Круг

Уже показались водоемы около старой верфи. Максим сказал, что нужно разработать хоть не план спасения, но план поддержки родного альма-матер. «Максим, какие проекты, какие планы, это глупо, тем более, если уже есть официальный приказ. Нам себя бы спасти. Вдруг, это вообще дезинформация.» — сказала Анна. Двери автобуса открылись и мы вышли на пыльной остановке около берега. «Нам ещё нужно обогнуть это озеро, и будем на месте."–вовремя подметил Максим. С легкостью преодолев это расстояние, я увидел строение на сваях, напоминавшее сарай: горбыль, уже серый от времени, составлял стены, шифером была сделана кровля, узорчатое окно по старой моде украшало этот островок серости в практически безмолвной зелено-глубокой воде. Войдя, я был поражен тем, что комната была практически пуста: пять старых пуфов, большая фотография выпускников 9 класса с зачинателями школы, уже глубокими стариками. К низу от окна был виден плоская полка, которая раньше использовалась под обувь у большей части её владельцев. «Мне стыдно перед ними.» — Максим резко встал с пуфа и тыкая пальцем в фото, тихо произнес. «Как мы могли. Зря нас называли умными. Не понимали ничего на протяжении десяти лет. Надо раньше было бежать с тонущего корабля, пока не вросли в него.» — громко и осуждающе продолжил он. «С тонущего корабля бегут только крысы.» — резко возразила Анна. «Мосты горели уже давно, с девяностых годов, когда они думали, что находятся на пике успеха, на самом деле начинали движение вниз. Сейчас же огонь буквально уже под ногами, и они только его заметили. «– продолжила Анна. «К чему теперь твоя демагогия.» — едко сказал он. «Почему вы так переживаете? В следующем году 11 класс, экзамены, и все, вы уже не ученики этой школы.» — сказал я, ничего не подозревая. «Тебе, блоха, не понять естественно.» — сказал он. «Максим, хватит.» — перебила Анна его, прежде погруженная в раздумья. «Почему я блоха?»–спросил я. «По школам всю жизнь прыгаешь, тебе уж все чувства мутны, пережиты, пресны, а привязанность, моя и Анны, это просто смех, оттого ты и блоха.» — ответил он. Отчасти Максим был прав. Я не стал продолжать спор, ибо видел, что его нервы полностью расстроены. «Давайте расходиться.» — сказал я, несмотря на то, что было всего 18:00. «Ты прав. В уединении мы меньше нанесём душевных ран и себе и другим. И ты, Аня, тоже уходи. И без вопросов.» — сказал Максим. «Хорошо.» — ответила она. Мы вышли из его берлоги и намеренно поехали на разных автобусах, мне пришлось немного подождать даже, хотя на нам было по пути. Я приехал домой, вымыл руки, упал на кровать. В голове тем временем теснились мысли. Ведь я действительно циник, я ничего не понимаю в чувствах и любви, живу моментом, не могу считывать какие-то мотивы между строк, энергии. О боже, на сколько я туп в своем стремлении достать до них. Живи бы спокойно на своей орбите — нет, хочется чего-то искать, разрывать гравитацию, лететь к манящей сильной планете. И не задумываешься, вдруг это черная дыра. А осознать то это можно лишь на последних секундах жизни. Вот в чем загвоздка. Я впал в глубокий сон и проспал так всю ночь. К сожалению, время одинаково для всех, поэтому и Анне и Максиму пришлось провести этот вечер по одиночке. Анна вышла из автобуса и быстрым шагом двигалась в сторону своего шалаша. С силой отворив дверь, она вошла внутрь, взяла гитару, расположилась на лавке, начала петь собственную песню: «Мы и сейчас горим, Но если б нас СЛУШАЛИ, Вверх бы летели, не были бездушными. И загорались в зените зари. Жизнь и искусство стали вселенными Жаль что уже, уже параллельными. Всё что нашли, что искали мы Всё оказалось увы лишь туманами. Да, я сейчас пропущу математику. Да, это все всего лишь романтика Мысли, которые нужно забыть. Чувства должны были остыть. Шансы