The other side of the Sun

Неужели он такой же монстр? Отвращение удивительно. Оно точно нанизывает Джошуа брюхом на ржавую арматуру, и каждый оборот мысли заставляет красивое лицо морщиться, мышцы живота сокращаться, а желудок — требовать опустошения. Трудно сдержать желание прижать ладонь ко рту и отвернуться. И будто любой кошмар, который может себе вообразить человек, — другой человек однажды уже воплотил в жизнь. Все люди больны. Но некоторые больнее. Серая папка летит в стену, по комнате разлетаются листы, на которых распечатаны фотографии переписок из популярного мессенджера. Их содержание вызывает неприятное щемящее чувство, а от прилагающихся к ним скриншотов из видео становится дурно. А еще смерть начинает казаться чересчур гуманным наказанием. Интересно, каково было Джонхану заглядывать в эту папку? Или, может, он уже привык к кошмарам, на которые способен человек, и его совсем ничего не удивляет? Сколько таких дел оказывалось у него на столе; сколько статей о таких преступлениях ему довелось прочитать или услышать? В каком мире живет Юн Джонхан? Если дни его тянутся в бесконечном аду чужих историй, то Джошуа не может не ощущать себя одной из них. Ведь он тоже часть того плохого и злого, что существует среди людей. Его история, наверное, ничем не лучше тех, которыми зачитывался Джонхан, когда добирался до статей отца. Что-то же побудило его продолжить семейное дело? Вдруг однажды он наткнулся на недописанную работу на отцовском столе, и. ведомый любопытством, заглянул в историю, у которой не оказалось финала. Там поссорившиеся друзья затеяли драку и один из парней заколол друга. Испугавшись наказания, виновник скрыл улики и сбежал с места преступления. Такая история наверняка вызвала бы у Джонхана отвращение. Забавно, но пальцы совсем не дрожат, когда Джошуа набирает номер Ким Намджуна. Наверное, это потому, что он еще не до конца понимает, что выносит этим кому-то приговор. — Я нашел, — тут же докладывает он. Для одного него это слишком тяжело. — Чтоб это ни было. Ты мне нужен. — Что такое, Джису? — Кажется, чат, где распространяют фотографии и видео с женщинами, они там под чем-то, и, — пауза на попытку сформулировать так, чтобы звучать ровно, — дети, несколько детей. И я не уверен что на некоторых снимках они вообще живые…— Джошуа решает чуть сдвинуть тему с содержания папки и, предвосхищая вопрос откуда информация, говорит. — Я был у Джонхана… Одолжил кое-что. Видимо, с ним связался стукач. — Из чата? — Сомневаюсь, по некоторым фотографиям видно, что они сделаны с экрана другого телефона. Как я понял, в самом чате одиннадцать участников и информатор — не один из них. Думаю, кто-то очень близкий, вряд ли телефон с таким содержимым так просто теряют или оставляют без присмотра. — Отправь мне все что у тебя есть, — голос Кима непривычно холоден, будто он очень старается проконтролировать тембр. — Имена? — Нет, почти, — Джошуа поднимает с пола бумажку, где кривым почерком на полях начерканы цифры, — есть номер машины и айди, — на глаза попадется налипшая на уголок папки наклейка с хаотичным набором слов: ДОЧЬ. ЗАГОРОДНЫЙ ДОМ В ХАМЯН. КУПИЛА БИЛЕТЫ НА СЛЕДУЮЩИЙ ВТОРНИК. РЕЙС 12:30. Последнее предложение обведено несколько раз, чтобы подчёркнуть сроки. — Думаю, админа чата Джонхану сдала его жена. — С чего ты взял? — Кажется, информатор женщина. *** Бу Сынкван вернулся в город. Когда Сунен сказал об этом Джошуа, тому показалось, что он нашел причину, почему небо сегодня с утра показалось ему таким ядерно белым. Даже воздух был какой-то… другой. А может, так только казалось. Абсолютный белый лист шуршит в голове и над ней. У этого всего должно быть объяснение, но те, что приходят на ум, не устраивают. Он знает, чего боится Сунен, мечтающий избавиться от маньяка. По той же причине Намджун не видит повода отказывать в помощи. Но зачем это Джошуа? Разве ему не проще будет в один прекрасный день открыть дверь своему убийце и принять свою участь? Разве не этого ему хочется? Он тоже совершал преступления, и расплата за них — логичнейший из итогов. Чем больше он думает, тем меньше, кажется, правда должна иметь для него смысл. Но то, что пугает его больше всего на свете, толкает сейчас вперед. Тот, кого он ищет, мог бы быть им. «А ты сейчас мог бы быть с ним». Вот где пропадает Джошуа часами, смотря то в потолок, то в голые стены. «Не-теряй-голову-не-теряй-голову-не-теряй…» — приходится повторять себе. Хотелось избежать отвлекающих мыслей, но они снова и снова назойливо его настигают. Теперь очередь Сунена помогать в их общей проблеме “Хансоль”, поэтому сейчас он крутится в холле, на первом этаже языковой школы. И там же ловит Джошуа, который и сам уже не знает, зачем продолжает сюда приходить. Возможно, для него это часть успокаивающей повседневной рутины, а может, он так привязался к местным плакатам со счастливыми лицами. Люди на них призывают выучить еще пару языков, чтобы и на них никого не понимать. Джошуа движет инерция. — Ты с судьей Бу уже разговаривал? — он присаживается на скамейку и закидывает ногу на ногу, приготовившись к неприятным новостям. В последнее время других ожидать не приходится. — Да, но он также разводит руками, говорит, что ничем помочь не может. Я уже начинаю подозревать, что он просто не хочет. С его-то силами… — к концу своей гневной тирады Сунен говорит тише из-за проходящих мимо австралийских студентов. Как только они скрываются за углом коридора, он продолжает. — Сомневаюсь, что он правда ничего не знает. — Что еще он умеет, кроме того, чтобы видеть смерть? — Не уверен, что именно это он и умеет, но ему в любом случае известно больше нашего. Он «может спрятать