От винта

I'm waking up to ash and dust, I wipe my brow and sweat my rust, I'm breathing in the chemicals, I'm breaking in and shaping up.

      Плати. Плати. Плати. Плати за все, что сделал, плати сверх того, плати за то, за что не сделал.       Плати за все. Нет. Не деньгами, хотя их у тебя тоже заберут.       Плати стальным от крови воздухом в пустыне. Смертельно застывшим лицом Хэнка. Страхом Скайлер. Презрением Младшего. Шрамами Джесси. Раздирающей изнутри болезнью. Собственной гордостью, но только она одна и оставалась у него, когда все остальное…       Очнувшись, он первым делом хрипло, тихо и твердо спросил: «Зачем?» Молодой медбрат, менявший раствор в капельнице, только хмыкнул и улыбнулся, приняв его слова за шутку.       Он приподнялся на локтях. Ощупал правый бок, куда вошла пуля, наткнулся пальцами на плотный слой бинта. Рана, что должна была стать смертельной, но не стала.       Кто бы его ни «спас», он тотчас всей душой их возненавидел.       Копы. Копы все же добрались до него быстрее смерти, ведь для них так важно устроить представление и показать миру Уолтера Уайта, легендарного и печально известного наркодиллера Хайзенберга, за решеткой.       Уолт оглядел палату. На окнах нет решеток. Под дверью, кажется, тоже никто не стоит. И к койке его не приковали наручниками.       Значит, не копы.       Он попытался нащупать кольцо на шнурке на шее, но оно пропало.       Кривясь, Уолт вытащил иглу капельницы из вены. Сел на кровати. Мир слегка кружился, идти в таком состоянии небезопасно — черт знает, сколько он пролежал без сознания и сколько потерял крови. И что? Дождется, пока немного окрепнет, и его… что — его? Засунут в подпольную лабораторию и заставят варить без передышки все оставшиеся дни? Они, кем бы они ни были, и так отобрали у него лучшую смерть из всех возможных.       Уолт поднялся. Защелкнул замок на двери. Выглянул из окна — второй этаж, внизу какие-то кусты. Открыл шкаф и вытащил оттуда свою одежду, теперь чистую, почти не носившую следов всего случившегося, кроме отверстия от пули на пальто и рубашке. Даже его очки заботливо засунули в карман. Он раскрыл их и надел. В том же кармане обнаружилось и обручальное кольцо, и, помедлив, Уолт снова повесил его на шею и спрятал под рубашку. Голову пронзила безумная мысль: Джесси. Это Джесси вернулся за ним, затащил в машину и отвез в безопасное место…       Горькая улыбка тронула губы. Нет. Джесси бы не стал.       Уолт открыл окно, вскарабкался на подоконник, осторожно спрыгнул вниз. Ослабевшие ноги не удержали тело, он повалился на кусты, с хрустом ломая ветки, попытался вскочить, но сознание предательски уплыло под гудение в ушах…       Второй раз он очнулся в той же палате. Дернул руками, ожидая почувствовать наручники, но запястья по-прежнему были свободны. Не прошло и нескольких секунд, как дверь распахнулась и вошел высокий смуглый мужчина в небрежно накинутом на плечи больничном халате.       — Брат, ну ты даешь, настоящий Терминатор! — дружелюбно рассмеялся он и присел на стул рядом с кроватью. Его улыбочка и по-дурацкому шутливый тон напоминали Сола Гудмана, но это, конечно же, был не Сол. — Огнестрельное ранение, задеты печень и почка, рак в третьей стадии, сильная потеря крови, а ты только очухался и сразу в окно полез!       Его громкий голос нестерпимо взрезал голову, но Уолт не морщился. У этого ублюдка наверняка есть ствол, да и справиться с ним голыми руками в таком состоянии не выйдет. Если только… вон та хрустальная ваза на тумбочке стоит довольно близко, лишь бы на рывок хватило сил…       — Мистер Хайзенберг, — произнес незнакомец, сложив руки на коленях. — Пожалуйста, выслушайте меня. Тут никто не причинит вам вреда. Я хочу предложить вам сотрудничество. Партнерство.       — Отказываюсь, — выдохнул Уолт. Хватит с него партнерств.       