за Бай Чжу оказался сильнее ужаса, который вспыхивал в Чжун Ли от одной только мысли, что нужно будет смотреть ему в глаза после того, что пришлось испытать ночью под влиянием недостойных придуманных образов. На площади где-то смеялись дети, опуская руки в прудовую воду. Какой-то мальчик пытался схватить кувшинку. Чжун Ли почуял острую колкую опасность и ринулся к компании ребят, очень вовремя удержав мальчишку за шиворот. Он едва не перевалился в воду, благо, что рука Чжун Ли успела. — Осторожнее, ну что ты! — мягко и нестрого предостерег Чжун Ли, дети поклонились господину и убежали домой. Было видно, что сами они неслабо напугались. Проводив их взглядом, Чжун Ли вознадеялся, что теперь-то тревожное ощущение постоянных угроз отпустит его, чтобы встретиться лицом к лицу с… Вдруг снова — отовсюду взгляды как мотыгой, как обухом ударили по Чжун Ли. Он несколько раз огляделся. Липкое присутствие множественного заговора заставило глаза Чжун Ли загореться гневным отблеском. Миллелитов было больше обычного, словно они, фигурки из настольной игры, разошлись по нужным позициям. Множество господинов, одетых в дорогие ткани, в шелка, обутые в подогнанную обувь, отчего-то именно в жару удостоило своим вниманием непримечательные лавки и шатры. Очевидно, что их привлекало место. «Случайные прохожие» повторялись, заворачивали там, где их никто не видел, и возвращались. Чтобы наблюдать. Смотреть. Выслеживать. Натура Моракса вопила от безобразия, которое люди позволили себе устроить. Действовать с теми, кто окружил аптеку, следовало осторожнее. В отличие от бесчинств, которые возникали из-за короткого срока жизни, проказы Моракса вмиг потеряли для него прелесть. Дело стало серьезным. Сумасшествие! Золотые глаза следили за всеми, кто упорно делал вид, будто ничего не делал. Ему нельзя было оставаться на месте, но он приметил всех, кто притворялся обычным человеком, имея взор степного орла. Наметив добычу, они не заметили главного — из пасти кого эту добычу намеревались вырвать. Зашедши в тень дерева и скрывшись от них, Моракс обнаружил, что не представляет для них никакого интереса. Все их внимание было приковано к аптеке. Они ожидали чего-то или кого-то. Мужчина со сломанной рукой вышел из домишка как раз в мгновение, когда холод сжался и взорвался в тесной мужской груди. Этого калеку не проводили даже пометкой в бумажке, которую некоторые прятали в рукаве. Значило это только одно. Моракс готов был разломить гору пополам. Ему стоило больших усилий не уничтожить нефритовый амулет связи, который он вытащил из кармана и потер большим пальцем. «Сяо, слушай меня». «Господин Чжун Ли, приказывайте». «Нам не сладить в одиночку с тем, что происходит, понадобится помощь. Необходимо заручиться поддержкой адептов. Ты помнишь, что я тебе говорил?» «Да, господин. Цисин. Готовят заговор». «И их планы претворяются в жизнь. Прежде, чем вернуть преданность наших друзей, убедись, что господину Бай Чжу ничего не угрожает. Здесь, у его аптеки, полно врагов». «Цисин?» «Цисин, миллелиты и соперники, которые каждый день молятся, чтобы он разорился или умер. Их здесь тьма тьмущая. Это приказ, Сяо, слышишь? Запомни хорошенько: господин Бай Чжу не должен оказаться причастным». «Я все понял». Моракс не мог успокоиться, хотя и отдал все необходимые распоряжения. Разговоры с Сяо пошли на пользу им обоим. Покладистость мальчишки не утратила живости, не погасла и не зачахла его готовность отдать жизнь за Повелителя камня. Ублажив свою душу той верностью, Моракс вложил в его сердце несколько непривередливых семян сомнений — и вот уже госпожа Нин Гуан стала лисицей с кровавой пастью, а все ее подчиненные превратились в услужливых бестолковых зверят. Сяо не обладал привязанностью к определенным личностям, питал свою неисчерпаемую нежность, заостренную разве что тяготами долгой жизни, только к своему