давались Но мы упускали их Такими остались Но трудно жить в мире немых. Мир одинаков, Менялись лишь роли. И не найдём мы те явки, пароли В мире ничтожных знаков И тупых цифр. Сколько нам врали И все понимали мы. Так, не играя, уже проиграли. СКОЛЬКО ЖЕ МОЖНО ОТДАВАТЬ СЕБЯ ВЗАЙМЫ?» Иногда из ее глаз катились слезы, голос прерывался звучным всхлипыванием, но затем она утирала их платком, и продолжала петь свою шарманку до поздней ночи. Так она и уснула с гитарой с мокрыми от слез волосами. Максим кое-как добрался от верфи до дома, на попутных автобусах, час шел пешком. Выпил кофе, посмотрел фильм на 2 часа. Максим — это единственный человек, кого не терзали мысли сегодня. Затем он вошел в ванную за тем, чтобы принять вечерний душ. Отрегулировав воду и поставив любимую музыку в водонепроницаемой колонке, которая стояла за стенками душевой, пытался расслабится, как вдруг водопроводная вода перехватила контроль над собой у автоматики и воли Максима, напор резко увеличился, душевую лейку буквально выбило из его рук, вода стала непомерно горячей, и этот монстр, эта стихия обрушилась на его широкую спину. Он пытался выключить ее, но ничто не получалось, выпрыгнул из ванной — вода начала затапливать комнату, запер дверь, прошёл в кухню, примерно то же творилось и с краном, предназначенным для мытья посуды. Выход был только один — отключить водоснабжение дома на станции водоподготовки в подвале его панельной девятиэтажки. Не чувствуя боли и холода (он оставался в одних шортах, которые поспешно надел, выходя из квартиры) мигом спустился в подвал и с ужасом понял, что вода абсолютно неуправляема. Нижний узел станции уже был разрушен катастрофической силой, стрелка барометра ежесекундно билась из стороны в сторону, а само реле давления, казалось, сейчас сорвёт, ибо изо всех щелей его резьбы струями били потоки какой-то уже мутной воды. Подвал затапливало и у него оставалось около десяти минут, чтобы спасти соседей и выжить самому. В потемках он нащупал основной шаровой кран на трубе большого диаметра. Хоть он был всего десятиклассник и понятия не имел в сантехнике, но животный инстинкт говорил, что крутить нужно именно этот вентиль. Он слабо поддавался, так как был уже стар и ржав, каждый рывок Максима давался ценой неимоверных физических усилий, и вот, вот, уже примерно на четверть кран был закрыт. У него темнело в глазах, ноги уже подкашивались, но тело еще было под контролем — уже больше половины. Все. Вода перекрыта. Он судорожно улыбнулся, уровень адреналина и кортизола стал падать в его крови, адская боль прошибла его тело — на руках от силы, содержащейся в них, была содрана кожа, а на спине уже начали проявляться волдыри ожогов, которыми наградил его душ. Вода стремительно уходила и была уже где-то по колено ему, он потерял сознание и рухнул на мокрые и ржавые трубы станции. А дом, за который шла отчаянная борьба, тем временем спокойно спал. По странному стечению обстоятельств шум воды, выливавшейся из всех кранов, не разбудил ни одного человека в девятиэтажке. Родителей у Максима не было — отец ещё в молодости бросил мать и никогда не видел сына, она воспитывала его вместе с бабушкой, денег постоянно не хватало. Мать, не смотря на то, что имела высшее образование, и в красном дипломе ее гордо красовалась надпись «химик-агроном», сулившая многотысячные оклады, была вынуждена каждые полгода ехать на добычу сырья в Западную Сибирь. Между вахтами она работала уборщицей в мясном магазине, получая сущие копейки за свой неблагодарный труд. Когда ему было двенадцать, во время очередной вахты перестала выходить на связь, а через три месяца бабушке — Стрельниковой Тамаре Семеновне, пришло письмо о том, что «Стрельникова Светлана Ильинична без вести пропала.» Бабушка тяжело душевно заболела, и до сих