Мужчина поджал губы, но совсем не раздосадованно, покачал головой:       — Никаких ограничений. Никаких приставленных к вам людей. Никаких норм. Вы варите. Где угодно и когда угодно. Я покупаю, но только я и люди, на торговлю с которыми я дам зеленый свет. Требование только одно: синий мет такой же охренительно чистый, как и обычно. И такой же синий.       Уолт откинулся на подушку и против воли издал смешок. Не знал, что что-то еще способно хоть немного развеселить.       — Ого.       И язвительно добавил:       — Как это я сразу не понял, что попал в метамфетаминовый рай!       Незнакомец рассмеялся. Его зрачки были чуть расширены, что говорило либо о проблемах со зрением, либо о проблемах с наркотиками.       — А у вас есть чувство юмора, мистер Хайзенберг, ценю, ценю.       — Ответ тот же: я отказываюсь.       Незнакомец склонился над ним. Заговорил чуть тише.       — Мистер Хайзенберг. Что вам терять? Разве вам уже есть что терять? Вы же пришли туда, чтобы умереть.       Не совсем для того, но да, лучше бы они просто не вмешивались.       — У вас рак. Вам осталось несколько месяцев. Может, даже несколько недель. Все это время вы вынуждены были бороться. С конкурентами, с боссами, даже, насколько я понимаю, с собственной семьей. Здесь вы можете просто заниматься чем захотите. Тем, чем любите. Хотите — расхаживайте со стволом, хотите — телок приводите, да хоть десять за раз. Удалбливайтесь до потери сознания, если вам такое по вкусу. Что угодно. Можете варить в моих лабах, или я обустрою вам личную, за свои бабки.       Может, это слуховые галлюцинации? Условия слишком идеальные, его чуть ли не упрашивают поработать. Никто бы не стал так поступать. Это большие затраты с неопределенным результатом. Уолт приподнял брови.       — В чем подвох?       — Подвох? — переспросил незнакомец и потер переносицу. — Ну… на самом деле много в чем. Видите ли, я торчок. И торчу на всем, на чем… вообще можно. Не горжусь, но это факт, да и вы, наверное, сами заметили. Этот бизнес… можно сказать, перешел ко мне недавно. И хоть система более-менее налажена, есть проблемы, и их немало. Но вас не должно это парить, правда. И, кстати, лечение я вам тоже обеспечу, у меня есть люди…       — Давайте сразу договоримся: я должен знать обо всех делах, обо всех угрозах, что могут мне навредить.       Уолт осекся. Прозвучало так, будто он согласился. Будто правда собирался согласиться. С другой стороны, он жив.       Все еще жив, несмотря ни на что.

***

      Уолт опять потерял сознание.       Это постепенно превращалось в проблему. К счастью, он никогда не падал в критической ситуации, когда договаривался с кем-то, садился за руль или варил, — обморок всегда подкрадывался, когда он расслаблялся, словно огревал дубинкой по затылку. Уолт приходил в себя, вздрагивая с ощущением, что прошла целая вечность и случилось что-то непоправимое.       Боли исчезли. Кашель тоже с некоторых пор почти не мучил. Но чертовы обмороки досаждали.       — Скорее всего, это побочный эффект от лекарств, — произнес его врач, Рольф Винстон, как будто это должно утешить. — С вашим мозгом все в полном порядке, никаких метастаз.       Очевидно, что рано или поздно Уолт потеряет сознание в неподходящий момент, а мысли о том, что он может упасть на глазах у всех, приводила в бешенство.       В последнее время он вообще сделался раздражительным, притом настолько, что сам стал это замечать. Вывести могла любая мелочь, поэтому он сделал все, чтобы оградить себя от навязчивого внимания других людей, работавших на Гюнтера Онеску.       Впрочем, от самого Гюнтера оградиться было никак нельзя. Все равно что голыми руками упереться в едущий танк и пытаться отпихнуть его назад. Страдающий от непереносимого желания болтать каждую секунду своей жизни, Гюнтер нашел, как ему казалось, свободные уши. С одной стороны, так он показывал, что считает Уолта равным. С другой, — его, черт возьми, не заткнуть никакими гуманными способами.       — Знаешь, — как-то сказал Гюнтер, когда они сидели в его кабинете в полумраке и пили вино. — Так бы и убил ушлепка, серьезно. Но он мой брат. Кровь не водица, понимаешь, но как иногда хочется башку ему проломить. Один раз я даже все организовал, подготовил, но в последний момент… рука дрогнула. Совсем одно, когда ты говоришь, что хочешь прикончить родственника, и совсем другое — когда ты это реально планируешь, но я люблю его, правда. У тебя было такое, мистер Хайзенберг, что ты искренне хотел прикончить родственника?       Уолта почти никогда не называли настоящим именем — это привилегия, знак доверия, а никто здесь такого не заслужил. Гораздо проще, когда для них он Хайзенберг. И в чем-то значительно сложнее.       Вопрос всколыхнул нежеланные воспоминания, словно леской подцепил. Нет, черт возьми, у него такого не было. Он любил свою семью. Всех своих родственников. И ничто не могло этого изменить, ничто, даже если они его ненавидели. Первым делом, очнувшись в больнице незнакомого города, совершенно не понимая, что происходит, он искал свое обручальное кольцо на шнурке — если бы кто-то из местных барыг позарился на него, Уолт любой ценой закатал бы его в землю.       Он любил свою семью. Всех своих родственников. Мог бы так и сказать Гюнтеру, потому что не собирался плясать под его дудку даже в таких мелочах и говорить то, что тот хотел услышать. Вот только, наверное, в глубине души Уолт понимал его чувства.       Он думал о Джесси, и молчание затягивалось.       Очевидно, Гюнтер воспринял это как согласие. Ему никогда и не требовался ответ. Они чокнулись бокалами и выпили вино, все так же быстро и не проронив ни слова.       Фарети Онеску был полной противоположностью брата. Собственно, если бы Уолт не знал, что они братья, то в жизни бы не догадался: попробуй найти двух более разных людей, что внешне, что по характеру. Хотя нет — на самом деле их обоих было не заткнуть, но на этом сходство заканчивалось. Мать Фарети была африканкой, и он унаследовал от нее черную кожу и жесткие черные волосы, заплетенные в небрежные дреды. Он, кажется, самолично взял на себя ответственность за «психологическую поддержку» Уолта, и это отбило к нему всякую симпатию, даже если та и могла каким-то чудом возникнуть.       — Единственное, что ты должен, — должен делать то, что велит твое сердце, брат. Хочешь курить косяки — кури! Снюхивать дорожку с руки — давай, дерзай! Сними трех телочек и трахни их всех по очереди! Набей татуху! Какого-нибудь сокола, или пуму, или… ну, не знаю, придумай что-нибудь!       — Ты пытаешься приписать мне кризис среднего возраста, — огрызнулся Уолт, но без энтузиазма. — И делать татуировку там, где этой самой иглой могут колоть героин, не самая умная идея.       Фарети пожал плечами, пританцовывая на месте. Может, он на чем-то сидел, а может, был из тех людей, которым и сидеть ни на чем не надо.       Он все же сделала татуировку. Это было именно то, чего он бы никогда не сделал пару лет назад, да и вообще… не сделал бы никогда.       И вот она, теперь на левой руке, массивный узор от предплечья до ладони, что-то защитное из мифологии кельтов. От Уолта были максимально далеки и татуировки, и мифология, и кельты, но она ему нравилась. Боль, что он испытал в кресле салона, добровольно представившись под иглу… неудобства от пленки, что прикрывала чернила от одежды… ощущение странности самого поступка…       В другое время Уолт бы чувствовал себя идиотом, но сейчас только усмехался. От его прошлой жизни не осталось ничего. От его будущего не осталось ничего. Он умер тогда, на базе фашиков, раненый шальной пулей из собственного пулемета, не побежденный, не поверженный болезнью и не убитый, и его все устраивало.       