Особое блюдо – ты

      До момента, как Дилюк придёт в сознание, остаётся где-то тридцать минут.       Кэйа тащит под мышки тело своего некогда брата. Намокшая ткань сюртука оставляет за собой разводы на грязном паркете, которые ведут вплоть до спальни. Без сил Кэйа отпускает свою ношу обратно на пол. Усталость и сонливость начинают наваливаться на него – это заканчивается действие героина. Ему необходимо догнаться, но он лишь раздражительно отгоняет эту соблазнительную мысль – ещё рано.       Вместе с сознанием Дилюка погас и яркий огонёк, что освещал мрачное жилище. Может пнуть братца, а там и смотри чего вспыхнет? Тупая идея. Вся идея Кэйи изначально охуенно тупая, но уж если начал, то отступать поздно. Свет же и огонь ему нужны банально потому, что в темноте даже тела на полу нихера не видно.       Лениво капитан направляется по наитию в сторону кухни. В верхнем шкафчике должны быть спички и свечи – то, что надо. Зажёгши на кухне свечу и прихватив с собой ещё парочку, Кэйа возвращается в свою спальню. Дилюк всё также без сознания лежит на том же месте. Можно начинать.       Кое-как нелёгкое тело закидывают на расправленную кровать: постельное бельё всё равно давно не меняли – можно не бояться запачкать. Но от мокрой и испачканной одежды всё же надо избавиться, по крайней мере, от этого тяжёлого сюртука, рукав которого даже не закатаешь. Кэйе нужна кожа этих бледных рук этой ночью, а лишняя ткань ему ни к чему.       Он избавляется от этого наверно охренительно дорогого сюртука, кинув его в пыльный угол. На минуту Кэйа задерживает взгляд на расслабленном лице Дилюка, залипает на мокрой красно-рыжей прядке, прилипшей к щеке, но отгоняет наваждение. Затем он пытается задрать рукав чёрной рубашки, но манжет слишком узкий даже с расстёгнутой запонкой – рукав приподнимается только до середины предплечья. И когда Дилюк успел так подкачать руки? Не зря он носится ночами как угорелый со своей дубиной, а не мечом. Ну, Кэйа вовсе не собирался раздевать его полностью, но, видимо, по-другому никак.       Если кто-нибудь когда-нибудь думал, что у Кэйи мудрёная капитанская форма с кучей непонятных элементов, то вы не правы. Вы когда-нибудь пробовали раздеть Дилюка? Конечно, нет. Он же весь такой недотрога, недоступный. Так вот, слоёв, элементов и вычурных аксессуаров на винном магнате просто до-ху-я. Что же, на то он и самый богатый человек в Мондштадте. Поэтому все эти ремешки, запонки, платки, шелка и прочая фешенебельность – всё это несомненно пиздецки дорогое. Можно свиснуть пару вещиц и продать безумным фанаткам, а более ценное ювелирам. На вырученные деньги можно закупить столько дури, что обдолбаешься по самоё не балуй. И это тоже очередная тупая идея в голове Кэйи, которую он на всякий случай заносит в свой мысленный блокнотик.       Когда капитан кое-как справляется со всей этой помпезной мишурой, он наконец расстёгивает чуть подрагивающими пальцами пуговицы чёрной рубашки. Когда же и с последним элементом одежды он справляется, то устало вытирает ладонью выступивший на лбу пот. Вставая с кровати, Кэйа вздыхает, потому что на этом дело ещё не закончено.       Прихватив с собой свечу, он направляется в сторону кладовой, где должен лежать моток крепкой верёвки. По пробуждению Дилюк навряд ли будет очень доволен и открыт к общению, и уж подавно он не будет смиренно сидеть на месте, позволяя вершить над собой задуманное. Немного старой доброй верёвки, скрепляющей конечности, всё всегда упрощает.       