явное и видеть сокрытое», вот так он мне сказал. — Пафосный ублюдок, — одобрительно качает головой Джошуа, но резко хмурится и дергает пальцами за чужой рукав, чтобы привлечь внимание зависшего знакомого. — Сунен? — Да? — Я спросить хотел, — он пытается звучать мягче, зная, что может сделать хуже и так нестабильному состоянию. Но если не спросит, то будет потом об этом жалеть. В голове завёлся червь, не дающий покоя и задающий вопросы без умолку. — Как твой дядя умер? Ты говорил, Сынгван вынес ему приговор и ты там был. Я читал, у него случился сердечный приступ прямо на празднике, Сынгван был одним из гостей? Глаза Сунена начиют бегать, он облизывает губы. Волнуется, но нервы давно все полопались вслед за капиллярами в глазах. Поэтому он выпрямляется и разжимает челюсть, чтобы скомкано выдать: — Об этом, — бедняга очевидно пытается взять себя в руки. — Это была презентация. Кажется, новой стратегии компании, не знаю, мне было все равно. Знаешь, было множество мест, где я хотел оказаться в тот вечер, — у него сходятся и расходятся брови, имитируя разводной мост, пропускающий воспоминания порционно. — А этот старый хрыч схватился за сердце, он так корчился, что я и сам почувствовал тошноту. Бу Сынгван первый его подхватил, потому что разговаривал с ним до этого. Он уложил голову дяди себе на колени и кричал, чтобы кто-нибудь вызвал скорую. Я тогда подумал, секунду назад мой дядя улыбался ему, и вот задыхается в его руках. Все это время он держал Сынгвана за руку и я впервые видел, чтобы тот снял перчатки. Я помню, — Сунен дергается, будто кто-то взял за руку его и, наверное, это плохие воспоминания, — прокручиваю в голове раз за разом, как сжались его пальцы на груди моего дяди всего на секунду, — его глаза резко расширяются то ли от страха, то ли от осознания, — движения его пальцев, так аккуратно, — челюсть начинает трястись. — Мой дядя перестал корчиться, а Сынгван сделал вид, что не сразу заметил и продолжал оказывать ему первую помощь. — Помнишь, Сынгван сказал, что для того, чтобы убить бессмертного, надо вырвать душу? — аккуратно произносит Джошуа и непроизвольно складывает руки на груди. — Сынгван же это сделал, да? — Я не уверен как именно… — Сунен зажмуривается, потом начинает мотать головой. — Ну, нет, нет. Пауза в голове обозначает себя щелчком, как на старом проигрывателе кассет. По щекам Сунена катится слеза и пока он сам не успевает это заметить, Джошуа подскакивает к нему и большим пальцем стряхивает ее. — Прости. Зря спросил. «Вообще нет» — одобрительно хихикает привычный голос. Громко шмыгнув носом и проморгавшись, Сунен заговорил уже спокойнее: — Мне жалко не дядю, Джису, — он натянуто улыбается, оглядываясь по сторонам и с облегчением отмечая, что рядом никого нет. — Мне нас жалко. Я знал, что это Сынгван, что это был спектакль, но упустил из виду как! Как он это сделал. Понимаешь теперь? — после усталого кивка, Сунен озвучивает неутешительные выводы. — Я думал это метафора, что такие как он души вынимают, я думал, они болезни насылают, не знаю, и что чем сильнее твоя душа привязана к этому миру, тем больнее ей покидать тело, но… да что угодно, но он, блять, просто выдернул из него душу! Вот так просто у всех на глазах! Он делал все так нежно, что я не мог подумать, что именно так… — Как думаешь, если сделать это куда менее аккуратно, что произойдет с телом? — Джису, если это правда… то нам всем пиздец, — забавно, что, говоря это, Сунен выдыхает, точно рад, что теперь он не один в этом кошмаре. — Если это делает ангел, черт. И вроде теперь все начинает иметь смысл. — Боишься? — улыбка нелепая растягивает уголки его губ, так что они немного белеют. Вскидывая бровями и руками, Сунен почти пятится. — Конечно, а ты разве нет? — Нет, я набью его перьями подушку, — подмигивает Джошуа. — Может, крылья тоже не метафора? Сунен списывает все на нервы и сам сконфуженно смеется: — Ну ты не менее пафосный ублюдок. Пусть уж производит впечатление слабоумного, но отважного, чем выдаст признаки тахикардии. Слабость делает конечности ватными, но нельзя позволять ей заражать себя дальше. Ворота в ад находятся в голове и видимо у Джошуа они нараспашку. — Это может быть наш судья Бу? — все было бы так просто. — Нет, вряд ли, он как раз обошелся бы сердечным приступом или оторвавшимся тромбом. А этот ебанутый тела взрывает, — голос его скрипит, он почти повизгивает от злости и страха. — Тише, понятно, — потянув за рукав, шикает на него Джошуа. — Сынгван не мог не знать, но все равно нам не сказал. — Думаю, ему эго поджимает признаться в том, что кто-то из его небесной родни, — тут Сунен сделал акцент и изобразил на лице эмоцию, которой, судя по всему, пародировал высокомерный взгляд судьи Бу. — наглухо ебанутый маньяк. Кем должен оказаться тот, кто без колебаний лишает жизни, пусть и будучи уверенным в своей правоте? Всего месяц назад Джошуа было бы все равно, но теперь, если он не узнает кем точно их убийца быть не может, он сойдет с ума. — Считаешь, он психопат? Пси-хо-пат, — медленно расчленяет по слогам Джошуа, пытаясь развидеть знакомый образ, что возникает перед глазами, стоит лишь чуть отвлечься. Лицо его при этом совершенно бесцветное, а глаза гипнотизируют голубое небо на плакате, что хочется наконец сорвать со стены напротив. — Вот что имел в виду Сынкван, когда сказал, что нам нужно радоваться, что хотя бы он далек от человечности. И как же хочется, чтобы в Джонхане ее оказалось ровно столько, сколько нужно, чтобы оставаться человеком. Почему он вообще думает о нем в такой момент? Судья Бу упомянул про возможность самому выбирать кого наказывать, которой у него нет. Тогда получается