Так почему, черт возьми, он выжил?       — Варщик, — обронил Гюнтер в очередной раз, когда они стояли возле базы. За последние дни не было ничего, что волновало бы его сильнее. — Сраный варщик в Вашингтоне, ты прикинь. Надо бы его завалить. Что думаешь?       — Нет, — поморщился Уолт, глядя, как тускло-голубое душное небо смыкается с пустыней на горизонте. — Не стоит. Конкуренция — это неплохо. Все равно он не сварит такой чистый продукт, как я.       — Но он отнимает часть нашей прибыли. И мешает расширяться на те территории, где был свободный рынок, мистер Хайзенберг.       Уолт сжал зубы. Еще одна вещь, которую он ненавидел, — когда кто-то начинает растолковывать очевидные вещи. Он уже давно узнал, кто такие бегунки и что значит «банчить мет».       — Или ты его знаешь? А-а, может, в этом все и дело? — Гюнтер улыбнулся своей рассеянной, чуть неадекватной улыбкой, от которой его подчиненные опускали глаза. — Твой ученик? Бывший напарник?       Уолта окатило яростью, как кипятком. А что он, собственно, сейчас делает? Выгораживает Джесси? Пытается спасти его шкуру, как десятки раз до этого? Ну уж нет.       — А знаешь что? — выпалил он, взмахнув рукой. — Делай с ним что хочешь. Можешь завалить.       Его машина ждала, обтекаемое черное пятно среди сухой желтой земли. Нестерпимое желание вдавить педаль газа в пол и гнать, гнать, гнать, чтобы кактусы и сухие кусты вокруг смазались в оранжево-зеленые пятна.       — А смысл губить такой талант? — поморщился Гюнтер, противореча сам себе, как обычно. — Пусть пашет на нас. Тебе в лабу нужны свободные руки, может, с ним ты сработаешься.       Уолт содрогнулся, да так, что сбилось дыхание.       — Ни за что. Даже не думай об этом! Я же сказал, что работаю исключительно сам. Тебя что, не устраивает мой продукт? Или, может, я мало варю, а?!       — Да не, не, — примирительно поднял руки Гюнтер. — Я ж так, чтоб тебе было полегче, не надрывайся. Ты бы даже больше варил, если бы работал не один, ну да хрен с ним. Просто у него кристаллы тоже синие.       — Тоже мне, аргумент, — проворчал Уолт, вытащил из кармана пачку сигарет, достал одну и затянулся. — Да половина варщиков теперь добавляет в свой продукт краситель.       — Да, но тут красителя нет. И он чистый. Не такой чистый, как у тебя, конечно, но тоже охрененный.       Гюнтер хлопнул его по плечу, чего Уолт терпеть не мог, и направился прочь. Он не любил конфликты, когда не долбился героином, а не долбился он реже, чем следовало бы главе преступной группировки.       Уолт снова затянулся. Выдохнул дым, что серым витком взвился в небо. Его новый врач не говорил, что ему не стоит чего-либо делать: ему платили такие бабки, что он изо всех сил пытался если не вылечить Уолта, то хотя бы максимально продлить ему жизнь, при этом не упрекая его и не поучая жизни. Быть на обеспечении у Гюнтера — полное дерьмо. Просто. Полное. Дерьмо.       Уолт прищурился. Снова затянулся, чувствуя сигаретную горечь на языке. Еще один из пунктов «то, чего он бы раньше никогда не сделал». И поэтому он делал это сейчас.       Значит, синий мет. Чистый. Только один человек в этом гребаном мире мог нормально повторить его формулу. Джесси что, настолько безголовый, чтобы снова влезть во все эти дела, даже после всего случившегося? Уолт закусил губу, разглядывая кактусы, что удалялись к горизонту. Как-то один парень по прозвищу Крэйзи Восемь сказал, что он, Уолт, хороший человек и не подходит для этого бизнеса. Вот только он ошибался.       Из них двоих для этого бизнеса не подходил Джесси. Насчет «хорошего человека»… ну, тут спорно и субъективно. Что вообще нахрен должно значить «хороший человек»?       К черту Джесси.       Уолт докурил сигарету до фильтра, кинул окурок на землю и тщательно раздавил носком ботинка, чтобы не загорелась сухая трава вокруг.       Теперь пора заняться делами.

