feels like a river's rushing through my mind

Сначала письмо приходит Ванцзи. Официальное прошение о помощи. Оглядываясь назад, Лань Сичэнь понимает, что уже должен был догадаться — что-то действительно было не так. В письмах Цзян Чэна к нему в последнее время смутно упоминались некоторые проблемы на территории Юньмэна, какая-то неблагоприятная деятельность, которую нельзя было связать с проклятием или легко рассеиваемой злобной энергией. А потом письма прекратились. Цзян Чэн не писал ему каждый день, рассуждал Лань Сичэнь. Не было ничего необычного в том, что они оба периодически полностью теряли связь на неделю, даже на две или три, когда дела в ордене требовали много внимания. Это было частью платы за жизнь вдали друг от друга, и поэтому Лань Сичэнь просто отправлял свои письма, не беспокоясь об отсутствии ответа. Но потом Цзян Чэн написал Ванцзи. Нет. Верховному Заклинателю. Болезнь, всё ещё неизвестного происхождения, охватила Юньмэн так быстро, что менее чем через месяц в Пристани Лотоса закончились запасы лекарств, и глава ордена Цзян смиренно попросил любую помощь, которую могли бы предложить Облачные Глубины или — если Верховный Заклинатель сочтёт это уместным — любой другой орден, на который он мог бы оказать своё влияние. Цзян Чэн — самый гордый из людей. Он не стал бы просить кого-либо о чём-то подобном, если бы у него был другой выбор. Что означает, как бы плохо ни звучала эта болезнь в письме — реальность, безусловно, хуже. Когда главный помощник Ванцзи читает письмо вслух в главном зале, Лань Сичэнь ловит взгляд своего дяди. Великий мастер предупреждает его, он знает. Оставайся спокоен, держись подальше. Всё будет улажено. Официально Гусу Лань не имеет никаких отношений с Юньмэн Цзян, которые бы ставили этот орден выше других орденов. Официально у Лань Сичэня нет особых причин для проявления чрезмерного беспокойства. Один из младших учеников, не так давно выскользнув из зала, возвращается с Вэй Усянем как раз в тот момент, когда чтение письма заканчивается. Молодой господин Вэй выглядит совершенно обезумевшим; его разум, несомненно, порождает такие же мрачные видения, что и разум Лань Сичэня. Он смотрит на Сичэня, прежде чем посмотреть на своего мужа, и это решает всё. «Официально» забыто. Это слишком серьёзно для Сичэня, чтобы сидеть сложа руки, пока это происходит. Сичэнь встаёт, прерывая дискуссию, последовавшую после прочтения письма: — Я отправлюсь на мече. Так я прибуду в Юньмэн через полдня. — Сюнчжан, мы, конечно, пришлём помощь, — мягко говорит Ванцзи. — Медики, лекарства. — Но на организацию помощи потребуется время, и, в любом случае, вы отправите всё это по суше. Лучше послать вперёд посланника. Я отправлюсь прямо сейчас. Если тебе нужно послать письмо в ответ, можешь отправить его мне, как прогорят две палочки благовоний. — Сюнчжан… — вновь начинает Ванцзи, но что бы ещё он ни хотел сказать, Сичэнь слишком далеко, чтобы услышать его. . — Ваш дядя в ярости, — объявляет Вэй Усянь. Лань Сичэнь отрывает взгляд от стопки книг, которые он просматривает, и видит своего шурина, прислонившегося к двери библиотеки. — Дядя это переживёт. — Разве вам позволено передавать знания техник Лань другим орденам? — Это личные книги по медицине моей матери. Теперь они мои, и я могу поступать с ними так, как сочту нужным. Вопрос в том, что именно взять с собой? Я не могу лететь с большим грузом. — Вы имеете в виду, что не можете лететь со мной? — он отмахивается от гримасы Лань Сичэня. — Да, да, я знаю, никто в здравом уме не позволит мне отправиться в Юньмэн без золотого ядра, пока неизвестно, что там происходит. Я буду вести себя хорошо и останусь здесь, — он просматривает заголовки книг, над которыми размышляет Лань Сичэнь, и тыкает пальцем в одну из них. — Вот эту. Напишите мне, как только доберётесь туда, и я перепишу всё, что вы захотите. Отправляйтесь, пока не стемнело. — До заката ещё несколько часов. — А вы всё ещё не практиковались с мечом, ведь так? Цзэу-цзюнь. Идите. — С ним всё будет в порядке, — говорит Лань Сичэнь. Потому что это именно то, что им обоим нужно было сейчас услышать. К его удивлению, Вэй Усянь обнимает его. Сичэнь с благодарностью льнёт к этим объятиям, не понимая до этого, насколько нетвёрдо он стоял на ногах. Он, дрожащий, совершенно не готовый к полёту. Объятия возвращают его к чему-то вроде равновесия. — Лучше бы так и было, — отвечает молодой человек, — иначе ему не понравится, как я отреагирую. А теперь идите. Лань Сичэнь засовывает книгу в рукав и уходит. . Полтора года. Прошло полтора года с тех пор, как они открылись друг другу. Лань Сичэнь не чувствовал, что сможет когда-либо полюбить вновь до тех пор, пока любовь не вернулась в его жизнь. Цзян Чэн чувствовал себя недостойным любви, и часто до сих пор чувствует себя недостойным её. Но вместе они работали над этими недостатками, они работали над эмоциональной честностью, боролись со своими страхами, и прежде всего — они любили. Дюжины совместных жизней было бы недостаточно. Восемнадцати месяцев абсолютно точно недостаточно. С Цзян Чэном всё должно быть хорошо. Других вариантов просто нет. Полёт проходит лучше, чем Сичэнь мог представить, хотя полёт на Шоюэ снова истощает как его тело, так и его душу. Он пролетает над Юньмэном, так как уверен, что завтра у него будет возможность побывать там, и он предпочёл бы не рисковать, подвергая себя какой-то инфекции, прежде чем оценит масштабы ситуации. Улицы тише, чем обычно, большая часть активности сосредоточена у нескольких больших складов возле реки, которые, похоже, были превращены в один сообщающийся больничный комплекс. Первый помощник Пристани Лотоса, кажется, испытывает облегчение, увидев, как Лань Сичэнь приземляется в сумерках. — Цзэу-цзюнь, слава небесам. Он не спал четыре дня. Хорошо, они собираются пропустить обмен любезностями и прелестную выдумку, что роман Лань Сичэня и Цзян Чэна был должным образом скрыт от окружающих. Сичэнь рассеянно принимает чашку воды, которую мужчина даёт ему, чтобы облегчить пересохшее от путешествия горло, и быстро осушает её. — Где он? — Сюда, Цзэу-цзюнь. Во внутреннем дворе Пристани Лотоса была установлена дюжина палаток, как становится ясно из быстрых объяснений помощника: в белых палатках размещены пациенты, которые прибыли из окрестных городов и деревень и сейчас проходят здесь лечение, жёлтые — для врачей и медсестёр, для собраний и отдыха, фиолетовые — для адептов Цзян, чтобы организовывать группы реагирования. Лань Сичэнь совсем не удивлён, обнаружив Цзян Чэна в центре всего этого, выкрикивающего приказы о распределении лекарств, одновременно показывая паре очень юных учеников, как накладывать повязки. Он изрядно удивлён присутствием ребёнка. Ребёнок… ладно, Лань Сичэнь никогда не был одним из тех, кто много знает о младенцах и их развитии, но она выглядит очень юной, абсурдно маленькой. Ребёнок — всего лишь копна тёмных волос и маленькое личико с плотно закрытыми глазами. Ребёнок как-то сложно привязан к груди главы ордена (ткань пурпурная с золотой отделкой, возможно, когда-то была одним из его одеяний), и он, кажется, едва замечает присутствие ребёнка. Лань Сичэнь резко останавливается. Цзян Чэн видит его, и вереница сложных эмоций на его лице быстро сменяет одна другую. — А, Цзэу-цзюнь, здравствуй. Он хочет упасть в объятия своего возлюбленного, благодарный за то, что тот цел и невредим. Но, увы, они не могут зайти так далеко за рамки приличий. Не сейчас. Поэтому он прочищает горло. — Я пришёл помочь, чем смогу. Верховный Заклинатель сейчас занимается сбором продовольствия и лекарств. На мгновение Цзян Чэн оседает, словно переживает что-то, чего совсем не ожидал, но оплошность в его позе, возможно, заметна только потому, что он так явно измучен. — Спасибо. Ты уже устроился? — Я только что прибыл. Боюсь, я не взял с собой ничего, кроме своего меча и сяо. Цзян Чэн пересекает палатку, швыряет в его сторону жёлтый талисман и обращается к младшим ученикам: — Найдите несколько комплектов одежды для Цзэу-цзюня, пока не прибудет его багаж, и оставьте их в комнатах, смежных с моими. Попросите кухню приготовить ужин, который можно будет съесть холодным, — он снова обращает внимание на Лань Сичэня и талисман, на который тот смущённо смотрит. — Главный целитель ордена разработал его, это очень умно. При помощи твоего золотого ядра он создаёт защитное поле от заражения. Пока, кажется, он отлично работает. Оставь его где-нибудь на себе, и ты будешь в безопасности. Бесполезен для чего-нибудь другого, но в безопасности. Сичэнь прячет талисман в рукав, и действительно, на мгновение ему становится очень жарко, потом очень холодно, а затем он чувствует щипок, который, как он знает, порождает его золотое ядро, взаимодействующее с талисманом. Он не может многого сделать, пока эта штука работает, — по крайней мере, ничего такого, что не будет легко, — но он понимает, что