у их ангела такая возможность есть. И будто бы и хуже быть не может. Одно следует за другим, куда уж еще и еще? Если небесное светило умеет улыбаться, то сейчас оно рискует закатиться раньше времени со смеху. *** Намджуна игнорировать трудно, особенно когда он нависает над тобой со всезнающей ухмылкой и время от времени изрыгает из себя буржуазный смех. Он говорит, что ему нравится музыка, которую тут играют; что пьет понемногу, чтобы почувствовать вкус, а напиться — второстепенное; что в юности носил странную причёску и прочее прочее. Он сегодня на удивление много чего говорит. Джошуа на его попытки только вяло кивает. — Можно мне побольше льда, пожалуйста-а, — вздыхает он, с локтями оперевшись на барную стойку. Все это время над ухом рассуждал Намджун, мол, ничего удивительного, вон, WikiLeaks построен на сливах и утечках. Информатор просто посчитала, что от журналиста Юн Джонхана будет больше толку, чем от полиции, и правильно сделала. Им куда труднее замять дело, если у того уже появился общественный резонанс. После дела комнат правоохранительные органы показали свою полную несостоятельность. Пока на них не начали давить, а журналисты раскручивать свои собственные расследования, они там не то чтобы вообще шевелились. — 200 000 человек? Пиздец, — нервно поджимая пухлые губы, комментирует Джошуа. — Тебя это удивляет? Очень зря, — возражает Ким, играясь длинными пальцами со стаканом виски. — особенно если мы говорим о сексуальном насилии в нашей стране. Если это улыбка на его лице — прикрытие, то сейчас она была совершенно не обязательна. Человек, за которым они следят, уже достаточно выпил, да и вряд ли бы предал сильно много значения двум странным типам у бара. Рядом друг с другом они и правда выглядели как случайная компания. Людям бы трудно было представить их даже друзьями, максимум — коллегами. И именно в таком амплуа они скорее тут сейчас и присутствовали. Желая выглядеть опрятнее, Джошуа вопреки своим траурным настроением, отдает предпочтение белой рубашке и светлому вязанному джемперу. Будто этот костюм прилежного мальчика способен прикрыть все его недостатки, что ему казалось торчали из него во все стороны. — Я, наверное, понимаю почему некоторые люди предпочитают быть всегда немного пьяны, — на последнем слове брови Джошуа поднимаются вверх, изображая беззаботное выражение лица. — Чтобы быть проще. В отличие от Намджуна, его напиток испорчен льдом. Тают кубики в стакане, тают надежды Джошуа выйти сухим из воды. С него спросят все. После Бога (и маньяка) в очереди точно Джонхан. Он просочился уже в каждую мысль и сопровождает собой даже воспоминания о тех событиях, в которых участвовать не мог. И если подумать, он то наверняка пьет, чтобы его мир из дерьмовых обстоятельств плыл, становясь чуть менее реальным и все более нечетким — будто статья на бумаге, где буквы под давлением градуса сжались до нечитаемого размера. — А всё вокруг разве проще становится? — и снова этот смех владельца трех породистых скакунов, что в эту пятницу собирается играть в крикет. — Может, это всё-таки просто алкоголизм? Если оглянуться по сторонам, можно заметить, какая тут разношерстная публика. Их цель сидит у окна и весело потягивает пиво в компании друзей. Картина умилительная, правда, но Джошуа уже по всех подробностях представил, как и в какие стороны свернул бы ему все пальцы, чтобы рука, которой он машет официанту, стала напоминать маленькое ветвистое дерево. Оно бы могло стать милой частью японского Бонсай, стоящего у профессора Кима в кабинете. Судя по сосредоточенному прищуру которого можно сделать вывод, что таким подарком он был бы доволен. Тут кто-то из компании именинника подрывается за тортом. Припухшие мужички весело скандируют имя своего друга. Даже не верится, что они успели найти этого ублюдка до его дня рождения, а он сумел до него дожить. Будто нарочно. Кто-то намеренно им поддается? Джонхан еще не успел опубликовать об этом статью, тогда может ли маньяк знать об этом человеке? С виду совершенно обыкновенный работяга, с приятными чертами лица и привычкой улыбаться до ямочек на щеках. Только взгляд его всегда остается холодным и пустым неважно, на что он смотрит: когда принимает подарки, когда тянется к закускам или когда показывает друзьям фотографию детей на экране телефона. Сердце его наверняка бьется также медленно, как у Джошуа с Намджуном. У него и правда есть четырнадцатилетняя дочь, восьмилетний сын и красивая жена с грустными глазами, которая забирает их со школы сама. Как выяснилось, те совсем скоро летят отдыхать в Тайланд. По крайней мере, даты и время совпадают с пометками оставленными кривым почерком на наклейке в дурацкой папке. Возможно, это часть договоренностей, о которых Джошуа может только гадать. Как и о том, почему ему позволили забрать папку, а последствий еще не последовало. Из-за чувства вины развивается паранойя, и в каждом силуэте мелькающим перед глазами проглядывается что-то знакомое. Пока бармен с низким хвостиком стоит к ним спиной, и в нем найдется что-то, цепляющее глаз. Джонхан в принципе существо загадочное, но сейчас у Джошуа это вызывает не тупое умиление или хорошо замаскированный восторг, а ужас и панику. С них бы следовало начинать в их первую встречу, чтобы в последствии в подобном положении не оказаться. Когда чужие мотивы тебе совершенно не понятны, а вместо логики сам начинаешь руководствоваться чувствами. Например страхом. Потому что когда боишься, начинаешь отрицать даже самые очевидные вещи, только бы не встречаться с реальностью. Ну не мог же Джонхан не заметить исчезновение дела у себя из-под носа? Вряд ли. А вот разыграть партию — вполне