***

      Через два дня бумаги на нового («нового») варщика лежали у него на столе, хотя Уолт, черт возьми, об этом не просил. Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что это Гюнтер поручил своим болванам поисковые работы. С чего они решили передать те же сведения Хайзенбергу, неясно. Но показывают, что с ним они считаются так же, как и с начальством, а это весьма неплохо.       На столе перед ним лежала информация, которую он и так отлично знал. Он знал даже больше, но ни с кем этим делиться не собирался. Какой смысл?       Фальшивая новая жизнь Джесси быстро обнажила правду для тех, кто упорно искал, хотя, похоже, им все же пришлось потрудиться. Докопались до родителей, младшего брата, приемного сына…       Приемного сына.       Да Джесси еще глупее, чем казалось. Он не просто вернулся в бизнес после всего случившегося, — он вернулся в бизнес, подставляя под удар свою семью. Если бы Уолт еще имел на него хоть какое-то влияние, то сказал бы Джесси оставить мальчишку в покое. Отдать его бабушке. В приемную семью. В сиротский приют. Куда угодно, только не забирать с собой, ведь прошлое так легко за спиной не оставить.       Мысли о Джесси бесили хуже всего остального, потому что к ним примешивалась вина, ненависть и горечь, он просто закипал. Джесси — последнее, о чем Уолт вообще собирался думать.       Он свел к минимуму все контакты с остальными, причастными к бизнесу. Привозил мешки с продуктом к базе Гюнтера раз в неделю, иногда выпивал с ним, но только и всего. Гюнтер оплатил обустройку его лабы, так что полностью избавиться от его влияния пока не получится. Он не давил. В конце концов, он работал с несколькими варщиками, и если какой-нибудь из них, даже самый лучший, не подвозил товар в назначенное время, никто не делал из этого трагедии — громадное упущение, легкомыслие, непростительное для таких дел, но Гюнтер никогда ни на кого не давил.       Если бы он надавил хоть самую малость, Уолт бы уехал, запутал следы, и этот ублюдок никогда бы на него не вышел. Он стыдился признаться даже самому себе, но идти на риск гораздо проще, когда в случае неудачи этот риск не ударит ни по кому, кроме тебя самого. Ни по Скайлер. Ни по Уолтеру Младшему, ни по Холли. Ни по Мари и… Ни по…       Ни по кому, кроме тебя самого.       Гюнтер всегда говорил о нем с восторгом, настолько искренним, что сводило зубы. Он был из тех людей, которые родились в семье, тесно связанной с криминалом, но при этом как будто видел преступников только в фильмах. Он покупал дорогие безвкусные костюмы, менял девиц вокруг себя чаще, чем машины, долбился кокаином, героином и черт знает чем еще, но совершал поразительно мало ошибок как для такого полного идиота.       Уолт наблюдал за ним, подмечая каждый шаг, как сам Гюнтер, наверное, наблюдал за ним.       Люди шпионили для него по разным причинам. Деньги. Несколько неучтенных грамм синего. Шантаж. Он как будто играл в эту чертову игру с рождения. С момента перерождения, когда узнал, что его ничтожная, бессмысленная жизнь вот-вот подойдет к концу.       Пока не подошла. Как он сам однажды в полубреду признался Джесси, он жил слишком долго и постоянно пропускал идеальные моменты умереть.       Сейчас — так особенно.       Уолт при всем желании не смог бы организовать такую лабу, как у Гуса, так что даже не пытался. Через связанного с Гюнтером риелтора купил дом почти на границе штата — просто несколько комнат, один этаж и бассейн — и трейлер.       — Мда, — выдал Гюнтер, когда впервые увидел эту махину на колесах, и сложил руки на животе. — Ты же вроде хотел незаметный.       