The other side of the Sun

«Представьте, что в один прекрасный день у вас открывается шестое, до сих пор не познанное чувство, нечто, что выходит из ряда осязания, зрения — привычных пяти. Но оно важнее других, из него-то и рождаются другие. Глагол «существовать» теперь не пассивен и описателен, но активен… почти повелителен»

— Джон Фаулз

«Волхв»

*** Чувствует ли Джошуа себя комфортно? Увы, его жизнь уже давно растеклась на разные оттенки тревоги. Она иногда приторно сладкая, как химозный эклер, иногда с привкусом кофе на углу, что всегда горчит. Бывает у нее запах дорогого парфюма редкого прохожего или резкий аромат затхлости. Когда она ослабевает, это чем-то напоминает эйфорию. Хотелось бы Джошуа быть посторонним и непричастным к жизни, но жить — у него дурная привычка, от которой не получается избавиться даже с помощью канцелярских резинок, оставляющих полосы на запястьях. Стабильность вещь непостоянная, но Джошуа заметил тенденцию называть ею даже очень долгое падение. И до тех пор пока кто-нибудь не приземлится с раскрашенным об асфальт лицом, состояние так и будет оставаться стабильным. К его величайшему сожалению. Стабильным, как любовь его матери обнимать сына за руку, потому что он выше. Как отсутствие отца, у все того же сына, даже в чертах лица. Как голод, что бьет по сознанию, время от времени красочно рисуя на стенах мечту. Поэтому запереться в коробке значит окружить себя проекторами, что со всех сторон и без конца транслируют зацикленное воспоминание о том, как его впервые взяли за руку. Последние несколько дней тотального сквозняка не проходят бесследно. Ступни замерзают, стоять неудобно, как на щепках. Пыли нигде не видно, но ею, сырой, пахнет у порога. На оконных ставнях, наверняка, тоже. Убирай не убирай — себя вынести вместе со всей ветошью у Джошуа не получается. Должно быть стыдно встречать гостей так, но гостям не до вздувшейся мебели, грязного цвета обоев и недогоревшей лампочки. Они начнут иметь значение, только проявившись штрихами на фоне яркого впечатления. — Можешь забирать обратно, — кивком головы Джошуа указывает на потрепанную папку, лежащую сверху на террариуме. Однако гость это направление не прослеживает и продолжает упорно смотреть в него насквозь. Детали ускользают от Джонхана, если из этих деталей не собираются нежные черты лица и гибкие линии тела. Не различает запахов, кроме тех, что напоминают ему о реактивах, хлорке, подъездной или лесной влажности и автомобильном пластике. — А в этом еще остался смысл? — намекая на уже труп фигуранта своего расследования, спрашивает он и переминается с ноги на ногу. Рюкзак, с которым он пришел, невзначай скидывают с себя на тумбочку у входа. Предлог, чтобы сократить дистанцию, и причина ее сокращать — не одно и тоже. — Ну ты же тут? Некролог, наверное, собираешься писать. У этой ловушки занятное устройство, Джошуа в ней одновременно наживка и металлические зубастые скобы, в чьих объятиях хрустят кости. Тут в ход вступает игра со светом. Джошуа знает как влиять на настроение и восприятие, ведь они сильно зависят от того «как». Как показать, как преподнести, как начать, как закончить и всех прочих “как”. Температура света сейчас играет против него. Она располагает. К тому, что, разбиваясь на вариации, отражается в глазах Джонхана. И как бы алгоритм не менялся, все заканчивается одинаково. Тут оттенки запахов контрастируют с оттенками кожи. Классика. Лицо бледное, блики заходящего солнца тёплые. Еще немного и эфемерное ощущение, тянущиеся между ними, приобретет достаточную концентрацию для того, чтобы его можно было коснуться. Как скоро они обнаружат его непроницаемым? — Джошуа, — зовет Джонхан, а кажется, будто горло прочищает. Он делает паузу и облизывает пересохшие от волнения губы. — Я не имею никакого отношения к происходящему. Это вроде логично, я бы тоже подумал, что как-то причастен, но… Категорично резко взмахивая рукой, Джошуа