такая защита стоит риска снижения духовных сил. — Так вот почему… — Лань Сичэнь неопределённо машет рукой. Цзян Чэн хмурится, словно не понимает, а затем, кажется, наконец вспоминает про маленького человечка, привязанного к его груди. Одной рукой он нежно обвивает свёрток. — О, ты про Маленького Монстра? Да, сейчас ей безопаснее всего со мной. Защитный талисман распространяется на всё на моём теле, поэтому она защищена от заражения, пока находится в контакте со мной. — Ты не можешь носить с собой каждого младенца и ребёнка в Юньмэне, — хотя, кто знает, может быть, он достаточно упрям, чтобы попытаться. — Да, не могу, но я могу носить с собой этого ребёнка, и сейчас больше некому это делать, — ребёнок шевелится, и Цзян Цзян мягко раскачивается на носках, укачивая его. — Маленький Монстр, скажи «здравствуйте» Цзэу-цзюню. Лань Сичэнь, не позволяй ей одурачить себя: сейчас она измотала саму себя, но она уже доказала, что является самым настоящим крошечным ужасом. Лань Сичэнь удивлённо приподнимает бровь. — Маленький… Монстр? — Сирота. Или, по крайней мере, мы пока не смогли отыскать её отца. Её мать, бедняжка, неизвестно откуда приехала в Пристань Лотоса, но она была слишком больна, чтобы сказать, откуда она, и она была неграмотна. Так что мы не знаем ни имени ребёнка, ни где найти её знакомых, которые могли бы знать. Если бы у этой женщины была семья, она наверняка осталась бы с ними, поэтому мы предполагаем, что у неё или не осталось никого, или, может, кто-нибудь когда-нибудь придёт сюда и спросит. Ох, не смотри на меня так, Хуань-гэ, что я должен был сделать? Назвать её так, как я называю своих собак — как куртизанку? Она получит подходящее имя, как только всё уладится. Сичэнь вздрагивает, когда это имя срывается с губ Цзян Чэна. Это не в первый раз, но такая близость между ними редка, а сейчас оно было произнесено так небрежно. Он устал, говорит себе Лань Сичэнь. Он явно измотал себя до невозможности. Он не может позволить, чтобы Хуань-гэ значило что-то большее, по крайней мере, не в этот конкретный момент. Спокойствие. Это заставляет его чувствовать себя слабым, и он просто хочет обнять своего возлюбленного. Прижать его к себе и никогда, никогда не отпускать. — Ты недостаточно хорошо питался, — замечает он. Молодой человек действительно стал поразительно худым. — В этом нет необходимости. У нас есть запас скоропортящихся пайков в главной палатке ордена, и когда это будет необходимо, я что-нибудь перехвачу. — Болезнь не заметит, если ты возьмёшь выходной на один вечер. — Здесь слишком много того, что нужно сделать. Лань Сичэнь заставляет свой голос звучать твёрдо: — Саньду Шэншоу. Ты поужинаешь со мной. Ты примешь ванну. И ты отдохнёшь. Прямо сейчас. Никаких возражений. Он выходит из палатки и разворачивается в сторону личных покоев, не дожидаясь, последует ли Цзян Чэн за ним, потому что верит, что он последует. . — Кстати, что она ест? — спрашивает Лань Сичэнь, когда они заходят в покои главы ордена. По пути он попросил слугу приготовить воду для ванны. Теперь он с благодарностью моет руки в тазу, прежде чем налить им чай и накрыть на стол. Цзян Чэн развязывает перевязь и очень осторожно кладёт младенца в колыбель у своей кровати. Он вздыхает. — В этом-то и заключается бо́льшая часть проблемы. У меня есть только два адепта, кормящих грудью, и, конечно, им нужно кормить собственных детей. И у них есть обязанности, которые они должны выполнять. Они приходят по очереди. Мы пытались расширить её рацион козьим молоком, но она не очень-то хорошо его ест. Сичэнь фыркает. Можно подумать, он имеет хоть какое-то представление о младенцах. Вообще нет. У него абсолютно нулевой опыт общения с младенцами и в целом очень мало опыта общения с маленькими детьми. Он и правда помогал с Лань Юанем во время долгого выздоровления своего брата, но мальчику к тому моменту было уже три или четыре года, и Лань Сичэнь был далеко не единственный, кто отвечал за уход за ребёнком. Распределяя обязанности преподавателей, его дядя обычно берёт на себя заботу о самых маленьких учениках, чтобы сформировать их заклинательское начало, и о самых старших, которые готовятся к настоящим взрослым обязанностям. Лань Сичэнь, как правило, обучает детей среднего возраста, от десяти до тринадцати лет. Ему это нравится. Возраст, когда они ещё не пресыщены жизнью, но могут, по крайней мере, сформулировать свои желания и потребности. А это… это что-то новое. — Она очень маленькая, — решает он сказать. Цзян Чэн сидит напротив него. Его голос звучит задумчиво, когда он отвечает: — Да. Но она настоящий боец. — Почему… А-Чэн, должны были быть другие, кто мог бы позаботиться о ней. Одна из тех женщин, что ты упоминал. Почему ты? — Ты не видел её мать. Она… ты просто её не видел, ладно? Сичэнь отступает. — Ты прав. Конечно. Ты знаешь, возможно, я смогу попытаться найти её с помощью Расспроса, как только смогу получить в свои руки цинь. Я попрошу Ванцзи прислать один, — он ставит наполненную чашу перед Цзян Чэном. — А теперь ешь. Цзян Чэн оживляется. — Ты правда сделаешь это? — Конечно. Ешь. И расскажи мне, что происходит. Не то, что было в твоём письме, а то, что происходило на самом деле. Картина оказалась довольно мрачной. Примерно два месяца назад Цзян Чэн стал получать сообщения о людях, заболевших этой странной болезнью. Он тут же начал действовать: закрыл границы, разместил адептов Юньмэн Цзян по всей территории. Тем не менее, фермерская община сразу на границе с Цинхэ также заболела. Смех Цзян Чэна мрачен, когда он рассказывает, что так непреднамеренно он расширил территории Юньмэна. Конечно, напряженные отношения с Цинхэ на фоне всего кажутся меньшей из проблем. Болезнь, насколько они смогли выяснить, не была проклятием, наложенным врагом. Её источник не энергия обиды. Она естественна, распространяется быстро и без разбора. Она вызывает поражение кожи, кашель с кровью и полипы в горле. В большинстве случаев болезнь, по-видимому, приводит к летальному исходу в течение десяти дней, хотя есть небольшой процент выздоровевших — ослабленных, но живых. Целители Юньмэна разработали лекарства для облегчения симптомов, но до сих пор им не удалось добиться настоящего выздоровления. Приготовили воду для ванны. — Иди первым, — говорит Цзян Чэн. — Ты летел сюда целый день. Должно быть, ты чувствуешь себя ужасно грязным. — Абсолютно нет, — отвечает Сичэнь. — Сначала ты. — Лань Сичэнь. — Цзян Чэн. Я говорил тебе, никаких споров. Прими ванну. Глава ордена ворчит, но капитулирует, сбрасывает свои одежды в беспорядочную кучу на полу и тихо вздыхает, когда тёплая вода обволакивает его. Лань Сичэнь подходит к краю ванны и принимается за мытьё его волос. Цзян Чэн удовлетворённо мурлычет. — Так это был твой коварный план с самого начала, да? — Мн. Сколько времени прошло с тех пор, как ты в последний раз умывался в чём-то большем, чем таз? — Люди умирают. Я не собираюсь быть тем главой ордена, который праздно живёт в роскоши, словно ничего не происходит. — Ха. Как будто тебя когда-нибудь можно было считать праздно живущим в роскоши. — Ты понял, что я имею в виду. — Ты всё равно должен заботиться о себе. На другом конце комнаты негромко вскрикивает ребёнок. Цзян Чэн напрягается под руками Лань Сичэня, но малышка, кажется, снова погружается в тихий сон, и мужчина расслабляется. — Я забочусь о себе, просто… Ребёнок разражается пронзительным криком. Сердце Лань Сичэня бешено колотится в груди. Цзян Чэн вздыхает. — Ну вот, монстр проснулся. А у меня всё ещё мыло в волосах. — Не вставай, — Лань Сичэнь звучит не совсем уверенно. Ох, ладно. — Я… могу помочь. Эм… что мне нужно сделать? Цзян Чэн устало усмехается. — Во-первых, выйди и попроси охранника привести Юй Мэйхуэй, — после того, как Сичэнь выполняет сказанное, он продолжает: — Хорошо, а теперь, пока она не пришла, просто возьми монстра на руки. Посмотрим, сможешь ли ты её немного успокоить. Лань Сичэнь смотрит вниз на это живое, дышащее, ужасающее существо. Цзян Чэн издаёт ещё один смешок. — Смелее. Обещаю, ты её не сломаешь, Сичэнь. Просто возьми её на руки. Поддерживай её снизу и в области шеи, — он изображает руками пантомиму, которой пытается подражать Сичэнь. — Вот видишь, вот так просто. Да, малышка. Клянусь, вся Пристань Лотоса слышит тебя. Лань Сичэнь, с широко распахнутыми глазами, поворачивается к нему. — Она такая… такая извивающаяся. От уголков глаз Цзян Чэна разбегаются морщинки, когда он снова улыбается. Как всегда, Лань Сичэнь вновь поражается, насколько это красиво. . Юй Мэйхуэй и глазом не ведёт, столкнувшись с главой ордена Гусу Лань, стоящим в личных комнатах её учителя, в то время как упомянутый учитель заканчивает принимать ванну. Она просто берёт ребёнка на себя, удаляясь в соседнюю комнату, чтобы покормить её. После она пытается показать Лань Сичэню, как сменить пелёнки младенцу. Лань Сичэнь приходит в смятение; он не может понять, как