в его духе. А может, все проще и он просто злится? Наверняка. Может чувствует себя использованным. Джошуа бы почувствовал. — У него есть дети. Как думаешь он их любит? — пытаясь сморгнуть неприятное жжение где-то под веками, Джошуа делает небольшой глоток, так, чтобы не сильно обжечь горло. Однако взбодриться получается слабо. На ум все приходят картинки из папки, статистика из открытых источников предоставленная Намджуном и статьи за авторством новой патологии мозга Джошуа. Тут же на смуглой коже щек точно все еще тянет подсохшая кровь. Руки по локоть испачкал, и тогда, сжимая чужую шею до хруста, пальцы так не дрожали, как дрожат сейчас. Стакан рискует выпасть в любую секунду. Сколько в толпе проходящих мимо незнакомцев вот таких админов и членов подобных чатов? Они стоят рядом с детьми на кассе в супермаркете, спускаются в лифте с соседкой, ходят на работу, здороваясь с каждым коллегой на этаже. Вечером того же дня шантажируют, насилуют или убивают. Неужели он такой же? — Наверное, — старательно контролируя дежурную улыбку на лице, Намджун не позволяет никому разглядеть о себе ничего и тем более свое настроение. — Но я бы скорее предположил, что заводил он их не потому что сильно хотел. — А может именно потому что хотел? — поднимая нечитаемый взгляд на собеседника, Джошуа мерзко морщится будто от привкуса слишком крепкого алкоголя. — Думаю, в том чтобы заводить детей всегда есть какой-то эгоистичный мотив. — Есть, — на секунду лицо Намджуна каменеет, и под этой тяжестью кивок выходит резкий. Однако следом натягивается все та же дружелюбная ухмылка. Сколько людей приводят в этот мир новые души, чтобы обрадовать их этой жизнью? Единицы, тогда как чаще всего это нелепая попытка реабилитироваться за чужой счет. Круче только когда это случайность. — Я мало верю в такую безусловную любовь. Я не прав? — Не знаю, — хмыкает Намджун, выдыхая алкогольную горечь, к которой тут же прислушивается Джошуа, желающий ухватиться за любые ассоциации. — Если верить антропологии, то всему виной желания вида сохранить и приумножить популяцию. Запах перегара оказывается частью приятной фантазии, в которой, закрыв глаза, снова оказываешься в квартире с бордовыми стенами и играющей в ней классикой. Становится сложно слушать и не отвлекаться. С каких пор комфорт заспиртован? Вот бы наука объяснила Джошуа, что не так с его особью, которая не пригодна для размножения. Раньше он задумывался об этом чаще, теперь только сокрушается о том, кому наверное неинтересно знать причины их «аномалии». Так вроде на службах обзывался самый прогрессивный из священников, потому что вроде называть грехом — это уже не модно. Модно настаивать на том, что это такое у тебя испытание, что дьявол искушает тебя, как искушает и простых мужчину или женщину женщиной или мужчиной. Только на парня, что трахнул несколько одноклассниц, пастырь смотрел как на прихожанина, а на того, кто поцеловал другого парня за футбольным полем, как на прокаженного. Вот и получается — все люди грешат, но чьи-то грехи грешнее. — А что если дело не столько в размножении, сколько в том же пресловутом страхе однажды умереть? — вслух размышляет Джошуа, постукивая пальцами по барной стойке. — Ребенок как иллюзия бессмертия. Человек боится конечности своей жизни и желает хотя бы имитировать ее некоторое продолжение в ком-то другом. — Мне почему-то не хотелось бы, чтобы мой ребенок был на меня похож. Не кажется мне, что я был бы подходящий человеком. Джошуа пожимает плечами: — Я бы не столько уговаривал подходящих людей размножаться, — с улыбкой рассуждает он, — сколько запретил это делать всем остальным. Но, знаешь, если бы у меня была возможность запрещать людям становиться родителями, то тебе бы я выдал официальную прощение, — он изображает рукой бегущую строку, точно на титульном листе официального документа. — Назвал бы его: о спасение демографии Республики Кореи. Еще возможно, Джошуа, разрешил бы Сунену завести пару смешных Квонов. Он сможет стать хорошим родителем, если не будет отдавать детей к бабушке с дедушкой на выходные. Насчет детектива и медэксперта уверенности мало, что дети бы согласились на таких занятых родителей. Про монаха и думать не хочется. Им вообще можно иметь детей? А вот на детей Хансоля было бы интереснее всего посмотреть. С таким отцом те наверняка росли бы как трава в поле, за то, как бы они искренне удивлялись, какие взрослые человеки глупые. Тут Джошуа хихикает. Он точно пьян. Черт, стакан же был нужен для прикрытия. Почему он вообще думает о том, сколько и кому детей позволил бы иметь. Ему же все равно. Нет? Просто заняться нечем. Выпрямляясь, Намджун чуть разворачивается на барном стуле и улыбается Джошуа: — Спасибо за доверие, — говорит он и чокается о чужой стакан, а потом отпивает совсем немного, будто только смочить губы. Выражение его лица буквально кричит о том, какую пакость он задумал. — А что насчёт Джонхана? Кто бы сомневался. «Уже без этот твой журналист?» Все старания забить и не думать — насмарку. Сейчас бы отвесить низкий поклон дорогому хену, у которого видимо что-то откажет, если промолчать о том, что обычно вызывает смущение у собеседника. Может, дело в том, сколько он выпил? Обычно пьяные люди очень любят задвигать за высокое, чувства там всякие им покоя не дают. Хотя, судя по всему, это в принципе особенная черта Ким Намджуна. Джошуа опять завис. Если на чистоту, то желание увидеть чужих детей больше напоминает мазохизм. И вроде страшно, что у чего-то настолько прекрасного может не быть продолжения. Все ведь конечно и даже имитация только имитация. Но кто же знал, что мысль о маленьких смешливых карапузах может