заставляет его испугано замолчать и зажевать губу. Ему совершенно не хочется слушать чужие объяснения. Так может будет не так больно, чем если окажется, что ему все это время врут. — Я ничего не думаю, Джонхан, — как бы Джошуа ни старался, на его лице проявляются усталые тени. К несчастью, чужому взгляду в них уютно. — Мне плевать. — Людей убивают. — Не людей, а таких как я, — язвительно поправляет Джошуа. — Но какое мне должно быть до этого дело, чтобы переживать? Но разве может быть все равно на всех этих убитых людей? Нет. Не сейчас, когда у него замерзли ступни. Он знает, — у них всех было что-то общее. Единое, как гигантский светящийся шар в небе. Там в кофейне, с той девушкой; с тем мужчиной в прачечной. Как никогда ясно Джошуа чувствовал эту связь. Её не получается разорвать. Но он пробует. Снова и снова. Пока не сдерёт с себя кожу на месте солнечных поцелуев. — Тебе надо быть осторожнее, — привычно сложив руки на груди, Джонхан мрачно оглядывает замкнутую коробку, из которой, в случае чего, никуда сбежать не получится. — Что делать будешь, если… … завтра за дверью окажется кто-то другой? Линия сомкнутых губ ломается, морщины проявляются на худом лице также резко, как исчезают. — Ничего делать не буду. — Прекращай, — раздраженно сплевывает слова Джонхан. — Айщ, даже слушать не хочу, как ты несешь эту чушь. — А зачем тогда ты пришел? Чего ты хочешь от меня? Я же уже сказал, — Джошуа, то ли пытается пожать плечами, то ли скинуть невидимую тяжесть. — Мне все равно. — Херня, ты тоже боишься, — всем телом возражает Джонхан, но сделать ничего не может и только тише добавляет. — Я же вижу. А вот это вряд ли. Отталкиваясь от стены, Джошуа оказывается совсем близко. Укладывая ладонь на чужие глаза, ему трудно сдержать смешок, когда Джонхан громко выдыхает и чуть отшатывается от неожиданности. Однако руку от своего лица не убирает, наоборот прижимается к ней плотнее, и от этого чувствуется, как дрожат его ресницы и белки глаз. — А так? Если начать разбирать по составу, то на первый взгляд он состоит из простых элементов, каждую грань которых можно описать в отдельности, найти ей обоснование и название, однако в итоге он все равно получается сложный. У этой конструкции искусный архитектор. — Это отвлекающий маневр? — принимая собственное бессилие перед чужим теплом, Джонхан несмешно хмыкает. Ему становится совсем непросто вспомнить, о чем была легенда, с которой он пришел. — Он самый. — Так нечестно, — тянет Джонхан, рефлекторно хватаясь за подол чужой толстовки. Всего одно прикосновение и его ведет до побелевших костяшек. Теплая ладонь на холодной коже лица оказывается куда значительнее всяких отрезвляющих мыслей. — Уже сдаешься? Когда Джошуа притягивают еще ближе, он понимает, что нечаянно дал разрешение и жалеть об этом труднее с каждой секундой. К нему прижимаются всем телом, рука, закрывавшая глаза, оказывается сжатой в крепкой хватке руки поменьше. Зачем они вообще притворялись, что смогут о чем-то разговаривать, держась на расстоянии, если ему заглядывают в рот совсем не для того, чтобы слушать. И перед тем как Джонхан сорвется, Джошуа прижимает его к себе. Холодный нос щекочет ему шею, горло домашней футболки растягивают, чтобы губами достать до выступающих ключиц. Кроссовки скидывают на ходу. Почти спотыкаясь, Джонхан подталкивает Джошуа к стене, чтобы им быстрее найти опору. Пальцами он тут же забирается под футболку, чтобы найти больше кожи для своих холодных касаний. С пухлых губ слетают тихие вздохи, от которых приятно немеют уши. Как бы сделать их громче? От легко проявляющих себя вен на шее, по острой линии челюсти, Джонхан карабкается губами к вершине своей пирамиды желаний. Так и не успев коснуться уголка рта, он соскальзывает. От него просто отворачиваются. — Без поцелуев, — хрипло шепчут ему на ухо, не убирая рук, тянущихся к ширинке. Кривоватыми пальцами поворачивая лицо Джошуа обратно к