сделать так, чтобы девочка перестала двигаться, но при этом не причинить ей вреда. Юй Мэйхуэй молчит и невозмутимо смотрит на главу своего ордена. Цзян Чэн берёт инициативу на себя, энергичный и уверенный. — Ладно, я готов. Сичэнь, иди прими ванну. — Я могу… — Иди. Скоро уже время отхода ко сну, я не хочу, чтобы ты заснул, так и не помывшись. Я снова покажу тебе, как пеленать её, завтра. Несмотря на протесты, Сичэнь скорее рад сбежать. Вода прохладная, но так приятно смыть дорожную пыль с кожи. Он заимствует одежды для сна у Цзян Чэна; те слишком тесны ему в плечах, но мужчину это мало волнует. Он расчёсывает волосы, пока Цзян Чэн вновь укладывает ребёнка спать и гасит свет. Лань Сичэнь довольствуется тем, что наблюдает за этим некоторое время, но внезапно ему становится нужно прикоснуться. Он хватает молодого человека за талию и целует в плечо, чуть ниже шеи. — Лань Сичэнь! — Хмм, — он тянет своего возлюбленного к кровати, ложится, прижимаясь к нему. — Я скучал. — Я тоже. Прости, что не писал. Ещё один поцелуй, на этот раз нежный, словно касание крыльев бабочки. — Не извиняйся за это. Тебе пришлось со многим столкнуться. Но, пожалуйста, позволь мне помочь. Цзян Чэн долго молчит в его объятиях. Он сворачивается калачиком, крепко прижимается к Лань Сичэню и, наконец, говорит: — Меня пугает, что ты здесь. — Ох, любовь моя. Со мной всё будет в порядке. Я в любом случае буду с тобой. Этот вопрос не обсуждается. — Я не собираюсь с тобой спорить по этому поводу. Я просто… волнуюсь, — эта правда кажется ему слишком большой, и в его голосе появляется нотка вынужденной лёгкости, когда он добавляет: — В любом случае, когда другие ордена узнают, что я получаю особое внимание от ордена Лань, мне придётся чертовски дорого заплатить. Сичэнь чувствует тепло и сонливость. Он устраивается поудобнее, чувствуя сердцебиение своего возлюбленного. — Пусть только попробуют. . Странно не слышать, как кричат торговцы вдоль доков, привлекая внимание к своим товарам. Раньше, даже если Лань Сичэнь просыпался в свой обычный ранний час, многие из них уже выходили, устанавливали свои палатки, и шум доносился даже до семейных покоев. Но, конечно, сейчас любая деятельность запрещена. Неважно, что люди должны зарабатывать на жизнь — для начала, они должны быть живы, поэтому орден Цзян объявил комендантский час и карантин, надеясь остановить распространение болезни. Сон Сичэня был прерывистым, несколько раз он нарушался пронзительным криком, который не имел никакого смысла в контексте его снов. Просыпаясь уже по-настоящему, он понимает, что, конечно же, это был ребёнок. Цзян Чэн, должно быть, каждый раз успокаивал её, и, похоже, его прерывистый сон совсем не беспокоил. Ну конечно. Если верить ученикам, даже прерванный сон — это больше сна, чем было у их главы за последнее время. Сичэнь потягивается и тянет руку к прикроватному столику за лобной лентой. Во внешней комнате уже горит свет. Когда он заходит туда, то видит Цзян Чэна, хмурящегося над стопкой бумаг. Он лениво покачивает ногой колыбель рядом с собой. — Доброе утро, — говорит Лань Сичэнь. — Доброе утро, любовь моя, — отвечает Цзян Чэн, словно это любовь моя не выдерживает никакой второй мысли, и Лань Сичэнь чувствует, как его кожу покалывает от счастья. Цзян Чэн что-то записывает, потягивается и, наконец, смотрит на Лань Сичэня. — На плите стоит каша. Боюсь, у меня нет времени на нормальную трапезу за столом. Нам нужно быть на совете до того времени, как солнце взойдёт на небосклоне. — Я быстро, — говорит Лань Сичэнь. Он споро ест, одевается в одежды светлого лавандового оттенка, проверяет, надёжно ли закреплён защитный талисман, и они вместе идут навстречу новому дню. Это похоже на войну, думает он, наблюдая за советом, за учениками Цзян и несколькими ключевыми представителями простых людей. Они обсуждают новые разработки, после Цзян Чэн совещается со своими ближайшими подчинёнными, чтобы определить задания на сегодня. Это быстро и эффективно: на войне время никогда по-настоящему не останавливается. В тот первый день Лань Сичэнь идёт с медиками. Целители из всех городов Юньмэна прибыли в Пристань Лотоса, объединившись с целителями ордена, пытаясь разработать лекарство. Все более чем компетентны, но медицина никогда не была основной специальностью Юньмэн Цзян, и исследования идут с трудом. Сичэнь предлагает книгу своей матери, помогает подвести итоги сделанному и размышляет о том, какие книги в библиотеке ордена Лань могут иметь отношение к сложившейся ситуации. Он задумывается о том, что стало с медицинской библиотекой ордена Вэнь, и возможно ли заполучить её в свои руки. Позже в тот же день он отправляется в город с пожилой целительницей, чтобы увидеть больницу. Это первый раз, когда он по-настоящему видит масштабы болезни, её последствия. Там, где раньше торговали рыбой, теперь лежат десятки и десятки людей. Здесь все — и адепты, и простые люди — бегают взад и вперёд, изо всех сил стараясь удовлетворить потребности в чистом белье, свежей воде и поддерживающих лекарствах. Пока Лань Сичэнь осматривается, умирает двое человек. Это худшее, что он видел за последние двадцать лет. Когда Сичэнь, наконец, вечером возвращается на Пристань Лотоса, он цепляется за Цзян Чэна прямо там, посреди двора, где любой может их видеть, и долго не отпускает. Цзян Чэн сначала рефлекторно напрягается, но в конце концов расслабляется, сжимая руками ткань вокруг бёдер Лань Сичэня. — Всё в порядке, — шепчет он в плечо Лань Сичэня. — Я в порядке. Ты в порядке. Мы с этим справимся. Внезапно Лань Сичэню становится ужасно стыдно. Цзян Чэн был здесь один с самого начала, и теперь он ещё и должен утешать Лань Сичэня? Нет, это нечестно. Он отстраняется, пытаясь восстановить хоть какое-то самообладание. Цзян Чэн собирается сказать что-то ещё, когда из-за угла появляется девушка, которую Сичэнь прежде не видел, с годовалым ребёнком на бедре и маленькой девочкой в руках. Цзян Чэн заметно оживляется и тянется к младенцу. — Как поживает мой маленький монстр, а? — До чего капризная, — вздыхает девушка. Она замечает Лань Сичэня и пытается поклониться, прижимая к себе малыша. Цзян Чэн закатывает глаза. — Никаких церемоний сейчас, ты же знаешь. И Цзинфэй, Лань Сичэнь. И Цзинфэй — ещё один человек, помогающий мне с этим чудовищным ребёнком; подозреваю, вы часто будете видеться друг с другом. И с тобой, юный Бао-эр, — он щекочет маленького мальчика под подбородком, мальчик хихикает. — Разве ты уже не умеешь ходить? Мне показалось, что я видел на днях. Разве ты не должен дать своей матушке немного отдохнуть? И Цзинфэй расчёсывает волосы своего сына пальцами. — Сейчас он стал очень прилипчивым из-за… всего. Это нормально. Мне лучше его крепко обнять, чем отпустить куда-то, — её улыбка натянута из-за усталости. — Ладно. Пока я вас оставлю, Глава Ордена. Доброй ночи. — Спокойной ночи, — рассеянно отвечает Цзян Чэн и протягивает Лань Сичэню свободную руку, когда они направляются к своим покоям. . — Ты хорошо ладишь с детьми, — замечает Лань Сичэнь, когда ужин накрыт. Ни один из них не двигается, чтобы приступить к трапезе. Цзян Чэн пожимает плечами, наливая себе вина. — Возможно. Для ордена хорошо иметь сильную семейную политику. Это привлекает адептов, которые могли бы использовать свои таланты в другом месте. И создаёт хороший фонд для будущего поколения. — Как меркантильно с вашей стороны, Глава ордена Цзян. Но я говорю не о политике ордена. Я говорю о тебе. Похоже, ты любишь детей. Сичэнь вознаграждается кривой усмешкой. — Конечно, люблю. С детьми всё просто. Проще, чем со взрослыми. Сичэнь бросает взгляд на колыбель. — Не с младенцами. — Да брось. Младенцы — самое простое, что есть в мире. — Абсолютно точно нет. Цзян Чэн смеётся. — Чёрт, твои глаза стали такими огромными. Наш маленький монстр напугал тебя, Хуань-гэ? Поверь мне. Младенцы — это просто. А вот когда дети начинают тебе отвечать, всё становится гораздо сложнее. — Цзинь Лин? Ухмылка Цзян Чэна становится шире. — А кто бы позволил ему быть таким болтливым? Он, должно быть, моё наказание за прошлые жизни. А, ну ладно. По крайней мере, я не совсем его испортил. — Мн. Как долго ты его воспитывал? Сичэнь несколько удивлён, осознав, что не знает ответа на этот вопрос. Но он ещё помнит некоторые сплетни на эту тему: везде, где есть два или более заклинателей, следуют сплетни, даже в условиях строгости ордена Лань. Тогда всё было так… хлопотно, и он не может сказать, что когда-либо обращал много внимания на новости о Юньмэн Цзян. Цзян Чэн поглаживает Цзыдянь. — Пока ему не исполнилось шесть. — Так долго? Цзян Чэн смотрит куда-то вдаль, в какое-то место, которое находится не в этом времени и не в этой комнате. — Цзинь Гуаншань, конечно, не хотел отдавать мне его. Он был его первым внуком. Но Цзинь Гуа… этот человек помог мне, так как у него был собственный сын, которого он мог выдвинуть в качестве