Уолт пожал плечами. Как будто только сейчас заметил граффити, обильно протянувшиеся по правому белому корпусу автобуса. Ерунда, ничего, с чем не справилась бы хорошая краска. Владелец просил за этот трейлер восемьдесят пять тысяч, но Уолт молча дал ему шестьдесят две, просто из чувства справедливости. В трейлере не было ничего, что не нуждалось бы в ремонте, а внутри валялись шприцы, объедки и использованные презервативы. Даже если сейчас их там не осталось, раньше они наверняка там были, и он поднимется в трейлер исключительно в защитном костюме и маске, чтобы обработать каждый миллиметр дезинфицирующим средством.       Он жил в трейлере больше, чем в своем новом доме. И в трейлер же незаметно, будто сами собой, перебрались всякие мелкие вещи, которые обычно и создают ощущение дома, хоть и скопились исключительно в отсеке для водителя: лаборатория должна быть в чистоте. Ничего лишнего. Единственное, что Уолт добавил к стерильному оборудованию и необходимым компонентам, — пробковая доска со стеклом на стене. С каждым днем под ней накапливались газетные вырезки.       «Ученики старшей школы Альбукерке заняли второе место в конкурсе экологических проектов».       Под длинным заголовком — черно-белое групповое фото, пять улыбчивых подростков плечом к плечу. Один из них опирается на костыли, его черные волосы чуть растрепались, улыбка такая же широченная и полная триумфа, как у остальных. Уолт мог глядеть и глядеть на это лицо, теряя ощущение времени. У Уолтера Младшего сейчас все хорошо. Может, даже лучше, чем было. Он совершенствуется и достигает высот. Он сейчас наверняка там, где хотел бы быть.       Рядом — еще одна газетная вырезка, чуть более давняя.       «Восходящая звезда писательства под псевдонимом Блю Глас издала новый сборник рассказов».       «Аналитики: Блю Глас с высокой вероятностью может быть женщиной».       «Блю Глас — Шарлотта Бронте нашего времени».       Под доской на коробках лежала книга в мягкой голубой обложке с белыми одуванчиками. К ним Уолт обращался, когда особенно хотелось перебить груз реальности чужой, выдуманной болью. Еще одна вещь, которой он не замечал раньше, — Скайлер чертовски хороший писатель. И раньше она занималась этим куда меньше, чем хотела, но теперь ничто не сковывало ее.       «Маленькая Холли нуждается в вашей помощи!»       Под заголовком — фото его малышки, громкие диагнозы и большие суммы. И это — его главная цель, его идея фикс, если угодно, то, что сейчас стоит на первом плане, затмив все остальное.       Есть и другие заметки. Более старые, те, которые Уолт не хранил у себя, но помнил почти дословно.       «Тела агентов УБН Генри Шрейдера и Стивена Гомеза найдены в пустыне за 80 километров от Альбукерке».       «Вдова агента Шрейдера обвиняет в смерти мужа известного наркодилера Уолтера Уайта».       Это была самая тошнотворная статья, что только могла быть, но Уолт прочел ее от первого до последнего слова, раз за разом, пока строки не врезались в память. Потому что в них была Мари, ее боль и скорбь, ее ненависть к нему, а еще был Хэнк где-то между строк.       Иногда — в особенно меланхоличные дни — он бегло просматривал криминальную хронику. Ни слова о Джесси Пинкмане, и это красноречивее всяких слов. Впрочем, конечно, его могли давно прикончить и избавиться от трупа, но Уолта это никоим боком не касалось.       Больше нет.       Он варил в своей новой лабе в том темпе, в котором хотел, так, как хотел, без давления, надзирателей и проблемных напарников, свободный и спокойный, как никогда. Уезжал так далеко от всех, как только мог.       Нет, была еще одна посторонняя вещь в лабе. Автомат под столом, лежащий так, чтобы его легко можно было выхватить. На случай, если кто-то выследит трейлер и решит, что один варщик посреди пустыни — слишком лакомая добыча. Сначала стрелять, потом смотреть, а еще лучше — сразу стрелять сквозь дверь.       Но это на крайний случай. В конце концов, он живет в доме на колесах. Очень большом, тяжелом и вполне быстром доме на колесах. Что-нибудь придумает.       