По возвращении Кэйа торопливо укладывает Дилюка поудобнее на кровати. Бледные руки он привязывает надёжно к крепкому дубовому изголовью – сломать и вырваться не должен. Немного подумав, отрезает остаток верёвки и привязывает ноги уже к изножью кровати. Результатом своих трудов капитан доволен. Пара последних штрихов: пакетик дури, ложка и стеклянный шприц. Теперь второй участник их маленького представления ни для кого может выходить на сцену.       Однако Дилюк продолжает лежать как ни в чём не бывало: на лице и мускул по-прежнему не дрогнул. Значит Кэйа поможет братишке очнуться.       Пара шлепков по щекам не приводят парня в сознание. Ладно, есть и другой способ. Кэйа садится на край кровати, а в руках у него появляется ледяной кубик. Лёд, который создаёт Крио Глаз Бога, очень холодный, намного холоднее того, что покрывает дороги и реки зимой. Своего хозяина лёд не обжигает, но капитан всё равно чувствует приятный холодок под пальцами. Он опускает кубик на бледную щёку и спускается плавно на голую шею. Дойдя до кадыка, Кэйа видит, как резко взлетают пушистые ресницы и ползут на лоб тёмно-рыжие брови.       Дилюк смотрит на него сперва с непониманием, удивлением, но им моментально на смену приходит злость, даже ярость.       – Что за хуйня, Кэйа?! – кричит Дилюк.       Он пытается резко подняться, но у него это не получается: ноги и руки крепко привязаны.       – Ублюдок, ты что творишь?! Отвяжи меня немедленно! Совсем ебанулся?       Дилюк дёргает конечностями; кровать жалобно скрипит, но терпит. Внезапно злобный взгляд обращает внимание на оголённый торс.       – И почему я, блять, раздет?!       – Тише-тише, – улыбается Кэйа. – Давно я не слышал, чтобы ты так много сквернословил. Как некрасиво, мастер Дилюк! Ах, слышали бы только тебя сейчас твои поклонницы, какой ты у нас невоспитанный!       – Спрашиваю ещё раз: что это за хуйня? – рычит Дилюк.       – Сейчас узнаешь, – шепчет безумно ему на ухо капитан.       До осуществления второй стадии замысла остаётся тринадцать минут.       Кэйа подрывается с кровати, а в глазу сверкают искорки одержимости, пляшут демоны помешательства. В предвкушении он подходит к столу у зашторенного окна, где разложил свои инструменты для инъекции истинного счастья. Ведь счастьем принято делиться, не так ли?       Волшебный порошок сыпется на ложечку с лужицей воды. Плотной иглой стеклянного шприца капитан кавалерии перемешивает содержимое: сегодня они поскачут на белой лошадке. Аккуратно Кэйа подносит ложечку над зажжённой свечой и ждёт, пока не закипит дивная эссенция.       – Братишка Кэйа сварит для тебя кое-что особое, – поёт он.       – Что ты там делаешь? Что ты задумал? – нервничает Дилюк, не прекращая попытки вырваться из верёвок.       – Терпение, мой хороший, терпение, – Кэйа продолжает напевать, набирая растворившуюся живую и мёртвую воду в полость шприца.       Танцующей походкой капитан подходит к кровати: ему весело от своей идеи, а ещё остатки героина из последних сил щекочут его рецепторы радости в воспалённом мозгу от предвкушения скорой вмазки. Только сейчас сопротивляющийся парень замечает в смугло-бледных руках подозрительный шприц.       – Кэйа, ублюдок, что ты собираешься сделать?! – Дилюк начинает изо всех сил извиваться на кровати. – Только посмей! Только попробуй! – кричит он в панике. – Ты об этом пожалеешь! Слышишь меня? Клянусь, ты об этом пожалеешь, проклятое отродье!       Кэйа не пожалеет: его мозг разучился жалеть. С состраданием же у него всегда были проблемы. Он лишь усаживается на разведённые дёргающиеся бёдра, сильнее придавливая тело парня под ним.       – Одумайся, – пытается воззвать к его рассудку Дилюк. Это глупо.       Но всё же это заставляет что-то щёлкнуть в голове капитана, только не совсем этого ожидает Дилюк.       – Знаешь, прежде чем угощать гостей, надо же и самому попробовать блюдо, ведь так?       