наследника. Конечно. Он всегда был таким услужливым, Цзинь Гуанъяо, и это никоим образом не казалось выходящим за рамки, чтобы помочь главе ордена Цзян в борьбе за своего единственного оставшегося кровного родственника. Но Сичэнь не собирается сегодня думать о Цзинь Гуанъяо. Он не собирается. Он делает глоток чая, чтобы собраться с мыслями. — Должно быть, это было трудно — одновременно пытаться восстановить свой орден и заботиться о маленьком ребёнке. — Это было чудесно, — Цзян Чэн никогда не казался Лань Сичэню человеком, способным удивлять, но удивлённый вздох вырывается из его груди при виде этих задумчивых глаз, когда мужчина погружается в воспоминания. — Расскажешь мне? Цзян Чэн мгновение молчит, размышляя. — На самом деле, не так уж и много рассказывать. Мы просто… справлялись со всем этим, выяснили всё по ходу дела. Я научил его плавать, когда ему ещё и двух лет не было. Он был со мной повсюду. Он ходил за мной по тренировочному полю, словно маленький щенок, поэтому я подключил его к тренировочной программе. Я назначал «нападающего», а все остальные любой ценой должны были защищать Цзинь Лина. Это было… безрассудно, вопит разум Лань Сичэня. Опасно. Возможно, несколько слишком жестоко для ребёнка, осиротевшего от клинка. Цзян Чэн неизбежно улавливает паузу и закатывает глаза. — Предпочтительным оружием «нападающего» была щекотка, и в любом случае, сопляк отказывался оставить меня, так что мне пришлось найти какой-нибудь способ использовать его. Это было очень эффективное решение. Он такой сварливый, такой оскорблённый, так пытается свести к минимуму свою привязанность к племяннику. Лань Сичэнь так сильно его любит. Цзян Чэн снова улыбается, на этот раз немного грустно. — Тогда он был всем, что у меня было. Поэтому я изо всех сил старался быть для него всем. Те годы… были трудными, но и хорошими тоже. Лань Сичэнь откидывается назад, прикидывая в уме. Шесть лет. — А потом Цзинь Жусун умер. Цзян Чэн вздыхает в знак согласия. — И Цзиням нужно было вернуть своего наследника. А-Лин возненавидел меня, когда я позволил им забрать его. «Дядя, я никогда не прощу тебя, даже за сто тысяч жизней!» Он не разговаривал со мной, даже не здоровался, почти год. — Мне жаль. Цзян Чэн пожимает плечами. — Он был всего лишь ребёнком. В любом случае, хоть я и вижу в нём обоих его родителей, та его часть, которая так реагировала… Я почти уверен, что он получил её от меня. Так что, полагаю, я сам навлёк это на себя. Сичэнь кивает. Он и сам это видит. Цзян Чэн двигает еду на своей тарелке палочками, ничего не съедая. С блеском в глазах он делает ещё один глоток вина и наклоняется вперёд. — В любом случае, к чему эти разговоры? — Просто любопытно. Меня впечатляет… как хорошо ты с ней справляешься. — Значит, всё это время мне всего-то и нужно было продемонстрировать свои превосходные навыки ухода за детьми, чтобы привлечь тебя? — О, я уже. Сильно и по-настоящему увлечён. Но приятно увидеть тебя с этой стороны. Ты мягче. Цзян Чэн морщится. — Я не мягкий. — Я не это сказал, я сказал «мягче». Честно говоря, это прекрасно. Теперь он гримасничает и краснеет. — Прекрати. — Нет. Я собираюсь говорить тебе приятные, говорящие о любви, правдивые слова, и ты примешь их. Таков уговор. — Не помню, чтобы соглашался на это, Лань Сичэнь. — Мн. Мне всё равно. Цзян Чэн прочищает горло, бросает палочки для еды. — Я не голоден. В постель? — Ещё рано. — Я тебе не спать предлагал. И ты это знаешь. — Что я знаю? — Цзян Чэн теперь возвышается над ним, и Лань Сичэнь застенчиво смотрит вверх. — Ты позволишь мне говорить тебе ещё что-нибудь приятное? — Попробуй, и давай посмотрим, что получится, — он протягивает руку, и Сичэнь берёт её, позволяя поднять себя на ноги и отвести к кровати. Он говорит Цзян Чэну о том, что любит его, дюжиной способов, как тысячи раз до этого, и будет ещё тысячу раз, пока мужчина не услышит его и не примет эту правду. . Дни превращаются в недели. Рано утром они проводят совещания со старшими адептами, после Сичэнь обычно не видит Цзян Чэна до наступления ночи. Он берёт на себя управление перепиской главы ордена, собирая те, что требуют личного внимания Цзян Чэна, и отвечая на те, которые нет. Таким образом, он оказывается на передовой по организации реакции других орденов. Прибывают целители из Цинхэ Не и Гусу Лань. Цинхэ Не посылает адептов патрулировать границы, чтобы адепты Цзян, занимающие эти посты, могли вернуться и заняться другими важными вещами. Ланьлин Цзинь отправляет лодки с лекарственными травами, а также условия предоставления кредита для компенсации потерь в экономике, вызванных эпидемией. Десятки мелких орденов и кланов тоже посылают заклинателей. Риски намного превышают возможность получить признательность Юньмэн Цзян за помощь в трудную минуту. В своих мрачных фантазиях Лань Сичэнь задаётся вопросом о том, какой клан может захотеть стать следующим Вэнь. Если бы кто-то захотел получить власть, уничтожение Юньмэн Цзян во время этой слабости было бы хорошим способом начать. Он может сказать, что Цзян Чэн тоже думает об этом. Он ожесточился, походя на того молодого человека, которым был во время и сразу после войны. Когда всё было под угрозой, и поэтому всё должно было рассматриваться как потенциальная угроза. Но на данный момент сложные отношения между крупнейшими орденами сохраняются, и мрачные мысли Лань Сичэня остаются именно такими. Спасибо небесам за маленькие милости. — Сдерживание — вот первый лозунг, когда речь заходит о болезни. Больные должны быть отделены от здоровых настолько, насколько это возможно, а это означает, что, по большей части, уход за больными лежит на заклинателях с достаточно сильным золотым ядром, способным справиться с защитным талисманом. Конечно, здесь есть и простые люди, которые тоже идут на риск. Но в целом, каждый принимает столько мер предосторожности, сколько может. Следующее — лечение. Целители экспериментируют и спорят весь день и всю ночь, пытаясь найти правильную комбинацию лекарств, чтобы вылечить болезнь, а не просто облегчить. И наконец — утешение. Когда прибывают адепты из Гусу Лань, Лань Сичэнь понимает, что у него есть выбор. Он может носить талисман и быть в полной безопасности от заражения. Или он может обойтись без него и воспользоваться духовной силой для своей музыки. Он выбирает последнее. Он является частью сменной группы: раз в три дня он отправляется в больничный комплекс Юньмэна и вместе с двумя адептами часами играет исцеляющие и успокаивающие мелодии. По большей части, в этих усилиях нет ничего, что действительно смягчило бы болезнь. Для слишком многих это — всего лишь мирная остановка на пути к смерти. Но если он может принести мир хотя бы одному человеку, он должен это сделать. Иначе какой в нём вообще смысл? Они не подходят слишком близко к пациентам, когда играют. Существует дистанция, установленная для безопасности. Тем не менее, Лань Сичэнь знает, что есть риск, и он говорит Цзян Чэну, что будет спать в другой комнате, держась подальше от него и от ребёнка, когда они не будут под защитой талисмана. Цзян Чэн категорически против. — Абсолютно точно нет. Я не собираюсь держать тебя здесь, так близко ко мне, а потом вот так просто отгораживаться. — Если из-за меня ты заболеешь… — Мы разберёмся с этим, если это произойдёт. Я верю, что ты будешь максимально осторожен, и это моё решение. Договорились? Сичэнь на мгновение задумывается. Он всё ещё сомневается. Но они не могут представить все возможные варианты будущего: кто знает, так ли надёжны талисманы и может ли болезнь передаваться другим путём? И в конечном итоге он решает, что это риск, на который они идут вместе. Он кивает, и они двигаются дальше. . Проходят дни, и Лань Сичэнь понимает, что скоро ему предстоит узнать, есть ли у них какая-нибудь надежда отыскать мать Маленького Монстра. Количество духов растёт с ошеломляющей скоростью, и как только всё немного успокоится, заклинателям предстоит работа по их рассеиванию. Мысль о том, что он может упустить этот шанс, не отпускает его. Его сердце сжимается каждый раз, когда он смотрит на маленькую девочку; она заслуживает своего настоящего имени, по крайней мере, он должен попытаться найти его для неё. Лань Сичэнь никогда не был самым лучшим в Расспросе. Он не был так искусен, как его брат, или даже его дядя, который обучал его. Это не та мелодия, которую можно адаптировать для сяо, его любимого инструмента, и распутывание спорящих голосов множества духов, интерпретация их ответов требуют внимания и мастерства. Сичэнь всегда предпочитал исцеляющие мелодии: они были ясные и успокаивающие, в отличие от требовательного Расспроса. Но сейчас здесь нет ни Ванцзи, ни дяди. Здесь только адепты ордена Лань, которые слишком юны, и в любом случае, у них слишком много обязанностей. Лань Сичэнь знает, что даже если он технически не единственный человек, который может сыграть Расспрос, он единственный