себе, Джонхан снова пробует его поцеловать, но тот опять уворачивается. Размазывая разочарование по смуглой щеке, сломавшимся, точно в нескольких местах голосом, Джонхан тянет: — Почему? Потому что они что-то значат. Для Джошуа точно. — Нам они не нужны, — роняет голову на худое плечо и чувствует, как оно резко вздрагивает. Его отталкивает к стене. У глаз с обижено опустившимися уголками красивый злой блеск. — Это ты так решил? — морщится Джонхан. У него эмоции такие простые и искренние проявляются на лице напряженной челюстью, морщинками между бровей и взглядом, призваным расчленять загадки. И над одной такой он заносит скальпель. — Действительно, чего это я? Кому вообще захочется, — запинается он, — с тобой. В нем так ярко играет обида и непонимание. — Вот именно, — имитируя примирение и игнорируя острые уколы каждого слова, кивает Джошуа. Но тактика выбрана ошибочная. Так только больше раззадоривается попытка вывести из себя. — Что вот именно? — срываясь на высокие ноты, Джонхан пихает его ладонями в грудь. Ему обидно, но не за себя. — Ты охренел? Тебе что, нравится, когда с тобой так обращаются? Хорошо, как скажешь! Тогда слушай внимательно, придурок, думаешь, спрятался тут и наказал себя? Ты разве чем-то реально обременен? Виноватые так не выглядят! Ты не страдаешь, Джису-я, — тянет он сквозь зубы. — Айщщ, раздражаешь. Отец как-то ему сказал, чтобы он сильно не увлекался фильтровать, а то никакой пользы не останется. Правда говорил он про воду, а не про мысли, которые Джонхан имел неосторожность озвучивать. — Прекрати, — то ли разозлившись, то ли умоляя остановиться, Джошуа нервно дергает его за рукав. Нужно настроить фокус до предельной резкости, чтобы разглядеть до предельной четкости. Выдергивая руку, Джонхан шипит, как от боли: — Не подходи, если не собираешься меня трогать. — Ты все сказал? — А что еще ты хочешь услышать? — он наклоняется к чужому уху, будто его слова недостаточно громко бьют. — Что ты лжец, убийца и трус? — Хватит! Впервые за долгое время Джошуа кричит и инстинктивно отталкивает от себя, как будто уклоняясь от угрозы. Он срывает голос и тормоза у Джонхана. — Не нравится? — глаза безумно загораются, будто еще немного, и ему удастся что-то важное доказать. Жаль только, в жизни так не работает. Обидой и яростью переплетаются нервы. Джонхан, по ощущениям, застрял в тугой петле. Упрямство и слепая влюбленность давят на грудь с силой подвешенного на канате боинга, не позволяя ему остановиться. Не сейчас. Окажись перед ним кто угодно другой, он бы смог остаться равнодушным. Однако что-то заставляет его воспринимать унизительные обстоятельства чужой жизни за личное оскорбление. — Да что ты вообще знаешь? — часто моргая, Джошуа сжимает кулаки. Грудь вздымается неритмично. — Ты только нарываешься! — Нарываюсь? — глядя на ушибленное плечо, Джонхан скалится. Когда он поднимает глаза на Джошуа, то одобрительно качает головой и старается игнорировать щемящее чувство в груди. — А что ты сделаешь? Убьешь меня? Как своего дружка? Не парься, Джису, я не собираюсь с тобой дружить. У него в планах, ровно по списку, все то, чего Джошуа так старался избежать. Если испортить себе жизнь на первом месте этого списка, то Джонхан обязательно заставит его чувствовать себя самым счастливым на свете, даже за свой собственный счет. Слабому внешне, Джонхану неприятна внутренняя слабость. Он не может позволить ее Джошуа. Не хочется верить, что от него действительно так жаждут ненависти. Смотрит в глаза и не находит там ни намека на готовность оказаться униженным. — Заткнись, — выкрикивает Джошуа, за этим следует истеричный толчок в грудь. — Заткнись, — еще один. — Заткнись! — последний удар выходит совсем обессиленным от того, с какой удовлетворенной готовностью его встречают. Как будто бы Джонхан только и ждал того, что Джошуа оправдает заниженные ожидания и полезет драться. Неужели его так просто заставить