справедливому господину. Вместо того, чтобы встать на защиту порядочных чиновников, воскликнуть «вздор!» и раскрыть глаза господину, Сяо подчинился. С опаской, медлительностью раненого зверя. Только рука, которая над ним возвысилась для удара, была кормящей, и он покорился. Страх за гавань в его сердце соединился с беспрекословной любовью. Проросшие сомнения должны были принести сладкие плоды. И сейчас, выпрямив спину и зная, что она прикрыта, Моракс вступил по лестнице к аптеке. От газовых занавесей осталось лишь воспоминание. Миллелит у входа поинтересовался, по какому вопросу явился господин Чжун Ли, и отступил, узнав, что он хочет сделаться пациентом по записи. Внутри травник Гуй сверял записи, двое новых прислужников, которых Моракс заприметил сразу же, носились с бинтами, повязками, склянками и прочими медицинскими безделушками. Как он догадался, их взяли недавно. Они, впрочем, его не интересовали. Глаза Моракса истошно бегали по аптеке, поменявшей интерьер, лишь бы найти причину задержаться, остаться дольше. Что осталось неизменным, так это запах воскуриваемых благовоний и сушеных цветков. Моракс втянул носом воздух, предаваясь чужим воспоминаниям: о том, как слабые с виду и сильные на деле руки лекаря изгнали из его спины неприятную боль, о том, как болели губы и устал рот разговаривать ночь напролет и как приятно было стать хранителем трепетного поцелуя Бай Чжу, ловить каждый взгляд, мечтать о следующих встречах… Как ни было бы это превосходно и волшебно, нутро оставалось голодно. И мечты о прошлом не могли его насытить. — Господин Чжун Ли, — важно было вовремя откликнуться, — оставьте подпись вот здесь, где написано ваше имя. Моракс заглянул в записную книжку, мельком ухватив имена пациентов, стоящих в очереди перед ним. Причины казались реальными — расстройство желудка, головная боль, осмотр перед родами, онемение пальцев, ломота в суставах. Что-то в господине боролось с желанием приблизить время своего приема не самыми гуманными способами. — Причину вашего посещения внесите сами, пожалуйста, — сказал Гуй. Моракс вывел слова «сеанс массажа», воспользовавшись старым договором, который гласил, что в запасе еще есть время для нескольких услуг. Пользоваться привилегиями законного контракта оказалось ужасно приятно. — Скажите, в добром ли здравии сам господин Бай Чжу? — мягко спросил Чжун Ли, выдохнув, и потухли его глаза, но никак не желание достучаться до лекаря. Гуй представлял собой человека, только постигающего искусство таить правду. — Все тихо и спокойно, господин, — ответил Гуй, расписавшись, — вам нужно будет прийти завтра вечером, в восемь часов. Это время свободно. — Всенепременно буду. Чжун Ли не поверил. Не поверило ничего в нем. Пред взором держался образ Бай Чжу, благо, уже не тот, что искусил; лишь тот, что заставил явиться и обнаружить угрозу воочию. Непреодолимое чувство гнало Чжун Ли прочь из города, все то же шестое чувство отдавалось першением горла, словно пыталось кричать. Вдруг Бай Чжу, собирая свои травушки, поскользнется на грязной лесной дороге, свалится с холма и сломает себе шею? Иль, не случись так, но нападут на него нечестивые бандиты, возьмут в плен, сотворят гадость? Уж Бай Чжу стоил того, чтоб за него пролить кровь, и не важно чью именно. Уж Бай Чжу стоил усилий, чтобы сохранить его прелестное тело в первозданном, невинном виде, ведь именно такое мясо вкуснее всего… Подошел кто-то с забинтованной ладонью, и Гуй обратил свое внимание на беднягу. Миллелиты снаружи продолжали играть в рутину. Чжун Ли наблюдал за ними с опаской, держась на приличном расстоянии. Его душу, непоколебимую, как самый прочный мрамор, то и дело подмывало желание навести должные порядки. Господа за столами, за прилавками, из домов — все уткнулись ядовитыми взглядами в аптеку и этим кликали беду господину Бай Чжу. Стало ясно, с кого будет спрос.