Дракон

Сумерки опускались на город. Презренным взглядом смерив адепта, Моракс даже не устыдился своей горделивости, ибо имел на нее право, и воскормилась эта гордыня пресмыканием Сяо. Совершенно естественно и даже более приятно, чем равноправное обращение, для него было дрожать от каждого слова Властелина камня, внимать гневу, который обрушивался на неверных и предназначался предателям. Для него самого, расторопного исполнителя божьей воли, не грозило попасть в немилость, так как широта и полнота тех услуг, которые он с радостью бросался оказывать своему господину, лишала его всяческой угрозы. Впрочем, все надежды он возлагал на личное, субъективное чувство правосудия Моракса, уверовав в его непоколебимую, непогрешимую, неподкупную способность трезво оценить поступки и проступки. Если Мораксу стало бы угодно наказать его, это могло значить лишь то, что сам он это заслужил и пропустил, чем именно. Слепое обожание власти у Сяо приобрело нездоровую потребность, и господин Моракс активно ее подкармливал демонстрацией того, что было для Сяо так привычно. Уж лучше находиться подле сильного, могучего властителя, чем мириться с новой, страшной и непонятной судьбой под личиной обессиленного человека. — Ты хочешь спросить что-то? — догадался Чжун Ли, стоило лишь заметить, с какой живостью сверкали глаза адепта. Расположив его дома, Чжун Ли избавился от большей части хлама, называемой людьми «мелочами для уюта».- Если вы позволите, — сказал Сяо, явственно ощущая, как от этого по телу разливается тепло. Просто оттого, что знакомый тон господина Моракса, умудренного влиянием времени, закостенелый от мудрости и поглотивший знания вместо солнечного света, ему отвечает. Ему, жалкому, грешному! Нервозность в последнее время стала для Чжун Ли необходимостью. Только волнуясь и беспокоясь, он мог чувствовать себя живым, он мог знать, что занимает достаточно места в мироздании. Если бы его истинный облик мог проявиться без последствий, ни ему, ни Сяо, ни прочим приспешникам не пристало бы думать о стратегиях. Все, что ему потребовалось бы, это обвить кольцами своего гигантского, непробиваемого туловища одного лекаря, сдавить ему руки и ноги, чтобы не удирал, и уснуть в покое и блаженстве. Тогда бы тревога покинула его. Но нет. Изворотиться, как червю, было необходимо. Сидя у ног господина и уверив его в том, что так состоит настоящее удобство, Сяо ждал позволения говорить. Вполне возможно, что через пару дней он начинал бы дожидаться сперва позволения дышать и взирать на господина снизу вверх. — Спрашивай, — сказал Чжун Ли и, отложив худощавую по объему книгу с замеченной страницей, сделался внимательным. — Что вы чувствуете сейчас? Я имею в виду, ваша клятва пред приближенными никак не может быть забыта. В моих костях навечно отпечатан тот момент, когда вы отказались от божественности и призвали некоторых из достойнейших во свидетели. Но я знаю — и вся природа вокруг вас знает и готова смиренно склониться — что вы возвратились к возвышенной могущественности… — Не стоит избегать тех формулировок, которые просятся тебе на язык, — перебил Моракс, его глаза сверкнули золотом, охотливые до дерзости, которую Сяо не мог даже заставить себя исторгнуть. Он немедленно заткнулся, как пораженный с занятой глоткой, где застрял камень. — Каков твой вопрос на самом деле? Произноси его громко и стойко. Сяо весь подобрался, вскинул голову, чтобы выстоять взгляд Властелина камня, и его дешевая пародия на смелость понравилась Мораксу. Нет, разумеется, он изучил его способности, недостатки и достоинства вдоль и поперек, как изучали бы пальцы лекаря его тело, уже покрытое с излишком чешуей на спине, руках и бедрах. Вместо того, чтобы подумать о Сяо и его предвзятой покорности, Моракс вновь мыслями вернулся туда, куда его невыразимо тянуло и где его желудок выл и урчал как будто громче — в аптеку, в общество лекаря… — Почему вы вернулись? Моракс наградил Сяо очередным взглядом, пробирающим людей до