сорваться? Сердце Джошуа — раскаленный камень, рискующий утонуть в холодных водах, потому именно такие у Джонхана чувства. Все вокруг шипит, мутнеет, пузырится и бурлит. Волнует одного и разрушает другого. — Ну вот! — восторженно восклицает Джонхан, довольный своей выходкой. У него в голове такая каша, что вряд ли он сейчас вообще вменяем по психиатрическим показателям. — Что из тебя за убийца, если ты даже ударить не можешь? Перед тем, как Джонхан окончательно переломает ему хребет, Джошуа дергает за руку на себя и прижимается к раскрытым губам своими. *** — Опусти пистолет! Пожалуйста, просто опусти его, твою мать! — в панике беспомощно выставляя руки перед собой, умоляет Джошуа когда-то единственного человека, которому мог доверить все что угодно. Этим и заканчивается верность. Тем, что в нее не верят, и наставляют на тебя ствол. — Нет, нет, нет, — лучший друг отрицательно качает головой. — Ты нас всех убиваешь! День за днем, ты превращаешь нашу жизнь в ад! — он размахивает пистолетом, будто умалишенный. — Я любил тебя, как брата любил, а ты словно превращаешься в монстра. Тебе мало нашей боли? Сколько можно надо мной издеваться? Он несет бред. И если бы не тот факт, что это были его последние слова, то, возможно, Джошуа бы так в них не поверил. — Пожалуйста. — Заткнись! Я знаю тебя, Джошуа, в тебе нет ничего святого! — по его лицу было видно, что мольбы Джошуа все-таки заставляли его колебаться. Однако он все равно выстрелил. *** Нестерпимо больно. Куда в Джошуа не ткни, одна большая болячка. Вес совершенных поступков тянет его вниз, следом за ними на пол сползает Джонхан. Его впалые щеки в объятиях теплых пальцев выглядят такими же мраморно-холодными, как скульптура, оказавшаяся в руках вандала. На них тоже останутся отпечатки пальцев, а где-то ниже дурацкая подпись. Наконец-то тишина. В ней только тяжелые попытки не провалиться друг в друга. Зажатому у стены Джошуа трудно не начать кусаться, а все еще аккуратно мазать губами по губам. Ему, нависнув сверху, шипят в рот, но только плотнее прижимаются. Поза не самая удобная, руки то слишком широко расставлены, упираясь хоть в какую-то плоскость, то хватаются за другого, и от этого теряется равновесие. Но все что угодно, только бы не отпускать. У поцелуя соленый привкус. Дыхание рваное, движения скомканные, точно как беспорядочные мысли Джонхана. У него не сразу выходит стянуть с себя куртку, но чужие руки перехватывают и помогают. Его могли всего этого лишить. Перспектива остаться без опаляющего органы чувства пугает его настолько, что в грудь бьет эйфория. Она сродни той, что обволакивает тело, когда, содрав кожу и устав до онемения забитых мышц, празднуешь победу. Но вскоре Джонхан ощущает, как мелко подрагивает тело под его пальцами, и прислушивается. Он опускает худую ладонь на чужую щеку, чтобы задать удобный наклон поцелуя, но чувствует влажные дорожки и резко открывает глаза. Джошуа плачет? Поджаренный мозг выдает ошибку. Легкие тяжелеют, как если бы их снова наполнили водой. Но задыхаться начинает Джошуа, — ни ртом, ни носом нормально вдохнуть не получается. Будто на незнакомом языке Джонхан зовет через силу: — Д-жи-су? Имя распадается на коряво произнесённые звуки. — Просто заткнись, Юн Джонхан, — позволяя себе всхлипнуть, Джошуа не дает среагировать и снова утягивает в поцелуй. Теперь еще более отчаянный. Точно больше всего боится, что Джонхан снова заговорит. Но у него не получается даже дернуться. По ощущениям, у Джонхана крошится ориентация в пространстве. Уши немного закладывает. Холодные руки дрожат от паники, но отпустить чужую домашнюю футболку не получается. Все его попытки мягко отстраниться Джошуа превращает в короткий тайм-аут для вдоха, губы все еще на чужих губах, дальше разойтись он им не дает. — Ты прав, — у Джошуа ужасно щиплет глаза. — Доволен? Я знаю, что должен был позволить ему меня пристрелить, — он ненадолго роняет голову и