приводить в такой ужас. Размером с новорожденного ребёнка на грудь ложится тяжесть, от которой Джошуа становится труднее дышать. В секунду, когда он понимает, что кажется ненавидит кого-то даже еще не родившегося, самому от себя становится мерзко. Уши пылают — неприятное чувство стыда и ревности. Унизительный коктейль, все из-за всяких глупостей и дурацких картинок в голове: там счастливые огоньки в глазах с хитрым прищуром, широкая улыбка, которую он никогда бы не смог получить, и все это не для него. Шепот, касания и стоны, что всё еще стоят у него в ушах, там не для него. И совершенно неважно, насколько хорошим, красивым и попросту замечательным мог бы оказаться тот правильный человек, который не Джошуа, если от одной мысли подскакивает давление. Потому что он всего лишь эгоист. Ему бы знать Джонхана от и до, но не знать каким тот мог бы стать родителем. Потому что это знание безболезненно ему не достанется. Дурацкие дети. Дурацкий виски. Дурацкий Джонхан. — Я его не знаю, — Джошуа вальяжно пожимает плечами. Трудно продолжать улыбаться, приходится прикрыть рот стаканом. — Не могу судить. Почесав подбородок, Намджун решает тему не продолжать, хотя по тому, как он смотрит, видно, что ему хочется спросить что-то еще. Однако у дальнего окна совсем не вовремя начинается копошение. Мужчина, сидящий там во главе стола, встает, снимает с головы дурацкий праздничный колпак и улыбается друзьям: — Я ненадолго. Будет ли он также широко улыбаться, если запихать ему что-нибудь в прямую кишку? Ножницы, ключи, пластиковую проездную карту? Может, нашпиговать его всем содержимым дамской сумочки, как индейку на День Благодарения? Ее тоже можно фаршировать всем чем захочешь, потому что разве не свобода — главный принцип американских праздников? Жертва несостоявшегося журналистского расследования проходит по залу, двигаясь к заднему выходу из заведения. Видимо, ему захотелось курить, а висящая у парадного входа табличка мешает сделать это с видом на шумную улицу. Остается только переулок потише. Пальцы Намджуна сжимаются на острых гранях стекла, точно способные их разгладить. Однако, вопреки этой силе, на барную стойку стакан ставят аккуратно. — Ты же не собираешься мне мешать? — желваки на лице начинают играть. Ким Намджун сам не свой с того момента, как получил серую папку в свои руки. — Око за око, да, Джису? Он поднимается с места, а потом начинает заправлять черную водолазку обратно в брюки. Выше и шире обычного, — расправил плечи и забыл о попытках спрятать свою грузную фигуру. Крылья его носа заметно двигаются, когда он вдыхает, а, судя по взгляду в чужую удаляющуюся спину, — выдохни он чуть резче, в баре рискует начаться пожар. — Ты должен беспокоиться не обо мне, — Джошуа встает следом. Интересно, убийца убийцы меньший грешник? Подворотня за баром почему-то осталась без света. Несколько уличных фонарей погасли, — добивают только те, что стоят со стороны главной улицы. — Куда он делся? — оглядывается по сторонам Намджун с недовольным выражением лица, а языком проводит по зубам будто там что-то застряло, — раздражение, например. Дальше по переулку, куда уходит узкая лестница меж кучно расставленных домиков, неожиданно раздается крик. Намджун с Джошуа срываются с места тут же. Десятки ступеней пролетают за секунды, оба делают рывок за угол и видят как (их) чужая жертва пытается сбежать, перепрыгнув через небольшое ограждение. Джошуа плохо знает этот холмистый район, так что просто бежит следом. Намджун же, предполагая на какую улицу собирается выйти мужчина, решает действовать в обход. Ему важно опередить маньяка, а Джошуа снова пытается поймать двух зайцев. Пусть Намджун хоть на кишках повесить этого педофила психопата, но не в тот момент, когда он служит им в качестве живой наживки. Если его поймает Ким, то этот статус рискует очень быстро измениться, поэтому Джошуа не может позволить своему профессору добраться до мужчины первым. В ужасах преступлений этого человека Намджун мариновался все несколько дней, пока они искали его; Джошуа мог видеть, как обычно мягкое лицо становится грубее в своих чертах, а взгляд насмешливый всего за секунду тяжелеет и зависает. Оставалось только гадать, что кроме очевидного омерзения и хоть и притупленного, но чувства справедливости, заставляет костры в глазах Намджуна разгораться инквизиторским пламенем, а сейчас стирать подошву дорогих туфель об асфальт. В зауженных брюках бегать неудобно, а рубашка на плечах начинает скрипеть и расходиться по швам, когда Джошуа резко перескакивает через стоящий на пути хлам. Мужчина впереди бежит так удивительно быстро, будто смерть увидел. И наверное, так и есть. Ещё один поворот и перед глазами возникает спина Намджуна, который оказывается в нескольких метрах от жертвы. Пространство становится все уже, здания прижимаются друг к другу плотней. Еще чуть-чуть и длинная сильная рука схватит ублюдка. Но тут прямо перед носом Кима открывается дверь. Он успевает сгруппироваться, но не остановиться. По инерции бьется о металлическое полотно. Оно тяжёлое, однако чуть не слетает с петель. Сам Намджун отскакивает к стене и чуть проскальзывает по ней вниз. — Блять! К нему подбегает Джошуа: — Ты в порядке? — Да, — ловя чуть сбитую ориентацию в пространстве, кивает профессор Ким. — Хорошо, — задерживая взгляд на ушибленном плече, Джошуа отпускает чужой локоть. Он ногой доламывает перегородившую проход дверь, у той не выдерживают слабые петли и она валится набок. Приходится перелезать через ее остатки. — У тебя фора, — слышится за спиной. Ох, если бы. Двери перед лицом не закрываются и не открываются случайно. Неужели кое-кому весело? Интересно, а