Дилюк даже сопротивляться перестаёт, когда видит, как Кэйа подносит иглу шприца к локтевой ямке. Вены на сгибе локтя у Кэйи находятся близко к коже, отдают синевой и украшены маленькими следами от инъекций, но он и без всего этого помнит каждое движение до момента соединения иглы с плотью. Со знанием дела он вгоняет под кожу иглу, немного отсасывая поршнем кровь, а затем пуская дурь по вене. Приход его накрывает прямо «на игле».       Со шприцом в вене Кэйа откидывает голову назад и довольно стонет. Как же это охуенно. Видимый глаз закатывается от блаженства. Как же ему хорошо. Он качается на волнах тепла, усталость заменяется расслабленностью, и он чувствует, как собираются все его кости, суставы, мышцы, вены в одно целое. А он центр этого всего и начало. И это есть кайф.       Пока Кэйа постигает Вселенную, Дилюк молится, чтобы тот сдох от этого, надеется, что это самый страшный яд. Как же он прав, что даже не представляет.       – Ты там сдох? – интересуется красноволосый.       Через толщу воды голос достигает Кэйи, возвращает его к реальности, и он отвечает:       – Нет, я ожил.       Медленно Кэйа наклоняется к Дилюку, который совсем не ожидает подобного, и счастливо трётся о гладкую щёку.       – Ты сошёл с ума, – произносит Дилюк.       – Тебе тоже стоит попробовать, – мурлычет Кэйа на ухо. – Здесь нет боли, здесь нет страданий, нет сожалений и нет плохих воспоминаний, – продолжает он ластиться.       Ласка прекращается также внезапно, как и началась. Капитан легко вскакивает с нагретых бёдер и порхает обратно к столу. Дилюк не дурак – он сразу догоняет, что собирается сделать его небратец, и начинает кричать этому психу, сопротивляться, но всё напрасно. Он только сдирает запястья, обвитые верёвками, в кровь. А Кэйа лишь готовит новую порцию своего особого блюда и его сейчас не ебёт ничего в этом мире.       Варево булькает в кастрюльке – значит пора снимать с огня. Затем даём немножко остыть, подготавливаем посуду, наливаем в тарелку – и кушать подано. Разве он не гостеприимный хозяин?       – Я тебе этого никогда не прощу. Ничего никогда тебе не прощу, – обречено шипит Дилюк.       Безумец приближается к нему с наполненным шприцом и ему не сбежать: Глаз Бога отобрали, руки и ноги надёжно связанны – он в ловушке.       – А сейчас доктор Кэйа пропишет тебе укольчик счастья, – даже не обращает внимания на сказанное.       – Прописать бы тебе в рожу, может хоть что-нибудь внутри встанет на место, если там ещё что-то осталось.       Кэйа опускается обратно на уже облюбованное место, а шприц кладёт на кровать за спину. Он разрезает ледяным осколком верёвку на правой руке своего пленника. Дилюк хочет этим воспользоваться, нанести удар, сделать хоть что-то, но рука затекла и Кэйа оказывается быстрее. Капитан быстро дёргается вперёд, проезжает выше по бёдрам, садясь прямо на таз, и придавливает руку Дилюка весом левой ноги, а затем для уверенности фиксирует конечность в оковы льда – не убежать.       В комнате тишина. Дилюк уже не пытается кричать, угрожать, достучаться. Он не смирился, но что он может сейчас сделать? Рука скована обжигающе-холодным льдом, запястья изодраны до крови, а остальные конечности надежно обездвижены. Он и думать не мог, что когда-нибудь позволит дать себя загнать в ловушку. Не стоит недооценивать противника, особенно когда противник – поехавший Кэйа. Пока он ещё надеется и ждёт свой шанс.       Руки у Дилюка жилистые, с молочной кожей и крепкими мышцами – мечта наркомана. Даже жгут не нужен – коли, куда хочешь. Поэтому никаких шансов у Дилюка нет.       Кэйа не верил в любовь. Говорят, что любовь – это химия. Он верит в химию. И это – любовь. Теперь он созрел, чтобы делиться своей любовью. Как пылкий юноша своей первой возлюбленной, как самец в гоне течной самке, как заботливая мать маленькому чаду – так и он стремится дарить свою любовь.       