костей, пробирающимся под кожу. Но Сяо человеком не был, и из этого презрительного жеста у него вышло извлечь для себя некоторую прелесть, пощекотавшую ему нервы. Длилось это тягостное великолепие с секунду, ее хватило, чтобы проверить намерение Сяо и не обнаружить в нем никакого сомнения. Он спрашивал для себя, для своей души, для своего успокоения, так как все его мысли, о чудо, складно и быстро вертелись вокруг фигуры Властелина камня. Посчитав однажды, что эпохи сменились, Сяо часто смотрел прошлое, а прошлое пылало в глазах Моракса, такое желанное, и адепт решился протянуть к нему руку. Пусть даже и придется обжечься — боль будет для него знакомой. Как старый друг, сожмет его пальцы тисками. — Ты довольно долго уже находишься подле человечества. Знаешь страхи, которые терзают людей, знаешь их сокровенные мечты. Их мысли, их тайны… Сяо потрясли эти слова. Он немедленно опустил голову, вперив взгляд в пол. Импульс острого беспокойства опустился на плечи, точно кто-то довлеющий и власть имеющий проверил на остроту лезвие о его кожу. Правда до скончания отведенного срока обязана была бить его по лицу, и каждый раз, когда это случалось, как сейчас, Сяо захлестывал такой всепоглощающий стыд, что сравнимо это было разве что с волной, заполнявшей легкие. Он готов был на все ради искупления, но судьба не предоставляла шанса, прошлое оставалось неизменно темным. Его дрожь и мгновенное смятение Моракс почувствовал сразу и легким поглаживанием по голове постарался вернуть своим словам внимание Сяо. — Все в порядке. Подними глаза. Сяо повиновался, от отчаяния и неожиданности он без промедления вверил остатки истерзанной души в руки Властелина камня. В нем смешалось нежное благоговение и страстное желание нести службу. Моракс за последние столетия не видел столь преданного взгляда, каким одарил его Сяо в пылу тоски и благодарности. И это виновное существо никогда не подумало бы, что давить и дуть на раны — излюбленная драконья потеха. Рядом с Мораксом тянуло в сон. Покой Сяо нашел у него на коленях, опустив понурую голову на его ноги. Он был самой настоящей, чисто человеческой собакой — маленьким забитым щенком, который обожал до подобострастия свой ошейник и господина, который его подарил. — Я вернулся, и мне кажется, что это было неизбежно. Да. Сяо со всем согласен. Балуя свою слабость в ногах Моракса, он делался истинно счастливым. Он познавал единственную правду, ту самую, что сокрыта от всех и похоронена под своими лживыми версиями. — Подумай и скажи, как люди относятся к деньгам? На что они их тратят? Сяо не мог думать — его разум был заполнен негой, блаженство единения со своим властелином застлало его зрение. Он был абсолютно беспомощен и бесполезен. Если бы вдруг, при случайной возможности, его осмотрел врач, диагноз был бы неутешителен — горячка, лихорадка, истощение нервов. Но Моракс таких постановлений не признавал. Для него все это было лишь верным признаком готовности добровольно опуститься в объятия Бездны, если того потребует приказ.И как же ему это нравилось! — Люди покупают еду… Продают игрушки, продукты, книги… Но, право, сколько обмана встречается в торговле. — Вот! Вот оно, это гадкое семя, эта их вечная тяга испортить что-то вокруг себя. Не для того была создана мора, чтобы вонючее пьяное отребье тратило ее на Бисерном пароме! Не за то моя плоть была оторвана от тела, чтобы всякая дрянь обманывала себе подобных в выборе жеодов! Моракс был в яростном возмущении, и Сяо понемногу заражался его настроением. — А это… языческое идолопоклонничество, когда их Воля Небес бросает рвань из своего окна, они и рады сожрать ее! Непостижимо! — Моракс не справился со своей злостью, золото в его взгляде было сравнимо скорее с убийственным свойством раскаленной лавы, чем с обычным блеском. — Чужой трон занимает. Мусорит на моей земле. Сяо распахнул глаза, как будто его укололо куда-то, где у людей располагалось сердце. Моракс замолк, очевидно, поймав себя на нежелательном