лабораторные мыши, так же чувствуют себя, оказываясь в лабиринте? Точнее аналогию Джошуа придумать трудно, когда он тут наугад пытается догнать сыр с ногами. И точно в любой момент чья-то рука в белом халате потянется сверху и вырвет этот самый сыр у него из пасти. Добегая до развилки, Джошуа оглядывается; сначала налево, туда где дорога ведет вверх, потом направо, куда спускаться придется, спрыгивая с пары метров на асфальт. Вряд ли пьяный, испуганный мужчина не рискнул бы, но снизу фонари горят слабо и спрятаться там едва ли получится. Куда проще было бы продолжить бежать вверх по лестнице, надеясь выйти к оживленной улице. Однако кто-то делает выбор за Джошуа. Сзади слышится шорох и металлический скрип. Приходится вернуться назад в переулок. Там звуки становятся громче, протяжнее и к ним добавляются тяжелые удушливые хрипы, будто кому-то передавили горло. Трудно понять, откуда конкретно доносится эта неприятная какофония, но от нее начинает сводить собственные голосовые связки. Джошуа сжимает кулаки и делает шаг вперед. Хлоп. Вот так просто. Что-то падает сверху. Все тело застывает на месте. У трупа в ногах неестественно вывернутые конечности и размозжённое лицо. Глаза Джошуа раскрываются шире, хотя он наоборот очень хочет их сейчас закрыть. Не уверен, что конкретно видит перед собой, то ли торчащие кусочки раздробленных от удара костей, то ли насыпанный на салат сыр. Из спины торчат несколько металлических палочек, как те, которыми этот самый мужчина совсем недавно закидывал еду в рот. Его будто заправили сливным соусом, а еще точно не пожалели соли. От смеси запахов наполняющих легкие, глаза щиплет, а кончики пальцев чуть покалывает. Джошуа вскидывает голову наверх. Там, в темноте, на крыше здания, свесив ноги вниз, кто-то сидит. Или скорее что-то. Совсем как человек, но не человек вовсе, и трудно сказать, что конкретно его выдает. Очертания фигуры не кажутся ни исполинскими, ни массивными или хоть немного тяжелыми, напротив, будто, захоти он шагнуть в сторону противоположной крыши, — повиснет в воздухе. Капюшон роняет тени на лицо, но Джошуа уверен почему-то, что на него в ответ смотрят также внимательно. Будто за каждым его движением наблюдают с усмешкой. Одна нога качается на весу, второй упираются коленом в подбородок, обхватив руками щиколотку. Поза простая, в линиях чувствуется легкость, присущая чему-то хрупкому, однако конечности кажутся по мужски вытянутыми. В темноте границы размываются, но габариты кажутся знакомыми настолько, что будто даже плечи ощущают этот вес, а колени пошатываются. Что-то внутри при одном взгляде заставляет сердце бешено заходиться. Джошуа резко вспотел, хотя во рту пересохло. Ему все тело сигнализирует — беги. Под ногами совсем медленно начинает образовываться лужа крови, особенно много натекает из разбитой черепной коробки. В каждой тени теперь можно разглядеть родинку на щеке и недосчитаться ресниц. Неужели настолько хрупкая у Джонахна фигура, что помещается даже в такие пугающе изящные габариты. Накладывается вроде, хоть и свербит тут же, да так, что пальцы сами собой сжимаются на груди. Может, он в своем помешательстве окончательно сошел с ума? Незнакомец не спеша поднимается с парапета и вытягивает руку, легко взмахивая ею будто прощаясь. И на секунду хочется окликнуть его, но язык прикусывается. Лампочка фонаря начинает часто моргать и лопается. Вжимаясь в себя, Джошуа закрывает уши руками и наклоняется, чтобы увернуться от осколков. Люди из глины, дьявол из огня, а ангелы из света. И в полной темноте чувствуешь себя в чуть большей безопасности, но это не более чем приятное заблуждение. Ноги совсем отказывают, колени подкашиваются, и Джошуа оседает вниз. Упираясь руками в асфальт, он пытается дышать как можно глубже, но выходит только как можно чаще и от этого лишь хуже. Ему мерещится собственная смерть. Лучше бы умер тогда от пули, мучился бы меньше. Вот бы Джошуа выпал самый безболезненный вариант, потому что сдохнуть так было бы совсем отстойно. Если и раскручивать этакое колесо фортуны, то с такой силой, чтобы крутилось оно подольше. Варианты там все равно все хреновые, как ни крути. Но с черепушкой, из которой будут вываливаться мозги, точно бы не хотелось. Как и заживо сгореть, утонуть или получить разряд током, чтобы потом тебя еще и задушили проводами дефибриллятора. Вот у кого оказывается самая большая фантазия и удивительная вариативность идей. Джошуа же такой же как все эти жертвы, такой же убийца и лжец, так что видимо исход его ждет немногим лучше. Отвращение все-таки удивительная эмоция. Она заставляет корчиться, как от боли и ползать на корячках по грязным переулкам. — Джису? — за спиной вырастает напряженная фигура Намджуна. Он обходит, чтобы взглянуть на труп у чужих ног, и замирает. — Что случилось? Почему-то Джошуа был уверен, что если перевернуть тело, то вместо грудной клетки там обнаружится месиво. А еще что, кто бы ни был их маньяк, он не человек и точно не такой же как Джошуа. — Он тебя опередил, — упираясь в стену в поисках опоры, он немигающим взглядом смотрит в то место, где видел силуэт. — Ты его видел? — доставая одноразовые перчатки из кармана, Намджун аккуратно опускается к телу. Джошуа может только кивнуть. — Что-нибудь рассмотрел? — большие ладони шарят по карманам и очень быстро нащупывают телефон. Его профессор заворачивает в салфетку и убирает в карман. — Как он выглядел? — Как кто угодно в капюшоне и в темноте. И это полное отсутствие конкретики и хоть каких-то примет сводит Джошуа с ума лучше всяких практик по промыванию мозгов. И точно момент падения прокручивается перед глазами снова и снова. Хлоп. Хлоп. Хлоп. *** Что