человек, который должен. Он ждёт того дня, когда пойдёт дождь. Шторм всегда казался ему полезным во время Расспроса, он заглушал всех, кроме самых стойких и разумных духов. Он должен предполагать, что мать Маленького Монстра — настойчивый и здравомыслящий человек. По крайней мере, он надеется. До ужина он ничего не говорит Цзян Чэну на тот случай, если что-то вдруг изменится. Но, в конце концов, откладывать больше нельзя. — Я хотел бы попробовать сегодня вечером сыграть Расспрос, — говорит Сичэнь, когда они моют посуду после долгого дня. — Если ты не против. — Конечно, — Цзян Чэн устраивает Маленького Монстра у себя на руках. — Что я должен делать? — Ничего особенного. Скажи мне вопросы, которые ты хотел бы задать. После того, как мы поедим, я всё устрою. Просто держи её, и мы посмотрим, как всё пройдёт. Дождь тихо стучит по крыше, за их дверями уже натекло целое озеро. Как только Сичэнь настроил цинь, присланный его братом, он играет несколько коротких мелодий, чтобы войти в медитативное состояние. В конце концов, он опускает руки на цинь, сосредоточив духовную энергию. Это сложнее, чем он ожидал, так как он провёл много времени, подавляя духовную силу при помощи талисманов, и эта мелодия гораздо сложнее исцеляющих мелодий. Но, в конце концов, у него начинает что-то получаться. Ребёнок гулит, когда он играет определённый аккорд — яркий звук, который, оказывается, действует как дополнительный фокус в музыке. Она машет своими маленькими ручками и агукает, пока Цзян Чэн укачивает её на руках, и Лань Сичэнь находит способ обыграть её вокализацию, включив это в мелодию. Большая часть духов рассеивается, теперь им неинтересно. Но есть один, что парит рядом. Кто ты? — спрашивает он, стараясь сформулировать это как можно нейтральнее, как можно более непринуждённо. Мать, — наконец отвечает дух. И да… с духами всегда есть место для обмана, но Сичэнь доверяет этому. Он чувствует её энергию, и это кажется правдой. Расспрос занимает много времени, останавливается и начинается заново, так как Сичэнь должен задавать вопросы несколькими способами. Некоторые ответы кажутся более убедительными, чем другие. Призрак кажется очень юным, вряд ли бедняжке было больше семнадцати, когда она умерла. Поощрять её к прохождению этапов Расспроса трудно. Но постепенно они узнают дату рождения ребёнка (сто пять дней, они только что пропустили её сотый день). И тогда они, наконец, узнают её имя. Чжилань — сад ирисов. Узнать фамилию куда сложнее. Дух не отвечает на вопросы об отце ребёнка, как бы Сичэнь их ни формулировал, а когда он спрашивает о фамилии, она просто продолжает повторять: Цзян. Цзян. Цзян. Сичэнь совершенно уверен, что то, что она имеет виду — это то, чего она хочет, а не то, что могло бы являться действительностью, что именно по этой причине она отдала своего ребёнка в руки главы ордена, а не кого-либо другого. Но это будет сложный разговор, и Сичэнь уже устал от Расспроса, поэтому он говорит: — Фамилии нет. Я не могу её понять. Это не ложь, но и не вся правда. Цзян Чэн хмурится, словно он знает это, но соглашается прекратить давить. Кое-что ещё он почерпнул из этого разговора. Сичэнь узнаёт, что женщина была странствующей продавщицей цветов. Её имя, как он думает, было то ли Ло Ланьфэн, то ли Ло Ланьинь, но он не может точно интерпретировать его, и это сводит его с ума. Если бы только у него получалось лучше. Маленькая Чжилань сейчас не понимает этого, но он всё равно неизбежно чувствует, что подводит её. Дух растерян, отвлекающийся, переходящий от одной мысли к другой. Сичэнь знает, что он скажет ребёнку, когда она вырастет. Банальности, но правдивые. Что её мать любила её больше всего на свете. Что её матери было ужасно больно, но она всё равно шла целыми днями, полная решимости остаться в живых до самой Пристани Лотоса. Переполненная надеждой, верой и доверием. Конечно, Сичэнь сможет сказать это ребёнку только в том случае, если через некоторое время он всё ещё будет в её жизни. Так что, в конце концов, возможно, он не сделает этого никогда. Цзян Чэн втягивает воздух сквозь стиснутые зубы, и Сичэнь внезапно возвращается к полному осознанию самого себя. Он смотрит вниз. На струнах кровь. Ох. Когда это произошло? Нота коротко обрывается. Ло Ланьфэнь или Ло Ланьинь рассеивается быстрее дыхания. — Ты ранен, — в голосе Цзян Чэна беспокойство. — Ничего страшного. Сейчас… Я могу позвать её ещё раз. — Лань Сичэнь. — Я могу связаться с ней. Я знаю, что могу. Мы сделаем всё правильно. — Лань Сичэнь. — Я должен произнести имя правильно. Для её мемориальной доски. Знаешь, мы должны поместить её в зал предков, и у неё должно быть правильное имя. — Лань Хуань! Сичэнь удивлённо смотрит на Цзян Чэна. — Что? — Приди в себя, любимый. — Я… — его уши горят. И почему его пальцы кровоточат? Цзян Чэн протягивает руку и кладёт одну ладонь поверх его. — Я не думал, что ты можешь так потеряться в этом. Приди в себя. Ты так много сделал. — Недостаточно. Цзян Чэн удобнее укладывает младенца и смотрит на неё сверху вниз, Лань Сичэнь не может прочесть его взгляд. — Этого достаточно. Идём. Давай позаботимся о твоих ранах. . Всего через несколько часов Лань Сичэнь просыпается с ощущением, что что-то изменилось, что-то не так. Кто-то зажёг лампу в комнате, хотя утро ещё не наступило. Цзян Чэн рядом с ним кряхтит и переворачивается. — Какого дьявола? — ворчит он, сбитый с толку. — Здравствуй, дядя! Цзян Чэн резко садится, полностью проснувшись. — Какого дьявола? Что ты здесь делаешь? Со вздохом Лань Сичэнь приоткрывает веки. Юный Глава Цзинь стоит над их кроватью, его улыбка почти дьявольская в тусклом свете лампы. Его волосы и одежда влажные. — Технически меня нет. В смысле, здесь. Никто в Башне Кои не знает, куда я ушёл. Я улизнул от них. Поэтому никто не объявил о моём прибытии. — Ч…ты летел в такой дождь? — Что ещё лучше могло сохранить тайный визит в тайне? Приветствую, Цзэу-цзюнь, — он небрежно кланяется. Сичэнь кивает в ответ, приподнявшись на локтях, пытаясь подавить зевоту. Рядом с ним Цзян Чэн размахивает руками и в конце концов набрасывает одеяло на голову Сичэня. — Мы не… Он не… Это не то… Где-то между весельем и раздражением Сичэнь откидывает одеяло с лица. — Милый. Успокойся. — Эй, я думаю, что это здорово, — говорит Цзинь Лин. — В любом случае, ты только что выиграл для меня лучший кинжал Оуян Цзычжэня, так что спасибо. — Как вообще… — Он настаивал, что у вас двоих «чистая и целомудренная платоническая связь двух душ», что бы это ни значило. Но что бы это ни было, я думаю, совершенно ясно, что это не оно. Вы уже начали парное совершенствование? — Ты, маленький сопляк… — Цзян Чэн бросается вперёд, забывая, что он всё ещё в постели, и теряет равновесие. Цзинь Лин беспечно отскакивает назад с озорным блеском в глазах. — А это моя новая маленькая сестрёнка? — он склоняется над колыбелью, его голос смягчается. — Здравствуй, меймей. — Она не… — Цзян Чэн разочарованно проводит рукой по лицу. — Цзинь Лин, что ты здесь делаешь? Это слишком опасно. — Так получилось, что я привёл к тебе одну из моих кузин. Юн-цзе? — Здравствуйте, — пухленькая молодая женщина, которая имеет довольно неудачное сходство с Цзинь Гуаншанем, заглядывает в комнату и весело машет рукой. Цзян Чэн визжит, как раненая птица, натягивая одеяло до подбородка, словно его только что застали обнажённым (это не так). Сичэнь почти задыхается, пытаясь сдержать смех от этой всё более абсурдной ситуации. — Мать Чан Юн была одним из бастардов дедушки, — объясняет Цзинь Лин, не обращая никакого внимания на драматизм своего дяди. — На самом деле, она моя любимая кузина. Она единственная, кого я встретил там, хоть с каким-то чувством юмора. Очевидно, что бы это ни было, это займёт некоторое время. Вздохнув, Сичэнь поднимается с постели. — Тогда я просто заварю чай, хорошо? Бедный Цзян Чэн совершенно фиолетовый. Он хрипло дышит. — Цзинь Лин, почему ты совершил опасное путешествие под дождём в центр вспышки болезни, чтобы познакомить меня со своей кузиной? — Вам же нужна кормилица? — спрашивает Чан Юн. — Чт… — бормочет Цзян Чэн. — А? Цзинь Лин закатывает глаза. — Дядя, ты сам сказал. Ты в трёх письмах писал, что беспокоишься, что у твоих адептов недостаточно свободного времени, что тебя беспокоит, что девочка не растёт. Поэтому вот. Чан Юн здесь. Цзян Чэн бормочет что-то ещё. Чан Юн явно не собирается потакать собственному замешательству, независимо от того, что сейчас середина ночи, и она здесь незваная гостья. Уперев руки в бока, она говорит: — Глава ордена Цзинь рассказал мне о найдёныше. Что ж, тогда я — та, кто может помочь. Я вынянчила двух девочек и двух мальчиков, с ними всё хорошо, они большие и сильные дети. А ещё я лучшая портниха в Башне Кои, поэтому, когда я не занята ребёнком, я могу заняться починкой одежды и любой другой работой, которая отошла на второй план, пока все заняты. У неё есть имя? — Чжилань, — подсказывает