начинает биться лбом о костлявое плечо. — Но я так испугался, что совсем не подумал, как буду жить дальше. Без него. Он был лучше меня, а я убил его, потому что… мне стало так страшно умирать, — договаривает уже совсем тихо. Терпеть трудно, и от переизбытка ощущений он кусает за первое, что оказывается рядом. Джонхану требуется колоссальное усилие, чтобы остановить злую дрожь и членораздельно спросить: — Что?.. — хватка его ослабевает и руки тяжело опадают вниз. В его плечо вцепились зубами, точно в отместку, но этот жест так напоминает привычку обиженного ребенка, что раздражаться не получается. Глаза Джошуа не поднимает, ерзает снизу о чужое тело и сопит куда-то в сторону: — Если бы я только мог вернуться, я бы не стал сопротивляться. Я должен был умереть, — говорит, хлюпая носом, и укладывает ладонь на чужой затылок, чтобы притянуть к себе. Хочется плотно сжать губы, но они сами собой раскрываются навстречу. Программный код в голове рушится. Все верно. С водой техника не дружит. Красивых глаз становится в два раза больше от ярости и разочарования. Упираясь в крепкое плечо, Джонхан пытается оторвать от себя точно клейкой лентой прилипшего Джошуа. Когда у него это получается, то, выдыхая, он пробует разозлиться вслух: — Заткнись, Джошуа, я серьезно, — тут Джонхана снова пробуют поцеловать и, резко подаваясь наверх, Джошуа прижимается к уголку рта. — Бесишь уже! — кряхтит Джонхан уже в губы. Следует тихий кивок: — Хорошо, — пытаясь приподняться по стене, чтобы сесть, Джошуа громко шмыгает носом и бьется локтями, на которые только недавно опирался. Он дергает к себе странным, наоборот отталкивающим жестом. — Не хорошо! Не смей нести чушь! — до боли впиваясь когтями в кожу на ладонях, Джонхан уже тише и медленнее добавляет. — Ты не виноват. Всхлипы на мгновение затихают. Дыхание резко задерживают. Попытки брыкаться тоже прекращаются. Проводя в ласковом, но неуверенном движении по напряженной спине, Джонхану приходится прислушаться к чужим ощущениям. Их так много, что они резонируют друг с другом, лязгают по ушам. — Откуда тебе знать? — хрипя в нос, возражает Джошуа. Каждый раз, когда он чувствует, как к горлу подступает новый комок рыданий, тут же неуклюже старается себя заткнуть. О чужие губы. И плевать, что выходит местами грубо. За это он возненавидит себя позже, сейчас ему хочется забраться языком в чужой рот и найти там те самые обидные слова. Их послевкусие заставляет его вжиматься в себя и громко всхлипывать в поцелуе. Трус. Точнее он бы и не смог подобрать для себя существительного. Будто оно лучше всего описывает его существо от и до. Он лжец и убийца, потому что в первую очередь трус. Укладывая ладони на заплаканное лицо, Джонхан механическими движениями гладит большими пальцами и отодвигает от себя, пока Джошуа окончательно не задохнулся. А такой вариант уже был весьма вероятен, потому что останавливаться он, кажется, не собирался. Ни рыдать, ни целоваться. Вдох, а на выдохе Джонхан старается успеть сказать, до нового приступа истерики: — Если бы мой друг попытался меня убить, ты бы осудил меня за то, что я защищался? — Нет, но ты другой, — рваный шепот разбивается о поджатые губы. У побледневшего лица в больших ладонях оттенок самого чистого потрясения. Изводящие Джошуа фантомы наконец-то проявились, желая стать частью портретной съемки. Все, чтобы развлечь того, кому кажется чужой боли, радости и страха — любых проявлений жизни, так мало. — Ты не сделал ничего плохого, чтобы в тебя стрелять, ты понимаешь? Трудно принять на веру, особенно когда точно знаешь, что пристрелить стоило, как минимум за то, сколько жизней об одну твою искалечено. Двухстволку в рот, чтобы ничего не осталось от головы, полной злых мыслей. — Ты этого не знаешь. — Знаю. У Джонхана от поцелуев немеет лицо и видимо вся кожа, настолько, что он уже не чувствует собственных неаккуратных движений и грубости. Трясущиеся тело — немой