отделяет нас хороших от нас плохих? Иногда, это тело. Наше или чужое. *** Хлоп. С таким звуком острая лапша падает в тележку, когда Джошуа сгребает ее с полки к упакованным оптом банкам колы и черным мусорным пакетам. У дедушки кассира начинает дергаться глаз, когда перед ним ставят бутылку самого дорогого виски и просят достать кирпич Мальборо. Чуть погодя, к ним летит ягодный баблгам. Улыбаясь фарфорово-белыми зубами, Джошуа немного пугает старичка, не привыкшего к настолько широкой улыбке своего постоянного посетителя. Даже тот странный китайский мальчик выглядит куда адекватнее, чем казалось обычно спокойный молодой человек перед ним сейчас. Закинув покупки домой, Джошуа тут же сбегает из квартиры и, не глядя на номера маршрутов, садится в первый попавшийся автобус. Вроде куда-то в центр. Находит себя только на фуд-корте торгового центра с химозно сладким пончиком во рту, окруженный цветными брендовыми пакетами. Черт, как же ему всего этого хотелось. Все такое красивое и мягкое, но чем больше он примерял на себя, тем недостаточнее ему казалось цветов и ощущений. В его положении это так расточительно, но пока он изображает беззаботность и легкость, ему становится проще терпеть. Пока не становится труднее. Ведь прекрасно понимает, что только имитирует движение. Какие все вокруг простые, хочется разобрать себя до их уровня, чтобы найти решения своей проблеме легче, чем те, что приходят на ум. А все потому что чувствует себя упавшим за борт. И с каких пор вода в открытых водах кипит? Сраное солнце. И на смену спокойствию среди шума людей приходит желание спрятаться. Только бы подальше от преследующих его теней, — сердце совсем устало пугаться прохожих, у которых находится хоть что-то общее с призраком, поселившимся в голове. Там общие приметы с мертвым другом, серийным убийцей и человеком, которого хочется увидеть больше всего на свете. На звонки отвечает все реже. Сообщения игнорирует. Если описывать день, то как скопление пролетавших мимо бликов от светофоров. Приходится наполнять каждую минуту чем-то, чтобы просто не рехнуться, потому что снова представляешь себе чужую смерть. А еще вспоминаешь о тех, которые видел своими глазами. Оно все смешивается в кашу. И вот снова и снова, Джошуа топит или разрывает на части близкого человека. В ушах стоит треск и крик. Картинки в голове сменяют друг друга с периодичностью рекламы в промежутках между шоу — каждую успеваешь рассмотреть, запоминать и очень скоро она сама будет проигрываться у тебя на подкорке. И будто убить в следующий раз ему окажется так же просто, что как будто даже логично, что этим все и кончится — он же смог убить однажды. Смог сделать это еще раз. Значит что сможет помешать ему сделать это еще и еще? Сам же он неспособен даже умереть вовремя, чтобы не создавать проблем окружающим. Почему-то Джошуа время от времени тянет к храму, наверное, все дело в том, что место это оставалось неизменно спокойным и умиротворяющим, даже когда город сходил с ума. Однако он боится встретить там Джонхана и остается дома. Непрочитанные книги заканчиваются, но и в магазине Вону тоже существует риск встретить журналиста. Вдруг тот опять решит зайти за какой-нибудь дурацкой энциклопедией, как та, что оказалась у него в руках в день, когда они там столкнулись. И Джошуа опять решает никуда не выходить. После Сунена за Хансолем в языковую школу стал заходить Джонхан и, прячась от него по аудиториям, чьи окна выходят на парковку, Джошуа только и может, что наблюдать издалека, как тот дерганый мнется в ожидании внизу. Наверное, мало кто смог бы заметить, как на секунду он зависает или что чаще обычного хмурится. Как движения его становятся то резкими, то обессиленно плавными. Когда нет никого вокруг, кто сможет уловить разницу между тем как роняет голову человек, и как опускает ее, чтобы заметить муравья под ботинком. Вот Джошуа кажется, над ним завис тапок размером с астероид. И только чудо не роняет его ему на голову, когда он видит Джонхана, и вспоминает его расчесанную до крови спину. Замерзший труп в бассейне, истерзанное тело в лесу, задушенный у себя дома или в машине, — они легко могли оказаться в одной из этих вариаций событий с трагичным финалом. Джошуа не заслужил ничего из того, чем обладает. И как бы ему не хотелось изобразить случайную встречу, выход находится только один. Он такой же. И теперь в этом не сомневается. Ведь Джошуа тоже потакал своим желанием, ему лишь везло, что те оказывались не такими разрушительными. Но в итоге за жизнь, пустую и совершенно того не стоящую, он убил и предал. И продолжает предавать, даже память лучшего друга каждым светлым днем который ему удается прожить. Так что же отличает его от таких же душегубов? Разве мотив у него хоть чем-то лучше? Так что на занятия ходить он тоже перестает. В тот же день сосед решает начать тарабанить ему в дверь с криками о том, что пришел ввернуть сахар, но Джошуа поступает с ним также, как с смс-ками детектива Чхве, — игнорирует. Чего они все резко стали проявлять к нему столько внимания? А может, так было всегда и он просто не замечал, как глубоко увяз в этих на самом деле отягчающих социальных связях? Пусть все катятся к черту. Ему и правда нужна вечеринка. С самим собой и в полной тишине, чтобы после нее в черных пакетах на 60 литров себя же и выносить. Обещает оставить на дне банок Coca-Cola Original все печали и тревоги. Для души прячет в шкафу на кухне симпатичную бутылку из стекла. Ее только нужно предварительно осушить, и подходящая урна найдена. И даже уже не стыдно за драматизм. Ему очень страшно остановиться. В конце дня, упираясь лбом в стекло аквариума, Джошуа