Лань Сичэнь. — Но почему? — спрашивает Цзян Чэн. Чан Юн указывает пальцем на Цзинь Лина. — Этот человек достаточно хорошо платит мне за беспокойство. Мой муж может несколько месяцев присматривать за детьми, пока я буду присматривать за вашим малышом. Это стоит моего времени. — Или мы можем забрать её с собой в Башню Кои, чтобы она была в безопасности, если хочешь, — предлагает Цзинь Лин. — Нет! — Цзян Чэн почти кричит. Он приходит в себя, сжимая пальцы на складках своих ночных одежд. — Это… В этом нет необходимости. Сичэнь подаёт чай, и они рассаживаются вокруг стола. Три главы ордена — двое в своих ночных одеждах, а один всё ещё мокрый от дождя — и одна такая же мокрая служанка, которая без угрызения совести сидит среди трёх самых влиятельных людей и позволяет одному из них подавать ей чай. Сичэнь почти уверен, что не спит. Почти. Но если это сон, то он дурацкий. Цзян Чэн прочищает горло, пытаясь вернуть свою привычную суровую осанку. — У тебя есть золотое ядро, Чан Юн? — Нет, я не смогла его сформировать. Но я не хуже других нигде, кроме этого. С тех пор, как мы оказались на территории Цзян, пока всё это не закончится, я не покину эту комнату без вашего разрешения, — она указывает на соседнюю комнату, для неё логичнее всего остаться там, если она собирается заботиться о ребёнке. — Это всё ещё опасно. Ты можешь заболеть, и даже умереть. Она пожимает плечами. — Я могу заболеть и умереть в Башне Кои. Никто из нас не знает часа нашей кончины. Я возьму на себя этот риск. — А как насчёт твоего собственного ребёнка, того, что был у тебя на руках? — Он в безопасности дома. Он достаточно большой, чтобы его полностью отняли от груди, хотя, скажу вам, он не сильно этому рад. Впрочем, переживёт. Если Цзян Чэн пытается отговорить женщину, то это не срабатывает. Хотя Сичэнь не уверен в этом. Цзинь Лин прав, им нужна эта помощь. Возможно, Цзян Чэн всего лишь проверяет её мужество этими вопросами. Пытается убедиться, что она тот самый человек. Цзян Чэн разворачивается к своему племяннику. — Цзинь Лин. Тебе не следует вот так вмешиваться в мои дела. — Я помогаю. — Это не твоё дело. — Конечно, моё. Ты — моя семья. Под пристальным взглядом Цзян Чэна он раздражённо вздыхает. — Смотри. Тебе нужен кто-нибудь. Вот почему ты написал мне, знаешь ты об этом или нет. И я сочувствую бедному ребёнку. Разве я когда-то не был в таком же положении? Чан Юн хорошо позаботится о ней. — Чан Юн может говорить сама за себя, — лукаво перебивает служанка. Она наклоняется через стол, ближе к Цзян Чэну. — Вы знаете, что вам нужна помощь. Так что просто скажите уже «да». Если что-то пойдёт не так, вы в любое время можете отправить меня назад в Башню Кои. Но вы этого не сделаете. — Как самоуверенно с твоей стороны. — Я знаю себе цену. Так что? Договорились? Цзян Чэн замолкает всего на мгновение, глядя на колыбель в дальнем углу комнаты. — Договорились. . Ещё отвратительно рано, так что, как только Цзинь Лин отправляется домой, а Чан Юн обустраивается в своей новой комнате (Чжилань пока осталась на своём месте: никто не хотел рисковать потревожить её покой и потерять последнюю надежду на сон), Цзян Чэн и Лань Сичэнь возвращаются в постель. Цзян Чэн напряжён; Сичэнь подозревает, что он просто подыгрывает, что в тот же миг, когда Сичэнь уснёт, он снова встанет, чтобы работать до изнеможения. Поэтому Сичэнь играет грязно. Он перекатывается на Цзян Чэна, прижимает его к постели и притворяется мгновенно заснувшим. В конце концов, сердцебиение Цзян Чэна выравнивается, и они оба засыпают. Когда они просыпаются, они не разговаривают. Им нужно поговорить, но Сичэнь не знает, с чего начать, а Цзян Чэн уже сосредоточен на предстоящем дне. Чжилань просыпается, крича от голода, и Чан Юн приступает к своим обязанностям. Сичэнь готовит завтрак и заставляет Цзян Чэна поесть. Когда Цзян Чэн одет и готов к выходу, он тянется за своим приспособлением, чтобы носить ребёнка с собой. Чан Юн сурово останавливает его. — А я здесь для чего? Вам больше не нужно таскать её за собой. Цзян Чэн медленно моргает, сжимая и разжимая пальцы. — Ох. Действительно, — он поворачивается к Лань Сичэню. — Послушай, ты не мог бы… только сегодня… — Я останусь. В любом случае, накопилось много почты, которую нужно разобрать. Но даже тогда кажется, что Цзян Чэн не готов уйти. Лань Сичэнь прижимается губами к его лбу. — Всё будет хорошо. Иди. Для Чан Юн была найдена груда одежды для починки, так как домашние дела действительно отошли на задний план на Пристани Лотоса, и поэтому Лань Сичэнь проводит совершенно приятный день, разбирая письма, пока она шьёт. Они болтают о том о сём, о маленьких, незначительных вещах. Когда после обеда малышка начинает беспокоиться, Чан Юн с задумчивым взглядом передаёт её Лань Сичэню. — Вот. Подержите её немного. — Ой… Э-э-э… — бормочет Лань Сичэнь, морщась от плача ребёнка. И сам панически вскрикивает. — Ты знаешь, я не очень в этом хорош. — Научитесь. Поверьте мне. Когда я родила своего первенца, я была в полном раздрае, несмотря на то, что всю мою жизнь вокруг меня были и младшие братья, и сёстры, и соседские дети. Всё по-другому, когда они твои. — Она не… — Тссс, не позволяйте ей слышать, когда вы говорите такие вещи. А теперь садитесь. Эти такие важные письма могут подождать. Просто побудьте с ней немного. И поэтому он остаётся с ней. Он медитирует. Он думает о своих целях и своих желаниях. Он думает о том, каким человеком он должен быть и какой он на самом деле. Он думает о своём будущем, о множестве разветвляющихся путей, по которым оно могло бы пойти. Он не находит готовых ответов, но смысл и не в этом. Чжилань дёргает за кончик лобной ленты, и Лань Сичэнь улыбается. . Цзян Чэн не возвращается домой до середины ночи. Беспокойство Лань Сичэня растёт с наступлением темноты. Как только время, когда они обычно ужинают, прошло, он вышел, чтобы найти адепта, который сообщил, что всё в порядке, но его учитель сейчас занят. Час спустя — то же самое. Через час после этого — всё то же самое. В конце концов, Лань Сичэнь выходит на небольшой причал за их комнатами. На улице душно, но на свежем воздухе он, по крайней мере, чувствует, что может дышать. И это удерживает его от того, чтобы блуждать по Пристани Лотоса, словно безумный дух. Он смотрит, как полумесяц ползёт по небу, и ждёт. Он дремлет, когда Цзян Чэн наконец находит его. Он протягивает руку, чтобы коснуться лица Сичэня, и тот выныривает из тревожных снов. — Идём внутрь, — голос Цзян Чэна звучит мягко. Лань Сичэнь дрожит. — Прости, я не собирался засыпать. — Всё в порядке, идём в постель. — Плохой день? — Ужасный. Он помогает Цзян Чэну выскользнуть из верхних одежд, мягко касается плеча чуть ниже шеи. — Хочешь рассказать? Цзян Чэн напряжён, он молчит, пока мгновение застыло, затем отстраняется от прикосновения Лань Сичэня. — Сегодня умерло три моих адепта. Три. Лань Сичэнь судорожно сглатывает. Он знал, что были какие-то младшие ученики, которые заболели, но надеялся, что с помощью новейшего лечения они справятся. Он помнит, каково это было — бежать из Облачных Глубин все эти годы назад, зная, что когда-нибудь он вернётся, но знакомых лиц, чтобы приветствовать его, больше не будет. Лиц людей, за которых он, в конечном счёте, нёс ответственность. — Мне жаль, — говорит он, зная, что этого совершенно недостаточно. Цзян Чэн, сдаваясь, пожимает плечами. — Глава ордена не может так глубоко переживать каждую смерть. Это не то, чему я должен потакать. Как бы то ни было, по официальным данным, сегодня умерло семьдесят восемь человек. Гробовщики не справляются с объёмом работы. Думаю, мы проигрываем эту войну. — Нет, мы не проигрываем. Это пройдёт. Да, Юньмэн переживает трудные времена, но он и раньше проходил через такое, и только стал сильнее. — Не надо зачитывать мне речь. Пожалуйста. — Я просто пытаюсь... — Не надо, — Цзыдянь тихо звякает, оказавшись на прикроватном столике. Цзян Чэн ложится в постель, отворачивается от Лань Сичэня, сворачиваясь калачиком. — Давай просто спать. Пожалуйста. Лань Сичэнь не знает, как исправить этот момент, и поэтому он просто идёт к кровати, ложится на спину и ждёт, когда это пройдёт. . Ребёнок просыпается три раза за ночь, но по крайней мере, Лань Сичэнь знает об этом. Первые два раза Чан Юн ворчливо прогоняет Цзян Чэна обратно в постель, на что тот ворчливо соглашается. Наконец, он непреклонен, что сейчас его очередь, и Лань Сичэнь молча наблюдает, как он ходит взад-вперёд, укачивая малышку на руках и шепча ей на ушко успокаивающую чепуху, пока она, наконец, не засыпает у него на плече. Цзян Чэн всё ещё крепко спит, когда они должны быть на утреннем совете, и ещё до того, как ученик, посланный за ним, прибудет, Лань Сичэнь принимает решение. — Он не придёт сегодня утром, — говорит Сичэнь мальчику. — Ему нужно немного отдохнуть. Идите, делайте всё как обычно, он придёт днём или завтра, — он надеется на