восклицании. Успокоив дыхание, он обратил свое увещевание для пользы наставнических слов: — Нельзя верить людям. Они недолговечны, и за свой короткий век отравят все вокруг ложью. Неискренность — это их врожденная болезнь. Отсюда проистекает все прочее… — и, как Сяо показалось, говоря это, Моракс стал успокаиваться, однако вдруг вспышка, как случайный укол о ядовитый шип, вновь возбудил в нем возмущение, — а эта… Воля Небес… Откуда, ты полагаешь, она черпает любовь народа? Из накопления самого большого капитала! Вздор! Принадлежат ли ей деньги, сотворенные мной? Этот вопрос так сильно разозлил Сяо. Он хотел слушать о другом — о шепоте вечного леса, о стародавних временах, когда ветер пел колыбели своим божествам, когда воздух от их присутствия стоял хрустальный, когда заиндевелые верхушки гор оживали и когда все то, что адепты мечтали сохранить, еще было живо и дышало. Во все это великолепие, которое доступно отныне было лишь в мечтах, вмешивалась Нин Гуан со своими подлыми замыслами. Она доставляла беспокойств Властелину камня, и лишь за это ее должно было предоставить правосудию.Глаза Моракса почти напугали Сяо. Нежный порыв души, встрепенувшийся внезапно, излился вопросом: — Неужели нет среди людей достойных? Это возымело должный эффект. Прежде, чем ответить, Моракс расплылся в улыбке, и она была так красива, так искренна, что продлись его довольствие собственными мыслями еще хоть секунду, и сила этой улыбки превратила бы ее в оскал. — Есть. Ничто не может быть заполнено скверной без какого-нибудь проблеска. Даже бессмертным редко выпадает шанс найти достоинство в суетном мире. Редкий камень будет драгоценным. Но да, иногда людям позволено считать своим братом какое-нибудь благословенное существо, и они должны быть благодарны. Ты знаешь, как раз выдался случай нам прямо сейчас наблюдать, как грязь скалится на золото. — Я догадываюсь, о чем вы говорите. — Поделись своими выводами. — Под золотом вы подразумеваете, конечно, господина Бай Чжу. Я знаю о его искренних заботах, о его думах, которые неустанно веют вокруг нашего народа. Такая жертвенность действительно на вес золота. — Все так, — подтвердил Моракс, — продолжай. — Вы показали мне, как чернь смеется над святостью. Но не тревожьтесь: мои защитные амулеты не допустят пагубного влияния какого-нибудь недоброго ритуала. Моракс действительно был рад это услышать. От вида Бай Чжу, что возник в голове, он испытал то ли жалость, то ли желание первым разорвать истекающую кровью добычу на кусочки. Нежное мясо перекатывалось бы на языке, измельчалось в сладкую кашицу, скользило в горло и насыщало бы дракона так, как не мог насытить ни один плод и ни одно животное. — Это похвально. Однако твои амулеты не спасут его от человеческих рук и ножей. Сяо вскинул голову, ошарашенный этой мыслью. И пусть подобные страшные размышления уже не раз посещали его беззвездными ночами — услышать это из уст Моракса оказалось во сто крат ужаснее. — Истребить, — загнанно произнес Сяо. — Камня на камне не оставить. Очень уж был доволен Моракс тем, что сотворил, потому погладил Сяо по волосам. — Невозможно. Разрушение отвращает от вечного. Необходимо быть осмотрительнее, Сяо, хорошенько это запомни. Ты найдешь Гань Юй, но не пугай ее всей правдой. Пусть это останется между нами. Расскажи ей лишь то, что необходимо знать душе, которая признательна господину Бай Чжу. Кровь цилиня в ее жилах сильнее человеческой, она откликнется. Уже порываясь исполнить приказ немедленно, Сяо вскочил с колен и растворился. Даже после исчезновения его Моракс все же ощущал ту злобу, которой сумел напитать его доброе сердце. Сам он сидеть без дела не собирался — правитель, как он считал, должен был взять большую часть грязной работы на себя, если того требовала ситуация. Поместив несколько закладок в книги, отложенные от остальных, Моракс поднялся с места. Взгляд на небо убедил его, что время отлично подходило для маленькой задумки.И, несомненно, идеально подходило для ужина.