зажевывает губы и умоляет высшие силы не наказывать за него Джонхана. Во всех чужих пороках он находит себя виноватым. Достаточно ли ты любишь человека, если желаешь ему себя? Хлопки в ушах становятся громче, а фантомная кровь под ногами всё гуще. *** Хлоп-хлоп-хлоп. Точно раскрытой ладонью бьют по полотну входной двери. «Не сосед», — приходит к выводу Джошуа, услышав бьющий по голове стук. Он не сразу откладывает книгу, которую читает, однако в ожидании замирает и прислушивается. Удары повторяются, но становится увереннее и… раздраженнее? Судя по всему, человек за дверью уходить никуда не собирается. Книга тоже заканчиваться на середине не планирует, однако приходится ее убрать и подняться с матраса. Выдохнув с облегчением, Джошуа наконец-то ощущает волнительное тепло в груди. И легкость, столько легкости, что его сердце грозится лопнуть как аэростат. Неужели оно всегда было так близко. От полного отключения совести и перехода на автопилот его отделяют секунды. Уткнуться бы лбом в изгиб плеча; вдохнуть аромат чистой мятой одежды и просто перестать чувствовать себя неполноценным. Вот так очень чего-то хочешь и избегаешь одновременно. Вот зачем люди тратили время и придумывали домофон, если Джошуа научился вычислять по одним только вибрациям недовольного бубнежа за дверью, что снаружи тот, кому открывать не следует. А он все равно открывает, раньше чем успевает мысленно дать себе по рукам. И все потому, что все это время скучал, больше чем сейчас боится. А еще ему хочется, чтобы хлопки прекратились. На фоне чужих хаотичных звуков даже они затихают. И снова эта дебильная куртка, как у подростка; джинсы широкие и в пятнах краски; Но самое ужасное — узловатые пальцы, которые тянутся убрать пряди волос за ухо, чтобы те не падали на глаза. Иначе как ими тогда удобнее выжигать дыру у Джошуа меж бровей. — Ты чего так долго? — нагло вздернув подбородком, негодует Джонхан. Его убранные в карманы руки нервно дергаются, раскрывая подолы куртки. — Я тут пока стоял, чуть не окоченел. — Горячительное предложить не могу. — Предложи мне войти. Устало разводя руками, Джошуа закатывает глаза. Ему так этот кошмар с глазами нравится, что весь остальной кошмар меркнет на его фоне. — А тебе разве нужно мое приглашение, по-моему ты сам отлично справляешься, — он через силу отходит к стене позади себя и прячет ладони за спиной, пока те не успели сжать легкое тело в объятиях. Бесцветное выражение лица, которое Джошуа старался удержать, ему кажется, начинает трескаться от вида синюшных губ Джонхана. Трудно на них не смотреть, особенно когда там напротив тоже не в состоянии выдержать зрительный контакт. — Я с тобой неправильно поздоровался? Good morning? — журналист сгибается в ироничный реверанс и, проходя внутрь, рывком прикрывает за собой дверь. Вздрогнув от хлопка, Джошуа кривится и поправляет его: — Через полчаса уже стемнеет, надо говорить good evening, — в чужих руках он замечает рюкзак, который принимаются расстегивать, что-то в нем активно пытаясь найти. Тонкие пальцы почти не дрожат. Как и губы почти не заметно закусывают. — Ты отвратительно говоришь по-английски, прекращай. Интересно, как скоро начнется паника? До нее рискуют довести угловатые движения; желание искать взгляд, что от него прячут за спадающей челкой; а еще мысли, кажется, заразные, судя по тому, как признаки чужой простуды перекидываются на собственную кожу и играют с ее температурой. — Ты несколько дней не появлялся в школе, — нарочито лениво тянет Джонхан. — вот просили передать, тут надо что-то подписать, — он протянул конверт с логотипом языковой школы. — Хансоль волновался, так что сказал мне твой адрес. И правда, Джошуа помнит, что оставлял его в анкете. — Он попросил меня проведать? — в удивлении изгибая бровь, улыбнается он, припоминая как обычно забавно выглядит Хансоль, пытаясь проявлять о ком-то свою инопланетную заботу. — Передай ему, что я в порядке. — А ты в порядке? — Увлеченно-недовольно Джонхан смотрит так, будто перед ним запечатанная упаковка и вот еще чуть-чуть и он попытается сорвать защитную пломбу. Видимо, если обычно крышка сразу ему не поддаётся, он просто начинает бить по ней сверху, портя содержимое. Старается, но плохо чувствует окружающую обстановку. Зато Джошуа, кажется, на уровне структуры мог бы сейчас разложить то, чем наполняется воздух в его присутствии. Было бы проще жить в блаженном неведении, но он лишен такой привилегии. Если бы не запах, Джонхана бы выдал взгляд, если не взгляд, то тон голоса, в котором слышатся совсем небольшие скачки. И даже если бы Джошуа закрыл бы глаза, уши и нос, то ему бы просто некуда было деваться от ощущения. — В полном, — кивок. — Сынчоль жаловался, что ты на его сообщения не отвечаешь. — Был сильно занят, — еще один кивок. — И Сунен сказал, что ты не перезваниваешь ему больше. — Тем же самым был занят. — Ты их игнорируешь? Тебя, а остальные только твои производные. Усталый прищур, точно немного зависший взгляд, что давно сполз на пухлые искусанные губы. Джошуа уверен, что не с таким лицом задают подобные вопросы. Наверное, если они перестанут имитировать какое-то подобие беседы, то игнорировать позывы в теле будет совсем невозможно. Разве в помещении было так холодно, чтобы тут так резко захотелось к чему-то теплому прижаться грудью. Хочется сжать в ладонях тонкий силуэт, пытаясь убедиться, что он из плоти и крови, по-человечески слабый и теплый. — Ты поговорить пришел? — иронично усмехается Джошуа. Ему кажется, он почти нащупал способ спугнуть Джонхана — озвучивать ему прямо самый неприятный для него исход. — Нет, — тут же отмахивается Джонхан. — Ты у меня кое-что забрал.