завтра, но сомневается, что сможет убедить Цзян Чэна оставаться в бездействии так долго. Когда Цзян Чэн просыпается, паника охватывает его. Едва поднявшись с постели, он начинает носиться, словно обезглавленная птица, пытаясь собраться с силами на весь день. Сичэнь останавливает его, крепко обнимая за плечи. — Ты берёшь отгул на всё утро. — Черта с два. Сичэнь, отойди. — Если мне придётся связать тебя, я это сделаю, — он проводит пальцем по глубоким морщинам вокруг глаз Цзян Чэна, прижимается ближе, пока их лбы не соприкасаются. — Пожалуйста. Этого слишком много для одного человека. Даже для тебя. Пожалуйста. Я прошу у тебя всего несколько часов. Молодой человек в его объятиях напряжён. — Не жалей меня. — Я не жалею. Я люблю тебя. И я боюсь, что… Пожалуйста. Цзян Чэн вздыхает, сдаваясь. — Пойдём со мной на озеро. . Цзян Чэн сильными гребками уверенно прорезает водную линию. В нескольких сотнях ярдов от пристани находится небольшая платформа на якоре, которую он использует в качестве маркера, места, откуда можно плавать туда и обратно. Лань Сичэнь не такой хороший пловец, поэтому он остаётся на мелководье и просто наблюдает за тем, как молодой человек уплывает, возвращается и снова уплывает. Это мог бы быть почти любой летний день: они вдвоём, в своём маленьком мирке, скрытом от всего остального мира. Цзян Чэн появляется рядом с ним, откидывая волосы с лица. — Давай же, — он тянется к запястью Лань Сичэня, дёргает за собой. — А-Чэн! — Сичэнь вскрикивает и смеётся, брыкаясь в неуклюжей попытке удержаться на плаву. Цзян Чэн плывёт, гребя одной рукой. — Давай, плыви со мной. В конце концов, они добираются до платформы, и Сичэнь поднимается на неё, чувствуя себя жалким и потрёпанным. Цзян Чэн поднимается вслед за ним. Они греются на солнце, капли воды блестят на их коже. — Давай поговорим о чём-нибудь, что… о чём-нибудь другом, — говорит Цзян Чэн. — На самом деле, я хотел бы кое-что спросить. — А? — Эм... Как воспитываются сироты в Юньмэн Цзян? Цзян Чэн переворачивается на бок и смотрит на Лань Сичэня так, словно у него внезапно выросло три головы. — Полагаю, что это не так уж отличается от Гусу Лань. — Удели мне немного внимания. У вас проводится в этой области какая-то политика? — Вряд ли такие случаи часто происходят, чтобы что-то организовывать. Полагаю, всё зависит от ситуации. Ты про Маленького Монстра, да? — А про кого ещё? — Что ж… Ситуация с кормилицей улажена, благодаря Цзинь Лину. Как только она немного подрастёт, мы посмотрим, есть ли в ордене семьи, готовые взять её. Она будет обучаться, как любой другой ребёнок в ордене, а в четырнадцать ей будет предоставлен выбор: присягнуть на верность или уйти, куда она пожелает. Если в ордене не окажется такой семьи, то мы подыщем такую в ближайшем городе, с тем же вариантом, чтобы она могла вернуться к тренировкам и присягнуть на верность, когда она станет достаточно взрослой. — Так ты её просто отдашь? — Она не моя, Сичэнь. — Разве? Цзян Чэн скорчил гримасу. — Что, если… — Лань Сичэнь проглатывает слова так быстро, что ощущает привкус крови. — Что если что? — Семья. Что, если бы это были мы? Его слова — едва слышимый шёпот. Он слышит своё сердцебиение сквозь шум воды, плещущейся о платформу. Цзян Чэн садится. — Мы? Со вздохом Лань Сичэнь тоже садится, кровь приливает к голове. Ему следовало подождать. Найти время получше, правильное время. Но… когда оно вообще будет? В любом случае, дело уже сделано. — Я… то есть, ты… я имею в виду, мы… — Лань Сичэнь. Ты говоришь, что хочешь воспитывать ребёнка вместе со мной? Сичэнь хмурится из-за его тона. — В твоих устах это звучит как самая нелепая идея в мире. — Почти так оно и есть. — Почему? — и если сначала он нервничал, то теперь внезапно разозлился. — Почему, по-твоему, это не сработает? — Для начала, я живу здесь, а ты живёшь в чёртовом Гусу Лань! И мы оба — главы орденов, ты забыл? Что мы сделаем? Просто объединим наши секты и сделаем вид, что никому до этого нет дела? — Детали. — Детали? — Да, детали. Мы можем всё решить. Я уже довольно давно не исполняю обязанности главы ордена, и мне не нужно возвращаться к этому. Я могу уйти. — О, Ханьгуан-цзюнь будет в восторге! — Мнение моего брата не имеет отношения к этому вопросу. А ты уклоняешься от ответа. — Я не уклоняюсь! Это важные вопросы, имеющие серьёзные последствия. Ты не можешь просто встать и в один день решить, что ты, Первый Нефрит ордена Лань, вдруг… что? Уедешь в Пристань Лотоса, чтобы играть роль моей наложницы и растить сироту неизвестного происхождения? Люди скажут… — Мне всё равно, что скажут люди. И тебе на самом деле тоже плевать, что скажут люди. В любом случае, ты мог бы выйти за меня замуж. Он отступает, поражённый собственными словами. Он уже некоторое время знает, что это то, чего он хочет от жизни. Но это хрупкая надежда, что-то новое и маленькое, что он держит при себе. Он не думал, что готов высказать это вслух. Цзян Чэн тяжело дышит. — Ты хочешь… — Я хочу тебя, А-Чэн. Я согласен на любой вариант, где я буду с тобой. Но чего я хочу, так это быть твоей семьёй. Создать семью. Вместе. — Я-я… Лань Сичэнь не может смотреть на панику на этом лице, потому что, возможно, это означает, что он был неправ. Что он одинок в своём желании. — Ты не обязан отвечать мне прямо сейчас, — говорит он мягко. — Чёрт… может быть, это худшее время, чтобы ответить мне. Но обещай, что подумаешь об этом. Пожалуйста. — Разве всё не хорошо так, как есть сейчас? — голос Цзян Чэна необъяснимо тих. Лань Сичэнь пытается дотянуться до него, но Цзян Чэн уходит от касания. — Так и есть, — говорит мужчина. — Я же сказал, что я приму любой вариант, который ты захочешь. Но я думаю… Я думаю, что у нас есть шанс на что-то большее. Если ты захочешь. — И что будет, когда… — Когда что? Цзян Чэн коротко качает головой. — Я не могу ответить прямо сейчас. Я должен… Я не могу, — он соскальзывает обратно в воду и уплывает, Лань Сичэнь лишь смотрит ему вслед. Лань Сичэню не требуется много времени, чтобы доплыть обратно, но к тому времени Цзян Чэн уже ушёл, мокрые следы всё ещё выстилают дорожку к двери. . Лань Сичэнь отправляется в госпиталь, позволяя своему вниманию сосредоточиться на музыке и исцелении, а не на чём-нибудь другом. Он остаётся допоздна. В конце концов, ему придётся вернуться в комнаты Цзян Чэна, но сейчас он чувствует себя слишком разбитым для этого. Вероятно, могло быть и хуже. Но, конечно, всё могло бы пройти лучше. Что будет, когда что? Эта мысль, наконец, поражает его, когда он идёт обратно к Пристани Лотоса, следуя за группкой адептов Лань, которые были с ним целый день. Он и правда дурак, а Цзян Чэн ещё хуже. Затем Лань Сичэнь ведёт себя неподобающе, почти срываясь на бег, спеша сначала к фиолетовым палаткам, а затем к кабинету главы ордена, и не находя его ни в одном из этих мест. Он врывается в комнаты Цзян Чэна и наконец находит его. Молодой человек удивлённо поднимает глаза, когда он выпаливает: — Ты всё ещё думаешь, что в один день я проснусь и пойму, что не люблю тебя? Цзян Чэн моргает, глядя на него. — Ладно, — говорит Чан Юн, со звоном ставя чашку с рисом на стол, и Лань Сичэнь краснеет. Он не заметил сидевшую там женщину. — Я думаю, это наш сигнал к отступлению, маленькая госпожа, — она подхватывает Чжилань и уходит в свои комнаты. Цзян Чэн всё ещё смотрит. Лань Сичэнь чувствует себя башней, возвышающейся над столом, он опускается на колени. — Скажи мне честно, ты думаешь, что я играю с тобой в какую-то игру? Что я несерьёзен? Молодой человек, наконец, берёт себя в руки, сжимая губы в мрачную тонкую линию. — Конечно, нет. Но я ожидаю, что однажды ты придёшь в себя. — Не надо. — Не надо что? — Не надо вести себя так, словно я знаю, что у тебя на уме. Словно моя любовь к тебе — это какое-то… заблуждение. — Ты и раньше любил других людей. — В каком-то смысле, я их всё ещё люблю. Это не означает, что я не могу любить тебя, что я когда-нибудь перестану. Это не конечный ресурс. Молодой человек возится с Цзыдянем, лениво крутит его на пальце. Его глаза — чёрные провалы. — Лань Сичэнь… даже если это правда, я всегда буду для тебя лишь вторым. — Цзян Ваньинь, не смей. — Что? Ты что, ещё не понял? Я всего лишь чей-то второй лучший вариант. Второй лучший сын. Второй лучший брат. Второй лучший выбор. И все рано или поздно это понимают. Все уходят. Всегда. И ты тоже уйдёшь. — Я не уйду. — Сичэнь, ты не можешь этого знать! — И ты тоже не можешь знать! В последний раз, когда я проверял, никто из нас не умел заглядывать в будущее. Вот поэтому мы должны доверять. — Я не думаю, что знаю, как. Не так, как ты этого хочешь. Лань Сичэнь вздыхает и сжимает веки до цветных пятен. Единственный известный ему способ показать Цзян Чэну, что он любит его — просто любить его день за днём. Но он не может заставить этого человека увидеть собственную ценность… и понять, что любовь — это не про это, что любят не за что-то. Любовь