Обтянутые полуперчатками пальцы оттягивают поршень шприца, чтобы всосать капельку крови из выступающей вены.       – Кэйа! – вскрикивает Дилюк, но уже поздно.       Большой палец надавливает на поршень, посылая любовь Кэйи по вене Дилюка. У любви есть шипы, у роз есть шипы, а у героина – иглы. На конце же героиновой иглы только счастье и кайф, поэтому эта любовь так обманчиво прекрасна. Потому что без неё в твоей жизни больше никогда не будет ни счастья, ни кайфа, как и самой жизни, только погоня за дозой.       Кэйа вынимает иглу из прокола, откладывает шприц и поднимает влюблённый взгляд на своего брата. В глазах Дилюка испуг, растерянность и сужающиеся зрачки.       – В первый раз ты можешь не понять всей сути, – предупреждает Кэйа. – Но ты же у нас такой особенный, одарённый, может и в этот раз окажешься лучшим. Я сначала не почувствовал, даже на второй раз было не очень. А вот на третий – ох, этот третий раз – я всё понял, и ты поймёшь.       Дилюк нихуя не понимает. Он чувствует внезапное тепло, ощущает, как исчезает боль в затылке и содранных запястьях. Паника в его сознании уменьшается, ослабевает, и веки наливаются тяжестью.       За его состоянием внимательно наблюдает Кэйа. Он замечает, как расслабляются напряжённые мышцы, дыхание выравнивается, как долго опускаются и поднимаются ресницы. Ну разве он не молодец? Успокоил своего братика, угостил конфеткой – точно молодец.       Медленно, как ласковый любовник, Кэйа наклоняется и обнимает руками голую спину, кладёт голову на свободное плечо. Ему тепло и Дилюк тоже такой тёплый, он наслаждается этим. Горячим дыханием шепчет он в шею:       – Как себя чувствуешь?       – Не знаю, – заторможенно признаётся Дилюк. Он хочет злиться, сопротивляться, но почему-то сил почти нет.       – М-м-м, – мычит и трётся носом о шею.       Кожа у Дилюка тоже такая тёплая, приятная, гладкая. Прикосновения к ней приносят несравнимое удовольствие, помноженное на сто в опьянённом мозгу. Кэйа лишь трётся, и трётся, и трётся, залипая от приятных ощущений. В его мире есть только удовольствие от ласковых касаний и фейерверк мыслей в голове. Кажется, что под кожей Дилюка спрятали горячие металлические шарики, а под его кожу вживили жадные магнитики, поэтому оторваться от молочного бархата выше его сил.       В порыве ласки Кэйа освобождает правую руку бывшего брата ото льда. Почувствовав свободу, Дилюк тут же пытается ею воспользоваться. Пусть он под героином, но он не под кайфом. Свободной рукой Дилюк пытается содрать с себя Кэйю, но тот буквально прирос к нему. Он больно тянет его за волосы, а тот лишь блаженно стонет, выгибая шею; царапает смуглую спину с выступающими позвонками до крови, колотит кулаком – ему всё равно. Только в какой-то момент слух улавливает тихое «ещё». Это безумие какое-то.       Опешив, Дилюк бросает это занятие, тянется правой рукой к связанной, дёргает верёвку, но ничего не получается. Кэйа предусмотрительно обязал руку бесчисленными кольцами обо все ближайшие перила спинки кровати, все элементы и отверстия, завязав последний узел у дальнего угла, до куда совсем не дотянуться, будучи прижатым тяжестью этого безумца.       Возможно от активных попыток выбраться, а, возможно, наступает время побочного эффекта наркотика, но Дилюка начинает тошнить. Он чувствует приближающуюся рвоту, тянется ладонью ко рту, рвотные спазмы нарастают. Почувствовав в последний момент неладное, Кэйа отстраняется и глупо смотрит, как Дилюк блюёт на собственную грудь; бездумно смотрит на жидкую массу, которая растекается по бледной коже и струйками сочится на постель.       – Ох, ну что же ты молчал! – недовольно упрекает капитан. – Ладно, сейчас мы это исправим, – вздыхает и поднимается с кровати.       Кэйа выходит из комнаты, чем тут же пытается воспользоваться Дилюк. Он прямо в собственной рвоте пытается снова освободить связанную руку, дёргается в крепких верёвках, рычит, кусает губы, исступлённо ругается, но ничего по-прежнему не выходит. Сдаваться не в стиле Дилюка. За этими отчаянными попытками его и застаёт вернувшийся Кэйа.       – Какой упёртый, – улыбается и смеётся ненормально.       В руках капитана металлический тазик и полотенце, которые ставят на подвинутую к кровати табуретку.       – Негоже самому Дилюку Рагнвиндру лежать заблёванным в гостях. Братишка Кэйа сейчас тебе поможет.       И братишка Кэйа сначала протирает сухим полотенцем рвотные массы с груди, а затем неожиданно выдёргивает из-под тела скомканное одеяло и простынь, оставляя на голом матрасе, потому что негоже Дилюку Рагнвиндру лежать на заблёванной постели тоже. Ком грязного белья летит куда-то в коридор через дверной проём спальни, ибо источает неприятный кислотный запах.       До наступления полного безумия остаётся тридцать минут.       Прохладное мокрое полотенце опускается на крепкую грудь. От неожиданности Дилюк вздрагивает и смотрит на капитана, а он смотрит в ответ, отстранённо улыбаясь. Влажная ткань нежно скользит по коже, убирает остатки и разводы. Полоская и отжимая полотенце, Кэйа аккуратно протирает грудь на несколько раз. На десятое повторение действия уже и не остаётся никаких следов, а он продолжает и продолжает оглаживать тканью грудь. Затем движения перемещаются на нижние рёбра, оглаживают верхние кубики напряжённого пресса, очерчивают каждую борозду между мышцами, спускаясь всё ниже. Дилюк не понимает происходящего, а когда чувствует прикосновения к выпирающем тазовым косточкам из-за съехавших брюк, то уже совсем ничего не понимает.       В наваждении, трансе, кайфе Кэйа ласкает молочную кожу сначала мокрым полотенцем, а затем уже и влажными пальцами водит по охлаждённой коже, рисует фантастические узоры, тактильные картины. Он залипает, влипает, встает, и член в тесных штанах тоже встает. Его уже давно ничего не возбуждает, кроме героина по вене: слишком плотно сидит. А тут возбуждается, заводится, дыхание учащается – он же говорил, что Дилюк особенный.       Стоя на коленях, Кэйа прикасается поцелуем к обнажённой коже. Губы порхают по стройному торсу, язык оставляет влажные дорожки на светлом бархате. Дилюк, выйдя из замешательства, стремится оттолкнуть неадекватного капитана свободной рукой, а тот каждый раз тянется обратно.       – Ты совсем ебанутый, – ругается рыжеволосый.       – Да, – выдыхает учащённым дыханием на покрывшуюся мурашками кожу.       У капитана давно не было секса, не было желания, но сейчас… сейчас он хочет попробовать. Интересно, каков секс под кайфом?       Губы исчезают с облизанной кожи, но расслабляться пока рано. Предчувствие чего-то нехорошего овладевает сознанием Дилюка, и он смотрит, сведя брови, на поднимающегося на ноги Кэйю.       – Я кое-что придумал, тебе понравится, – Дилюку уже не нравится. – Не скучай тут без меня, – Кэйа уже начинает разворачиваться, но вспоминает. – Я скоро вернусь, – перед уходом он примораживает толстым слоем льда правую руку к изголовью кровати.       Пленник остаётся снова один в комнате. Он в плену льда, пут и безумства бывшего брата. Что бы там Кэйа не задумал, Дилюк знает, что ему это не понравится. В который раз он безуспешно пытается вырваться, в который раз проклинает сумасшедшего капитана, в который пытается себя успокоить мечтами о каре за содеянное с ним.       