***

В лесах близ подножий гордых горных вершин водилось множество диковинных зверей, принявших в свои тельца божественную первозданную энергию. Они впитали ее с рассветными лучами, выпили с водой звенящих ручьев и проглотили с горькими листьями здешних трав. Травы эти представляли большую ценность и для людей. Усеяв отвесные скалы дивно пахнущими колокольчиками, украсив межи угольками заоблачного перчика и предоставив цветкам цинсинь места с самым красивым видом на землю, природа позволила всем вторгаться в свою аптеку. Ее благосклонное повеление содержало некоторое условие: с травами необходимо было обращаться должным образом. Искусство это передавалось из поколения в поколение и было дороже любого ювелирного изделия во всем Ли Юэ. Правильно иссушить травы, применить их на пользу общества, вылечить растительным прахом рассолодевшего от недуга человека — смог бы так какой-нибудь обыватель? Конечно, нет. На такое хватило бы способности лишь истинному лекарю, хлебнувшему горькой истины… Чжун Ли это было известно. Нашедши себя в таком настроении, какое использовала тревога, чтобы созидать самые плохие мысли, он отправился в горный лес. Как хороша была ночь! Под пологом плакучих ветвей Чжун Ли пережил волнение и наконец ощутил живительный покой. Ничто, кроме легиона облаков, сжиравшего луну, не беспокоило царствования внутренних, природой заведенных законов. Простота бытия застала его врасплох и распластала по земле, оттого он и повел себя незамысловато, набив карманы сверкающими камнями. Издробив маленькую пещеру, Чжун Ли совершенно случайно обнаружил там жилу. Само место показалось ему знакомым, словно он уже видел этот гранитный свод, но через пелену тумана. Но то было не столь важно. Чжун Ли немедля собрал сверкающие осколки горных пород, но не из жадности, а из здорового, профилактического любопытства. Если бы рядом был Бай Чжу, он бы сказал, что в умеренной степени любопытствовать бывает полезно для здоровья… Инакородное шуршание, не свойственное гармонии здешней красоты, все же нашло Чжун Ли и здесь. Он, не тушуясь ни секунды, стал осторожным, почти нечеловечески внимательным и раздвинул легкие ветви, чтобы открыть себе обзор. Ночное время, которое напитало воздух прохладой, послужило укрытием не только для него, ищущего умиротворения, но и для прочих людей, искавших иного. Двое мужчин, освещая себе дорогу подручными фонарями, рвали траву. Без разбору, без тщательного осмотра, они развращали природное лоно грубыми руками, а плоть ее, благоуханную, приминали в корзинки. Поначалу это не тронуло Чжун Ли — не он хранитель этих мест, дикой первозданной материи, черпающей влагу из почвы — и, наверное, мужчины могли бы уйти со своей добычей, если бы не открыли рты. Но слуха Чжун Ли все же коснулся их разговор: — Вот что ты дерешь, а? Не отличим же потом, что нужно, а что сорняки! — А вот не будем различать! Все в чан кинем, что-нибудь нужное точно сварится. Или ты думаешь, что этот умник из Бубу перебирает каждую травинку? Не смеши! Ненадолго люди затихли, но тот, что запыхался больше, не мог удержаться от ворчания: — Он разбаловал народ, им, понимаешь, подавай чудодейства природного, будь оно неладно… Ну, не долго ему осталось. Скоро сам ссохнет и сдуется. Заперся, поди, сам уж помирает. Вот тебе сказочка, врач заболел и помирает, ха-ха! Ничего, ничего… Пусть не