пор лечится от посттравматического стрессового расстройства. Нейролептики и антипсихотики делают ее отрешенной от этого мира, но вопреки этому ей удалось доказать свою дееспособность в суде и оформить опекунство над Максимом на себя. В тот вечер ее не было дома: она была в больнице из-за гипертонии, на следующее утро Максим хотел навестить ее. Максу было уже 18, он мог позаботиться о себе сам. Его нашла в промокшем насквозь подвале старшая по подъезду — Шварц Николь Алексеевна, спустившись на станцию из-за обнаруженных утром луж в квартире. Она пока не понимала, что произошло в эту ночь, но отчётливо знала, этот мальчик спас ей жизнь. Она стояла в оцепенении, хотя состояние Максима ухудшалось с каждым часом из-за переохлаждения: ведь он провалялся целую ночь около остывающей воды на холодных и пустых трубах, весь абсолютно вымок. Через пять минут она взяла себя в руки и позвонила в «Скорую», а затем и в аварийную службу Горводоканала. «Максим, не умирай, я тебя прошу, Тамара Семеновна этого не переживет.» — твердила как мантру Николь Алексеевна. Бригада врачей приехала через тридцать минут. «Возраст, ФИО, паспортные данные, полис. " — сухо спросил фельдшер. «Сейчас… 18 лет, Стрельников Максим Борисович, вот паспорт, вот полис. " — сбивчиво говорила Николь Алексеевна, успевшая сходить за документами в открытую настежь квартиру Стрельниковых. «Низкие жизненные показатели… Только б успеть его довезти. Быстрей грузим и поехали» — сказала врач. Николь Алексеевна поехала с ним, вызвав дожидаться аварийную службу горводоканала Маргариту Вадимовну Дмитриеву, учительницу начальных классов, подругу-соседку Николь Алексеевны. Маргарита Вадимовна сообщила Анне о случившемся, потом Аня позвонила мне. Мы вошли в приёмное отделение и увидели на лавке Николь Алексеевну. «Как он?» — спросила Анна. «Пока плохо. Сегодняшняя ночь покажет. Тамаре Семеновне я ничего не сообщала.» — ответила Николь Алексеевна. «Вы идите домой, он в реанимации, вас все равно не пустят. Дайте свои телефонные номера, чтоб с вами могли связаться в случае изменения его состояния. " — добавила Николь Алексеевна. " Позвонят? " — спросила Анна. " Должны. Я договорилась.» — ответила Николь Алексеевна. Мы дали свои телефоны нужной медсестре и пешком пошли домой, несмотря на крупный и холодный дождь. " Почему именно он? За что? " — прокричала Анна в пустоту. «Все началось с той заметки в городской газете… А ведь Нина Карловна, наша первая директриса, говорила, что эта статейка будет губительной не только для школы, но и для всех нас. Как всегда, сбывается. " — сказала она. " Какая заметка в газете? Какое пророчество? О чём ты вообще? " — спросил Я. «Нина Карловна. Она не совсем обычная старушка. С молодости у нее есть дар провидения, который она получила по наследству. Всю жизнь она боялась его, и свои предсказания давала в виде намёков, изрекавшихся в философских беседах. Только к старости она перестала стесняться этого, стала говорить открыто. Год назад в одной городской газете вышла статья «Уголок СССР в современном городе», в которой наша школа была показана очень узко: будто мы храним верность только традициям СССР, а это не так, но достаточно лестно вцелом смотрелась эта колонка. Многие после ее публикации желали перевести или привести в школу своего ребёнка. Некоторые из учителей считали, что статья заказная, а автором её является наш нынешний директор. Действительно, дух школы от этих расколов меж всеми стал слабеть, атмосфера вскоре стала самой обычной школьной. Больше запретов, меньше демократии. Школа на самом деле стала филиалом советской, но однако, с гипертрофией ее отрицательных черт. Мы сами стали более скрытными, недоверчивыми, дружных классов практически не осталось — от этого пустили свои корни в уже слабый фундамент