Все шло нормально, не считая чертового нового (старого) варщика из Вашингтона, пока однажды, подойдя к трейлеру, он не коснулся ручки и не почувствовал под пальцами… какую-то жидкость.       Уже не успевал остановиться: дверь открылась, и в лицо дохнул запах серы, а сквозь прореху мелькнул ряд зажженных горелок.       Он отшатнулся, рухнул на землю, закрыл уши руками и приоткрыл рот, а сзади громыхнуло так, что барабанные перепонки едва не взорвались, и сознание затянуло надсадным звоном.       Сквозь этот звон, борясь с подступающей белой дрожью перед глазами, Уолт пополз вперед. За одежду с сухим звоном цеплялись осколки стекла, правая щека горела, кровь заливала глаз и очки, а позади с треском горел трейлер, оплывал покореженным железом, как свеча.       Все, что было внутри… Его лаба. Пробковая доска. Книга.       Готовый продукт…       Он распластался на сухой траве, тяжело дыша. Уши нещадно болели, голову, казалось, сейчас разорвет. Лишь бы не отключиться. Отяжелевшей рукой он вытащил из кармана телефона и набрал номер единственного человека, от которого не ожидал подвоха. Хотя бы… меньше, чем от других.       Он, кажется, все-таки отключился, потому что пришел в себя в раздолбанном пикапе Фарети. Фарети был чертов клоун, но от него подставы приходилось ждать не больше, чем в свое время от Сола Гудмана.       Морщась, Уолт прижал ладонь ко лбу и нащупал повязку, что опоясывала голову и закрывала правое ухо. Он лежал на задних сидениях, а машина так подскакивала на ухабах, что он чудом не получил сотрясение мозга.       — Сейчас доедем, брат, — бросил Фарети впереди. — Сорян, но от твоего трейлера почти ничего не осталось, пока мы приехали, даже нечего было внести.       Уолт поморщился снова. В ушах звенело, и с каждой секундой звон нарастал. Он потянул за ручку, в нос ударил запах серы, и все рвануло…       В груди клокотал гнев, слишком сильный, чтобы с ним совладать, да и зачем? Даже когда небытие снова вернулось и навалилось на него с ласковой неотвратимостью подушки, которой тебя душат, гнев не стих — затаился где-то в глубине.       В следующий раз Уолт очнулся в больнице Гюнтера. Опять. Черт возьми, он уже ненавидел это место. Рука привычно метнулась к обручальному кольцу на груди и наткнулась на холодный металл.       Сейчас рядом с ним вместо Гюнтера был Фарети. Сидел, закинув ногу на ногу, а белый больничный халат смотрелся на нем слишком странно, будто нарисованный.       — Есть… — хрипло выдал Уолт и закашлялся. — Есть… варианты, кто мог это сделать?       Мысли вязли в сознании, как мухи в желе. Он тщетно пытался собрать их во что-то связное, но не выходило. Ватная повязка на ухе ощущалась непривычно и неприятно, ограничивая слышимость, и… да, бинты не только на голове, правая рука тоже замотана от локтя до ладони.       Уолт раздосадованно, почти отчаянно уставился на нее. Это помешает варить. Замедлит его. В конце концов, просто опасно.       Он закрыл глаза до красноватых пятен под веками. Нет, серьезно, кому могло понадобиться его убить? Все его враги мертвы. Если рассуждать здраво, то Уолт максимально удалился от всех дел, где мог бы пересечься с людьми Гюнтера или наступить кому-нибудь на мозоль. Он просто варил, передавал товар и получал деньги. Да, еще оставался Джесси Пинкман, но для него это слишком изобретательно: если бы Джесси действительно собрался его убить, то просто прострелил бы ему голову.       Если Уолт на самом деле хоть немного знал Джесси, то Джесси сделает все, чтобы больше никогда с ним не пересекаться.       — Испанцы, брат, — произнес Фарети тихо и сжал губы в тонкую линию. — У нас с ними давно терки за территорию, а ты их кольнул в бок, помнишь? Заехал на своей тачке за черту кактусов.       Уолт мрачно посмотрел на него. Значит, это своего рода… наказание? Они пытаются сделать — что? Поставить его на место? Попытаться прикончить его, уничтожить лабу и таким образом сделать Гюнтеру «особое предупреждение»? Да он даже не обратил внимания на те чертовы кактусы, пока не услышал выстрелы.       