Время в мрачной комнате не имеет хода, оно останавливается как в тот дождливый вечер, когда Кэйа перестал быть для Дилюка братом. В красно-рыжей голове только сожаление о занесённом тогда клинке, который так и не достиг цели. Предавший однажды – предатель навсегда. Лжец умеет только лгать, а павший человек только падать. Тот, кто зовётся Кэйей Альберихом, пал слишком низко и стремится утянуть за собой остальных. Дилюк много раз падал, но каждый раз поднимался, а из той ямы, куда пал его бывший брат, нет обратного пути.       Тусклые свечи чадят на небольшом столе, только они освещают мрак этого жилища. Алые глаза неотрывно следят за неуверенным пламенем. Если бы у него только не забрали Глаз Бога, если бы только он не повёлся на жалобные просьбы, если бы не повернулся спиной, – сожаления – всё, что у него сейчас остаётся. За сожалениями и мрачными думами пролетает оставшееся время недолгого покоя.       – Ну, что, скучал по мне? – вопрошает зашедший тихой поступью Кэйа.       – Никогда. Надеялся, что ты там помер от своей дури, – отвечает Дилюк, поворачивая голову на голос. Лучше бы он сам умер от остановки сердца, чем увидеть это.       На смуглом теле парня нет никакой одежды, кроме нижнего белья. А вот это самое нижнее бельё нихрена не прикрывает явное возбуждение. Ткань трусов обтягивает бесстыдно стояк, и парень совсем этого не стыдится.       – Только, блять, посмей подойти ко мне, ебанутый, – Дилюк никогда столько не матерился в своей жизни, как сегодня. Он вообще не любит использовать подобную речь, только если уж совсем в возбуждённом состоянии. Сегодняшнее состояние этого молодого джентльмена невъебенно хуёвое.       – Это я и собираюсь сделать, – улыбается и подходит к кровати.       Отчаянно пташка пытается зря метаться в клетке: крылышки и лапки её плотно связанны. Хитрый лис подкрадывается к добыче, обнажает клыки в безумном хищном оскале. Длинный язык проходит по белым клыкам в предвкушении, вязкая слюна стекает по глотке. Коротким и резким прыжком лис кидается на свою добычу. Надежда гаснет в круглых птичьих глазках.       По-лисьи Кэйа ластится к напряжённому бледному телу, по-животному трётся о бёдра, как будто бы уже совокупляется. Отросшие ногти оставляют царапины на тонкой коже. Пошлые постанывания срываются с тёмно-розовых губ. Все ощущения в одурманенной голове становятся ярче, сильнее, и ему не терпится попробовать испить эту чашу до конца.       – Руки убрал, ублюдок! – кричит Дилюк, когда чувствует жадные руки на ширинке своих штанов.       – Останови меня. Ой, ты же не можешь, – издевается Кэйа.       Дилюк не может, он нихуя не может в этой ситуации. Извиваться, дёргаться, кричать и ругаться – всё, что ему остаётся, и он пользуется этими последними возможностями на полную. Парень дёргается и вьётся в исступлении, срывает голос в проклятиях и угрозах, кусает от бессилия губы. Ничто из этого не может остановить одержимого капитана. Расстёгнутые брюки стягивают насколько могут позволить разведённые ноги, а за ними же и нижнее бельё. Длинные пальцы проходят по коже бёдер, сразу устремляясь к невозбуждённой плоти.       – Сука, Кэйа, не смей! Я переломаю все твои поганые пальцы! – в отчаянии кричит Дилюк.       Кэйе похуй. Обдолбанный капитан обхватывает пока ещё целыми пальцами вялый член, ласкает тёплой ладонью, гладит своей изящной блядской рукой. Он ждёт моментальной реакции, но она не наступает. Кэйа залипательно дрочит, кайфуя уже только от этого, но всё же это не совсем то, что он хочет. Наигравшись вдоволь рукой, он опускает голову между разведённых ног.       – Что за… – только успевает сказать Дилюк, прежде чем чувствует горячий язык на мягкой плоти.       «Это уже совсем пиздец», – так думает парень. Он пытается вырваться из полости блядского рта, но вместо этого получается, что только толкается навстречу. И это очень доставляет Кэйе, который запускает руку в трусы, начиная себе лениво надрачивать.       Мужская физиология любит подкидывать свинью. Банальная реакция мужского тела на внешний раздражитель. Рефлекторная эрекция от стимуляции. Против воли парня, но половой член всё же начинает наливаться кровью, увеличиваться и твердеть. Он кожей своего проклятого органа чувствует эту гадкую ухмылку на ласкающих его губах.       – Рад, что ты мне ответил, – отрываясь от дела, произносит Кэйа.       – За что? – только спрашивает обречённо Дилюк.       – Просто мне так хочется.       Да, Кэйе просто так хочется, просто ещё одна больная фантазия в истерзанном опиатами мозгу. Мимолётные желания, безумные идеи, лёгкое удовольствие – это почти ничем не отличается от его предыдущей жизни, но только теперь всё становится ярче. Поэтому он хочет сосать член некогда брата, а затем сделать совсем что-то неподобающее для родственников.       Капитан с неохотой отстраняется, чтобы снять ненужный и последний элемент одежды с себя, и пододвигается полностью голый между расставленных ног. Свои длинные пальчики он проталкивает себе в рот, начинает облизывать, довольно поглядывая из-под опущенных ресниц на бледнеющего Дилюка.       – Ты не посмеешь, – шипит пленник, предполагая самое худшее.       – Что не посмею? – вытаскивая влажные пальцы изо рта, интересуется Кэйа.       – Ты, сука, не посмеешь отыметь меня. Потому что потом я тебя отымею так…       Но припавший быстро к губам Кэйа не даёт закончить угрозу. Он обхватывает зубами нижнюю губу, оттягивая её, оставляет лёгкий укус.       – Ты думал, я собираюсь тебя трахнуть? – невинно спрашивает в самые губы. – Ох, не знал, что у тебя такие фантазии. Надо будет задуматься над этим в следующий раз. Пока же я хочу почувствовать твой крепкий член в своей заднице.       На это Дилюк не может найти слов. Где-то внутри он чувствует свалившийся камень с плеч, но, в целом, он не хочет ни трахать Кэйю, ни, тем более, позволять отыметь себя. Но кого это ебёт?       – Дилюк, знаешь, у меня так давно не было секса. Под кайфом совсем не хочется об этом думать, а без кайфа все мысли тем более о другом. Кайф – он круче оргазма, круче любой бабы, круче любого члена. Но с тобой я захотел поделиться своим кайфом и с тобой я захотел ощутить секс под кайфом.       Пальцы Кэйи тянутся между своих ног, которые он шире расставляет по бокам от бёдер снизу.       – Можешь не переживать: внутри всё чисто. За последние пару дней из меня давно вышло всё, что только может. Я даже дополнительно вымыл внутри, пока ты меня ждал.       Он проталкивает палец в уже растянутый заранее вход. Мышцы ануса нехотя поддаются из-за повышенного тонуса от дури, поэтому он повторно разрабатывает себя, подготавливая для чего-то больше пальцев.       – Я не хочу этого, – протестует Дилюк, смотря на Кэйю.       – У нас редко спрашивают, чего мы хотим.       Когда мышцы раздвигаются без лишнего сопротивления, Кэйа вытаскивает пальцы из разработанного прохода. Рукой он обхватывает влажную возбуждённую плоть, направляет головку члена к растянутому колечку мышц.       – Не надо, Кэйа! Да не надо, блять! Не делай этого, – кусая губы, пытается хоть как-то остановить неизбежное Дилюк.       Лучше бы в семействе Рагнвиндров родилась девочка. Хотя не стоит: страшно представить, что с Дилюком было бы в этой ситуации, будь он женщиной. Лучше бы Крепус Рагнвиндр бросил этого двуличного мальчишку на улице, прошёл бы мимо – вот, что правильно.       