добра насилие и дедовщина. К нам часто стали наведываться инспекторы ПДН, стобалльников ЕГЭ совсем не осталось. Меня это коснулось в меньшей степени. Как говорит Нина Карловна– начало конца. А сейчас — конец конца — судьба школы неясна. " — тихим голосом говорила Анна. " Интересная у вас, однако, жизнь. " — сказал я. " Грустно. Ничего интересного. " — ответила она мне. Мы уже практически дошли до наших квартир в девятом часу вечера. Погода резко переменилась, небо очистилось, и на смену плотному ливню вышел прозрачный закат. Около +16, нежное золотое солнце охватывало наши мокрые от дождя лица. Ветра не было: ни одна соломинка не смела колыхаться. Природа ликовала, подчиняясь своим законам. Это солнце, эта радость насквозь прошибала расстроенные нервы, но в тайне от всех лечила душу. Она была особенно красива в эти минуты, я не скрывая любовался ею. «Мы должны пережить этот прекрасный и безоблачный вечер вместе.» — сказал я. «Друг при смерти, и ты так плоско пытаешься флиртовать со мной. Это непростительно.» — отрезала она. «Ты что. Я знаю, тчо ты нуждаешься в поддержке.» –сказал я. «Ты не можешь знать, что мне нужно в эту минуту. Может быть, тебя не не видеть. Может быть убежать далеко отсюда куда-нибудь в поле и забыться там в абсолютном одиночестве, без тебя, музыки, книг и Интернета. " — сказала она. " Твоё право. " — сказал я и быстрее пошёл к своему дому. Моя репутация была испорчена окончательно. Я был так неосторожен сегодня. Действительно, это выглядело как приглашение на свидание. Никудышный психолог. Всё-таки годы избегания людей дают о себе знать. Я не хотел. Или, может быть, я на самом деле хочу быть с ней. Боже, как я ничтожен и глуп. Не лучше гопника на жигулях в штанах с тремя полосками. Как я мог. Теперь я не могу к ней даже подойти, взять ее за руку. Я разрушил зыбкую дружескую связь, обжег её душу вновь. Хотел помочь — оставил новые раны. Мне уже не важно, что она подумает обо мне. Я хочу, чтобы она была счастлива. Она быстро удалялась от меня в сторону своего дома. Глаза ее были похожи на сверкающие лазеры, пронзающие все тело при встрече с ними. Она не плакала. Ей было жалко потраченного времени на меня. «Доверилась, открыла свою душу какому-то невежде, который даже мне внешне не нравится. Все таки Максим — это единственная успешная любовная история. Это было больше, чем любовь. Мы растворялись друг в друге и просто побоялись растворится полностью. А часть души мы все-таки расплавили. Он на грани жизни и смерти, и мной овладевает какая-то ужасная усталость. А он, это дело решенное. Мне противно быть с ним, по крайней мере пока. Надеюсь, мы сможем общаться втроем. Я пока оставлю эту возможность. «– написала Анна в дневнике, придя домой. Дни шли, ни мне, ни Анне никто не звонил. Об ней не было никаких новостей, я ее даже не видел на улице, а прийти к ней в гости я боялся из-за того, что я натворил. С Анной в последнее время твориться что-то странное. Посередине дня может упасть в обморок, энергии совсем нет. Это встревоженное сообщение отправила мама Анны своей подруге, и по совместительству, врачу — терапевту. Анна была в своей комнате, как обычно сидела за широким столом, на котором царил творческий беспорядок. Меланхолия и бессилие медленно, но верно овладевали ей. Через 10 минут она уже полностью погрузилась в эту глотающую темноту, в которой растворялось даже время. Из рук лились реками об пол жизненные силы, тускло болела голова, трудно было даже встать. Она впала в безвременье силы, в котором пробыла аж целых три часа. Она все бежала куда-то в этих кошмарных полубредовых снах, видела его фантом, сгусток энергии, который мигал, как кончающая свою жизнь лампочка, и невозможно было установить с ним какую-либо связь, лик Максима пропадал с ее радаров. Вот он потух уже на 3 минуты.