Они действительно думают, что Уолт так просто это оставит?       — Это все из-за того, что ты не выпил мой напиток, брат, — продолжил Фарети негромко. — Духи этой земли тебя не принимают.       Уолт скрежетнул зубами, сдерживая все, что мог на это ответить. Например, то, что напиток Фарети не помогает никакому контакту с духами или кем-то еще — он просто-напросто влияет на химические процессы в мозгу и вызывает галлюцинации.       — Но, знаешь, зато ты чистый. В смысле, ничем не закидываешься, хотя я тебя не осудил бы, даже если бы ты закидывался. Всем было бы лучше, если бы Гюнтер меньше упарывался, да?       Уолт замер. Показалось, или действительно в словах Фарети прозвучал подтекст? Тот все так же спокойно смотрел на него, его глаза блестели в свете лампы.       Даже если подтекст и был, лучше сделать вид, что он абсолютно непонятен. Уолт не собирался ввязываться в гангстерские войны.       Другое дело, что гангстерские войны уже зацепили и его.       — Скажи Гюнтеру, что товара на этой неделе не будет. И мне нужна новая лаба, если, конечно, он хочет, чтобы я продолжал для него варить.       Фарети встал. Белый халат хлопнул за его спиной, как крылья, резко контрастируя с темной кожей и черной одеждой.       — Лаба будет, — обронил он и вышел. Уолт еще несколько мгновений смотрел ему вслед. Что-то назревало, а он оказался аккурат посередине между двумя шестернями, что могли растереть его в пыль. Все почти как раньше, когда он варил на Гуса.       Вот только теперь угроза не коснется его семьи. Больше никогда не коснется. Здесь никто даже не знает, что у него есть семья. Для всех, кто лезет не в свое дело, Хайзенберг — вдовец, а тот, кто копает глубже, не отыщет Скайлер и детей в информационном хаосе. Уолт смог хотя бы запутать к ним следы.       Деньги к ним так и не попали, и сейчас Холли, его маленькая дочь…       К ним не попали деньги. Все, ради чего он работал. Все, ради чего затеял это дело, ради чего начал варить. Его пот и кровь. Немыслимые вещи, что он совершал, все высоты, каких он достиг, отпечатались в этих долларах, восьмидесяти миллионах, а все они попали в руки полиции и неонацистской банды.       Такие мысли приносили больше всего боли, все равно что прижимать к телу раскаленное железо раз за разом. Невыносимо.       Но, может, именно это и не давало ему умереть.       Не проблема получить деньги, еще больше денег. Проблема отмыть их и передать. Разумеется, с отмыванием не возникло бы проблем, если бы Уолт обратился к Гюнтеру: тот владел легальным зерноперерабатывающим производством и мог без особого труда пожертвовать несколько миллионов из его зарплаты в благотворительный фонд, специально для Холли Уайт. Все совершенно законно, не подкопаешься, и газетчики были бы в восторге от возможности придумать громкие заголовки. Вот только это бы значило дать Гюнтеру ниточку к его семье, ниточку, которая вполне может со временем превратиться в поводок. Если так сделать, придется завалить всех, кому Гюнтер может разболтать, а это слишком огромный риск. Много что пойдет не так.       Уолт нашел обходной путь, но тех денег, что получалось передать через него, едва хватало. Этого недостаточно. Ему нужен легальный бизнес. Легальный бизнес, не зависящий ни от кого. Он много думал об этом, но все варианты казались слишком долгими, а деньги нужны срочно.       Впрочем, с этим он чуть позже разберется. Значит, трейлер, да? Только он начал думать, что не осталось ничего, что у него могли бы отобрать, как на тебе. Испанцы. Тот борзый предводитель банды, который как-то приходил к Гюнтеру и качал права. Никто не станет спорить, что трейлер его лучшего варщика, уезжающий подальше от других людей, просто прекрасная цель.