волнуется, ему вредно, уж мы народ полечим как следует. И не будет больше этого, как там оно называлось-то? — Монополизации? — Точно. О, Властелин камня, пошли удачи нам и нашим добрым делам! И Властелин камня, разобрав толк их грубых слов, действительно наслал на них волну благоденствия — и теперь, во веки веков, пока тление не развеяло бы и не начало новую эпоху, кости этих предприимчивых тупиц остались покоиться среди свежей травы, девственно чистой и готовой излечить кого угодно, кто не был туп, злобен и кого не коснулись когтя голодного зверя.Блаженство спокойствия иссякло. Для Моракса природа была полна только отвратительно тошнотворными запахами да любопытным мясцом, рыскающим среди кустов. Он тронулся в город, в свою обитель, в свой мраморный грот, где забылся умиротворенным сном. Для него это было не удивительно — с набитым животом всегда сладко спится. Проснувшись, Чжун Ли возликовал: после приятной дремы он встретил утро, и утро это обязательно перетечет в день, день плавно станет вечером, впитает пришедшие с неба сумерки, и его бренное тело вновь окажется в нежных руках… Они выяснят все недомолвки и устранят любые сложности — уж Чжун Ли готов сражаться за что-то, что ему дорого. День прошел в приятных хлопотах о найденных камнях. Чжун Ли любовно разложил их и отполировал, рассмотрел как следует, прикасаясь к ним как к новорожденным детям. Все его предприятие было рождено недавним воспоминанием: долго-долго помышляя о свидании с лекарем, он вдруг припомнил, как обещал одну исследовательскую работу, и принялся перебирать свои камни и думать о том, что можно изложить без опаски выдать свое всезнание… Но долго терпеть взаперти Чжун Ли не смог, и только небо потеплело от света накренившегося солнца, он вышел из дома. И все сложилось именно так, как он представил, разве что некоторые люди слишком долго задерживали на нем взгляд, если хотели поздороваться. Милая Гань Юй, склонив голову, восхищенно замерла и как будто забыла сказать «здравствуйте». Она, наверное, так бы и осталась стоять истуканом, завороженная внутренней идеей, связанной с Чжун Ли, если бы он не поздоровался с ней первой. Ее тушевание не показалось старому другу чем-то удивительным, Чжун Ли только и улыбнулся ей. Выражение ее девического лица потеряло радость, но обрело негу, более глубокую, чем посредственное человечье удовольствие, словно мысль, владевшая ее разумом уже какое-то время, разбудило в ней тоску по прошлому, и она отчаянно дробила свою память, расширяла те фрагменты, которые имела, чтобы только очутиться подле истинного воплощения справедливости. Хижина Бубу стояла непоколебимая, однако для Чжун Ли что-то все же приобрело изменение. Сколько он ни смотрел, не мог найти разгадку, потому что всю голову заполнили мысли о хозяине. Того и гляди, из ушей полилось бы, если б почтенный господин не взял себя в руки и не ступил внутрь.