Врачи тем временем боролись за его жизнь, делали все реанимационные мероприятия, ведь уже 3 минуты его сердце не билось, он уже как 3 минуты клинически мертв. Анна уже пропадала: из вечной черноты она проваливалась, летела за его душой в непостижимую глубину, в объятия смерти. Но вдруг падение остановилось, она провела связь с ним. Он жив. Его сердце снова бьётся. Вдруг проблеск слабого сознания — она очнулась, но была еще абсолютно бледна. «Что это со мной. Будто бы у моих тела и души перехватили управление. Темнота, пустота, обратная сторона этого мира всегда были моими верными друзьями. Это была игра. В которую я с детским упоением играла, ставя на кон все. Я оступилась и теперь лечу в бездну, получая «приветы» из других миров, метафизическое влияние которых никто не может доказать, дак почему его ощущаю я? Если это ему помогло, то хорошо. А если бы нет, то погибли бы оба. Господи, исцели меня от лукавого.» — прошептала она. Никогда никому она не расскажет о произошедшем, даже самому близкому другу — Максиму. Я удивился, когда она позвонила мне. «Привет. Тебе не звонили из больницы по поводу Максима?» — спросила она. «Нет. А что?» — ответил я. «Ничего. У меня предчувствие вчера было неладное. Сейчас все нормально.» — сказала она. «Тебя саму чуть в больницу не отправили, я слышал.» –сказал я. «Не отправили, и слава Богу. Меньше нужно подслушивать, и в самую последнюю очередь доверять слухам.» — сказала Анна. Мы так и не встретились в этот день. Я прожигал это время: праздно болтался по улицам допоздна, включая тяжелый рок в наушниках. В дни дождя играл в CS: Go, да в Симс 4, если первая стрелялка надоест. Анна провела эти дни в ожидании звонка. Даже в магазин выходила с телефоном. И через 5 дней этот звонок раздался. Максим пришел в сознание и был вскоре переведен в общую палату. Ожоговое отделение напоминало ужасную кунсткамеру страданий. Это одно из отделений, которое очень сильно действовало на меня. Анне же было безразлично, ее обстановка никак не пугала, она двигалась к своей цели — встречи с Максимом, и ничто не могло ей помешать. Он лежал на животе — спина еще не зажила. «Как ты?» — спросил я. «Не видишь? Еще как минимум две недели здесь валяться.» — ответил он. «У вас жизнь, наверное, кипит и без меня.» — спросил он нас. «Нет. Будто бы из окружности выдернули элемент, и она перестала держаться и взаимодействовать. Пока ты здесь, время не бежит, а останавливается, с каждым часом замедляя свой ход.» — ответила Анна. «Иногда мне кажется, что человек далеко не венец природы, просто сгусток какой-то осязаемой материи. Все наши споры и мнения, кажущиеся значительными, представляют собой лишь «моську», лающую на Вселенную со своими традициями и законами — великого «слона». Да, «моська» против «слона» ничего не может предпринять, но однако накаляет общую атмосферу вокруг, а она уже неблаготворно воздействует на «слона». Естественно, «слон», будучи раздраженным «моськой», не ответит ей тем же, а задаст один вопрос в этот бесконечный мир: «Почему такие «моськи» остаются без наказания?» Рев «слона» отразится от Земли, Сатурна, Венеры, других планет, и улетит в Космос, а потом, в виде кармы, через много лет, может быть уже потомкам «моськи» придётся принять наказание за её деяния. Единственный способ порвать эту цепь, тянущуюся уже миллионы лет, — это перестать творить зло, желать зла другим, разводить сплетни, кончить, наконец, сетовать на жизнь и завидовать другим, принять свой удел, каким бы он не был. Жаль, что я это понял слишком поздно.» — долго говорил Максим. «Отчего такие грустные мысли, бросай свой пессимизм.» — сказала Анна. «Это не пессимизм, это реальность. У меня скоро процедуры.» — сказал Максим. «Хорошо, придем завтра чуть раньше.» — сказали мы вместе.