она просто есть. Он подходит к шкафу, достаёт кувшин с вином и направляется к пристани. Цзян Чэн издаёт сдавленный звук и спешит за ним. — Что ты делаешь? — О, я думаю, что заслуживаю немного напиться сегодня. В конце концов, мне только что отклонили второе предложение руки и сердца в моей жизни. Может быть, я просто не так хорош в них. Не хочешь предложить какую-нибудь конструктивную информацию об этом? — Второе… ты имеешь в виду Цзинь Гуанъяо? Ты сделал предложение Цзинь Гуанъяо? — К настоящему моменту должно быть установлено, что я самый настоящий дурак. — И он отверг тебя? — Цзян Чэн звучит достаточно сердито, чтобы пойти и расчленить этого человека, просто чтобы убить его снова. Лань Сичэнь печально усмехается и устраивается в гнезде из подушек в углу террасы, делая глоток. Вино слишком сладкое. Он делает ещё один. — Да, он мне отказал. Это было сразу после войны. Я чувствовал… ладно. Я любил его, а он любил меня, разве этого не должно быть достаточно? К тому же, союз между Лань и Цзинь не мог быть чем-то плохим. Он… убедил меня в обратном. Что принести братские клятвы будет куда безопаснее, лучшим вариантом для политики. А полгода спустя он нашёл себе жену. Цзян Чэн садится рядом с Лань Сичэнем, хватает кувшин и делает глоток. — Ты пытаешься сыграть на моём чувстве вины? — Конечно, нет. Ты можешь сказать «нет». Просто… не отворачивайся от меня и не женись на девушке, которая в конечном итоге окажется бастардом Цзян Фэнмяня. Хотя бы пообещай мне это. Цзян Чэн печально усмехается. — Думаю, здесь нам волноваться не о чем. И я ещё не сказал «нет». Лань Сичэнь уже чувствует головокружение. Он опускает голову на плечо Цзян Чэна. — Не сказал? — Нет. Я… просто нужно многое обдумать. — Я знаю. Но можем ли мы, пожалуйста, поговорить об этом, а не отталкивать друг друга? Цзян Чэн пододвигается ближе, целует Сичэня в макушку. — Разве мы отталкиваем друг друга? Давай поговорим. Почему ты хочешь выйти за меня замуж? Не говори, что это потому, что ты любишь меня… почему ты хочешь именно этого? Лань Сичэнь пьёт и пытается успокоить своё бушующее сердце, в то время как он пытается разобраться с собственным разумом. Действительно, почему? На это есть тысяча причин. Миллион. Он просто не знает, какая самая правильная, самая верная. — Я устал, — говорит он наконец. — Хм? Может, нам пойти в постель? — Нет. Не в этом смысле устал. Я… послушай. Я стал фактическим главой ордена, когда мне было пятнадцать. Мне начинает казаться, что это было три жизни назад. И я знаю, знаю, что ты был практически так же молод и испытал гораздо больше давления и гораздо меньшую поддержку, чем я. Но я устал, А-Чэн. Я устал. — Поэтому… — Поэтому… ты — единственное, что заставляет меня просыпаться по утрам. Ты… в эти дни я по-настоящему чувствую, что бодрствую, только когда я с тобой. И если бы я мог, то предпочёл бы быть с тобой каждое мгновение своей жизни просто ради этого. Если ты позволишь. Вот почему я хочу выйти за тебя замуж. — Ух ты. Возможно, это самое приятное, что мне когда-либо говорили. Сичэнь неэлегантно фыркает. Небо кружится над ним, но в объятиях Цзян Чэна он чувствует себя в безопасности. — Кроме того, демонстрация твоих навыков по уходу за ребёнком определённо привлекла меня. Откуда мне было знать, что наблюдать за тем, как ты становишься отцом, будет так опьяняюще. Дорогой, я всего лишь мужчина, и я слаб. — Ты пьяница, вот ты кто. И я не отец. — Отец. Абсолютно точно. Чэнчэн, давай воспитывать этого ребёнка вместе. Мы будем лучшими для неё. Не отдавай её каким-то незнакомцам, позволь ей быть нашей. Цзян Чэн резко приподнимает бровь. — Чэнчэн? Сичэнь чувствует, как губы расплываются в глупой ухмылке. Он поддразнивающе тычет пальцем в Цзян Чэна. — Чэнчэн. А-Чэн. Сяо диди. Молодой человек вздрагивает. — Нет. Определённо нет. — Баобэй? — Нет! — смеясь, он поднимает Лань Сичэня на ноги. — Вставай, ты, несносный пьяница. Идём в дом. Лань Сичэнь покачивается, пытаясь найти и удержать равновесие. — Я люблю тебя, Цзян Чэн. Скажи «да». — Чтобы ты забыл об этом, когда протрезвеешь, и нам снова пришлось пройти через это? — Я бы никогда не забыл такое важное. Скажи «да». Скажи «да». Скажи… — Я люблю тебя, — Цзян Чэн целует его в лоб. — И я подумаю об этом. Заходи. . Цзян Чэн будит Лань Сичэня перед рассветом. Сичэнь сдерживает стон, пытаясь сфокусировать взгляд. Цзян Чэн — серая фигура в слабом лунном свете, который проникает в комнату. — Что случилось? — спрашивает Лань Сичэнь, сразу же начиная нервничать. Достигнув своей цели, теперь Цзян Чэн не смотрит на него. Вместо этого он сворачивается калачиком под боком у Лань Сичэня, положив голову ему на грудь. — Как это будет? Его голос очень тихий. Лань Сичэнь хмурится, сбитый с толку. — Что? — Детали. Ты сказал, что это всего лишь детали. Итак, скажи мне, как бы мы могли с этим справиться. Как? Ох. Лань Сичэнь пытается смочить пересохшее горло, больше всего на свете желая воды, но не желая двигаться, чтобы не прерывать момент. Он легко проводит двумя пальцами по волосам Цзян Чэна. — С моей стороны? Ладно… Ты же знаешь, что Лань Сычжуй — мой наследник? Он ещё молод, но старше, чем был я, когда стал главой ордена. Старше тебя. Даже старше Цзинь Лина. Возможно, пришло время уступить место следующему поколению. — Значит, Ханьгуан-цзюнь не застрял бы на твоём месте? — Во всяком случае, не навсегда. А… и это, конечно, строго конфиденциально, но мой брат планировал созвать следующее собрание орденов, чтобы выбрать нового Верховного Заклинателя. Ситуация здесь, в Юньмэне, может сделать все эти планы достаточно нестабильными, чтобы он ушёл с должности сейчас, но я знаю, что это его окончательное желание. В любом случае, он не имеет никакого влияния на мои желания. Я тебе это уже говорил. — Мне просто не нужно ещё больше причин, чтобы Ханьгуан-цзюнь ненавидел меня. Или твой дядя. — Мой дядя любит тебя. — Чт… Да ты издеваешься надо мной. — Вовсе нет. Он уже довольно давно надеется, что ты сделаешь из меня честного человека. Напиши ему и увидишь. Я переведу тебе с ланьского, чтобы ты знал, что он говорит между строк. Цзян Чэн смеётся, а может быть, плачет. Беззвучно, поэтому Лань Сичэнь не может до конца понять, пока Цзян Чэн цепляется за него. Он просто гладит волосы своего возлюбленного и ждёт. — У нас точно нет примеров хорошего брака, — говорит Цзян Чэн. — Мои родители обижались и презирали друг друга. Твои… — Были пленниками собственных чувств, в конфликте с правилами моего ордена. Да, я знаю. Я там был. — Я не знаю, как сделать это. И они меня не научили. — Я тоже не знаю. Но мы — не наши родители, и мы не обязаны ими быть. Мы можем быть лучше. Мы станем лучше. — Ладно. Хорошо. Детали. Ты будешь жить здесь? — Хм. Возможно, я бы проводил несколько месяцев в году в Облачных Глубинах. А может и нет. Мы выясним по ходу дела. Я всегда буду Лань… но в прошлом уже были Лань, что уходили. Мы можем выбрать любой вариант. — А… девочка? — Цзян Чжилань. Ты уже знаешь это. Даже если мы не поженимся, даже если бы меня здесь никогда не было, она — Цзян и всегда ею будет. Цзян Чэн впивается ногтями в бок Лань Сичэня, словно он падает с большой высоты, отчаянно нуждаясь в поддержке. — Мы можем так ошибаться, Хуань-гэ. — Можем. Возможно. Но что, если нет? Разве не будет прекрасно просто попробовать? После этого они молчат так долго, что Лань Сичэнь задаётся вопросом, не заснул ли Цзян Чэн снова. Сам же он не сможет уже заснуть ни на миг. Его мысли в таком смятении. Но Цзян Чэн вдруг без предупреждения скользит вверх, словно змея, и целует Лань Сичэня в челюсть. — Да. Лань Сичэнь широко распахивает глаза в темноте. — Что? — Я сказал это один раз, и не буду повторять снова, — рычит Цзян Чэн. Лань Сичэнь хочет кричать от счастья, но он помнит, что может разбудить Чан Юн и ребёнка. И всё же он не может перестать улыбаться. Дюжина разрозненных потенциальных будущих одновременно слились в один яркий путь. — Я так сильно тебя люблю. — Эй, не будь теперь таким сентиментальным. Лань Сичэнь переворачивается, прижимая Цзян Чэна к кровати. — Я буду таким сентиментальным, как мне заблагорассудится, муж. — Прекрати, — хнычет Цзян Чэн, смеясь. — Я беру свои слова обратно, я беру все свои слова обратно! — Неприемлемо, — Лань Сичэнь осыпает поцелуями каждый кусочек кожи, до которого может дотянуться. — Я не позволю тебе уйти. Теперь ты мой. — Всегда был твоим. Даже когда я этого не знал, я ждал тебя. Они целуются в темноте, томно и медленно. Лань Сичэнь чувствует, как свет просачивается сквозь его поры. Через какое-то время они просто лежат рядом, обнимая друг друга. Цзян Чэн сдвигается, чтобы устроить голову под подбородком Лань Сичэня, как он часто делает. — Я не собираюсь быть тем, кто расскажет всё твоему брату, — говорит он через некоторое время, демонстрируя раздражение. Лань Сичэнь сдерживает смех. — Хорошо. Ты можешь быть тем, кто расскажет твоему.