Он подметил первую перемену — легкие газовые занавеси исчезли. В какой же день?.. — Добрый вечер, господин Чжун Ли, — сказал травник Гуй. Ему ответили вежливой улыбкой, и только. Чжун Ли сам прошел в процедурную пристройку, не нашедши там никого, кроме зажженного светильника. — Бай Чжу, ты здесь? — спросил он наугад, не поторопившись снять одежды, и тут же на него налетело нечто. Это нечто всполошило в нем всю душу, все великолепие, которое может скрывать вечный дух. Ощутив объятия на шее, Чжун Ли немедленно, словно по выученной команде, обвил крепкими руками то, что врезалось в его грудь с целью приласкаться. — Чжун Ли! Душистое масло и травянистый шлейф, учащенное дыхание, самый сладкий голос на свете — Чжун Ли, ощутив все это на себе, вместо воздуха стал вдыхать чистейшее счастье. Чудодейственное движение — и они уже приблизились, и наконец, испив горести разлуки, познали сладость поцелуя. Для Чжун Ли это не было бы преувеличением — во рту от приторности скопилась слюна, которой Бай Чжу не побрезговал. Его требовательность, напитанная тоской, действовала на Чжун Ли умопомрачительно. Еще секунда — и он тронулся бы рассудком. — Как же я соскучился, — уверил тихий шепот Бай Чжу, а его движения возбудили в душе Чжун Ли все сладостное и хрупкое. — Ты в порядке? Ты здоров? — слегка отстранившись, чтобы бросить взгляд, Чжун Ли ощутил несколько приливов восторга на своем мозге. Бай Чжу был бледен, как обычно, но губы его, изласканные и похабно покрасневшие, соблазняли в натуре любого существа, будь то божество или глиняный истукан, нечто волнующее и даже смущающее. — Теперь все в порядке, — в суматохе и сумбуре для Чжун Ли было ясно лишь одно — Бай Чжу льнул к нему и тянулся за новым поцелуем. И Чжун Ли с радостью поддался на его маленькие очаровательные уловки. — Почему ты пропал? Ни весточки, ни словечка, я так волновался, — заворчал Чжун Ли, разнеженный внезапной и желанной близостью. — Прости, мой дорогой, прости меня, — взгляд Бай Чжу, ослепительный и пронзительный, поразил Чжун Ли своей нежностью. Если бы только он мог видеть, с какой любовью сам смотрел на доктора! — Я не злюсь, — тут же уверил его Чжун Ли, — но скажи, что происходит? — Все скажу, пойдем со мной, — хитро и нагло, с присущей ему скрытой заискивающей манерой, Бай Чжу без проблем увлек Чжун Ли за руки в комнату, которую использовал, если приходилось ночевать в аптеке. Сладостный аромат продолжал дурманить голову Чжун Ли, но это было ничто в сравнении с тем, как прекрасно выглядел Бай Чжу: живой, целый и здоровый. Он тянул Чжун Ли в кровать, отбросив с нее невзрачное покрывало. Все было как в бреду. Распахнутые губы, едва-едва припухшие, с порозовевшими тонкими линиями на них; сверкающие глаза, в каждом блике которых Чжун Ли мог увидеть что-то более лучезарное, чем первый рассвет в истории; его руки, вылепленные из нефрита шедевры творения тех божеств, которых Чжун Ли уже никогда не увидит, потому как он уже решил — отринуть божественность за ненадобностью и принять зов плоти. — Я так тебя люблю, — это вырвалось из Чжун Ли прежде, чем он сумел понять, как звучит его голос. И как звучит эта фраза! Бай Чжу остался после этого признания в полном восторге. Вся активность его возросла, и он ластился и ластился, ластился и ластился. — Иди ко мне, — доктор полностью опустился на кровать и лежал на ней, точно приготовленный вовремя десерт — соблазнительный и горячий. — Ты хочешь?.. — невпопад удивился Чжун Ли, стоя на краю пропасти. — Я правда ужасно соскучился. Мы потеряли столько времени, — прищурив глаза и на время избавив Чжун Ли от обличающего золотого взгляда, Бай Чжу точно изнемогал. — Я жутко хочу. И Чжун Ли хотел, до ужаса, до нервной дрожи в мышцах хотел! Один нюанс, один неосторожный казус: как оголить тело перед лекарем, имея на коже отвратительную чешую?