Но это лишь мечты, а реальность сейчас натягивает свою кишку на возбужденный поневоле член. И зачем-то создали мужчин с предстательной железой в этой кишке, как будто бы по-другому было нельзя, поэтому развратный стон доносится до слуха. Вместе со стоном, что соскальзывает с пошлых губ, соскальзывает и тело под кайфом, стремится поглотить плоть, как героин поглотил когда-то нестабильный разум. Резкими движениями Кэйа начинает насаживаться на стоящий член и стонать от каждого глубокого толчка.       – Как же это охуенно, – скулит Кэйа. – Твой член охуенный, – восхваляет он.       Торчащий капитан оказывается прав: секс под дурью не сравнится с обычным сексом. Как никогда ему больше не принесут удовольствия мирские радости, так никогда он не сможет представить себе иной секс. Каждая клеточка, каждый нерв его тела трепещет от наслаждения. В бешенном темпе он скачет на члене человека, которого когда-то называл братом не понарошку. Сложно представить что-то более неправильное, но всё запретное такое приятное – это Кэйа знает не понаслышке.       До крови закусив губу, Дилюк лишь безвольно лежит и пытается не смотреть. Никогда он себя не чувствовал настолько грязным до этого момента. Он продолжает себя обманывать, что ему нисколько не приятно, но против физиологии не попрёшь, поэтому от быстрых фрикций наслаждение увеличивается. От этого хочется блевать, он даже чувствует тошноту, однако приступ отступает. Дилюк пытается списать все свои ощущения на действия наркотика, всё же в этом есть смысл, поэтому не замечает, погруженный в свои мысли, встречных движений собственных бёдер.       – Да-а-а, – протяжно стонет Кэйа, – Дилюк, вот так, милый! Ещё! Ещё сильнее!       – Заткнись, ради всего, – умоляет только, тяжело дыша.       За бешенным темпом, за жарким скольжением мутнеет рассудок обоих. Кэйа лишь скулит, кричит и в восхищении стонет, без остановки осыпает пошлыми мольбами и развратными призывами. А Дилюк, Дилюк же сходит с ума. Горячий узел с каждым толчком завязывается внизу его живота, редкие стоны срываются с искусанных в кровь губ, а про себя он без остановки повторяет, что всё это не правда, что всё это лишь сон. Он так хочет сбежать подальше от этой безумной реальности, спрятаться от неё, закрыться на все двери, но выхода нет. Есть только с каждым толчком сверху встречный толчок снизу и есть только маячащая на горизонте сознания яркая вспышка приближающегося оргазма.       Сил сопротивляться наслаждению больше не остаётся в натренированном теле. Отпустив всё человечное и оставив только животное, Дилюк изливается во внутрь насилующего его собой тела. Такое вообще бывает, – хочет он запоздало посмеяться. В голове полная каша.       Сверху слышится разочарованный стон. Кэйа ещё не удовлетворен, а внутри него уже хлюпает сперма. Сколько они этим занимались? Минут тридцать, может больше? Ему мало. Кэйа хочет ещё: ему надо больше времени, чтобы кончить. Он каждый раз выходит на плато оргазма, но его не накрывает. Просто надо ещё немного секса.       – Эй, Дилюк, хочу ещё! – требует он, двигаясь на опадающей плоти.       – Отъебись, – только отвечает Дилюк и чувствует, как сознание начинает меркнуть.       Кэйа отчаянно пытается трахать себя членом, теряющем былую твёрдость и размер, жалобно хнычет. Дилюку похуй, пусть капитан хоть кулаком себя трахает. Для него всё становится таким безразличным, а усталость тяжестью наливает веки. Он не замечает, в какой момент проваливается в сон.       Плоть в заднице Кэйи приходит в полный покой и сидеть с вялым членом внутри уже больше не имеет никакого смысла. Он ложится на грудь заснувшего Дилюка и ещё очень долго и отчаянно дрочит себе. Уже полностью без сил он кончает спустя очень долгое время, пачкая бледное бедро, и тоже проваливается тут же в сон.       Иногда наркотики всё же хуйня, – последняя мысль в голове засыпающего капитана.