укор. Сфокусироваться получается едва, в последний момент, когда кажется, что почти поймал картинку, — она снова расплывается. Когда у него слетели автонастройки? Чувствуя, как пачкает слезами чужие щеки, Джошуа срывается на истеричные дрожащие рыдания и целоваться у него уже не получается вовсе. Громко и резко вдохнув ртом, он пытается успеть спрятаться в изгиб шеи, но Джонхан, вцепившись пальцами в волосы, поднимает его лицо на себя. — Почему ты плачешь? Кажется, сложно найти вопрос глупее. Но в голове диссонанс, сродни тому, что возникает у пришельцев во время наблюдения за людьми. Разве предел возможен? Слова только слова. Сегодня можно решить одно, завтра придумать другое. Разве они должны иметь столько значения, если являются не более чем инструментом игры? Реальные причины и заблуждения мешаются между собой, и в этой неразборчивой массе один увязший по подбородок Джонхан. Инструкция та же, что и с зыбучими песками. Ценой собственной совести он тут доказал человечность, о которой и так все было понятно. Но не мог же он пережать. Нет. Если бы Джошуа сломался, то просто раздавил бы его на месте, но, надорвавшись, он удержал себя в руках. Не от слабости, а из-за чрезмерной силы, переломился сам, чтобы не навредить. Однако сам Джошуа не может простить себе грубость и живую ярость. Наблюдая тяжелый мыслительный процесс на сложившемся в тупую гримасу лице, Джошуа удивленно замирает. Потом разражается истерическим хохотом: — Отстань, — старается играючи скинуть с себя прохладные ладони, но те только крепче его сжимают. — Просто скажи. — Ты серьезно? Глаза начинают бегать, но нигде вокруг ответов на вопросы не нацарапано. На опухшем, нарочито безэмоциональном лице напротив их тоже нет. Поджимая губы, Джонхан может только скомкано кивнуть. Ему совсем несвойственно чувство вины. Оно разрушительно, а потому нецелесообразно. — Не хочу, — капризно выкрикивает Джошуа и прячет глаза, стесняясь того, как унизительно выглядит сейчас. Его зажимают и оплетают всеми конечностями, чтобы перестал брыкаться. Будучи одной большой болячкой, он шипит и ноет. С трудом втягивает воздух ртом, и губами зажевывает ткань на чужом плече. Издает хриплые звуки остаточных рыданий, мелко подрагивает и жмется в себя, как будто сильно замерз, но красный и горячий, точно началась температура. *** Все в крови. Десна, зубы, щеки и подбородок. Она смешивается со слюной и стекает вниз, крупными каплями разбивается о ладони. А они дрожат. Поднимая голову, он видит родное лицо. А органы между тем перемалывает от боли. Джошуа рыдает и захлебывается собственной кровью. У него в животе дырка, которую он судорожно пытается заткнуть пальцами. Ему страшно. Так сильно страшно, что хватается за друга и прижимается к нему. Ноги подкашиваются, он из последних сил держится, чтобы не сползти на землю. Злоба и страх бурлят в крови. Неожиданное понимание накрывает его: «Убей в ответ» Солнце не спасло Джошуа. Оно вынудило его выбрать жизнь. *** Прийти в себя не получается. Приводить в себя тоже. Но хотя бы руки больше так не дрожат. Аккуратными, волнообразными движениями Джонхан разминает напряженное предплечье и рискует спросить: — Как его зовут, — он больше не пытается заглянуть в чужое лицо, — прошлые попытки закончились болезненными укусами за шею. — Твоего друга из стеклянной коробки? Искусав ему все плечи, Джошуа наконец-то успокаивается. Дергается уже не так активно, как будто по чуть-чуть теряет силы сопротивляться чужим объятиям. Ему не должно быть приятно и спокойно; ему должно быть холодно и страшно, как и всегда. Ведь он не заслуживает ничего из того, что для него Джонхан. — Тезаурус, — медленно, чтобы снова не сорваться на плач, проговаривает Джошуа. — Как словарь специальной терминологии? — Как «сокровище» на греческом, — он бы хмыкнул, если бы мог. — Он ядовитый? — руки Джонхана медленно перебираются на спину, чтобы неумело попробовать и там размять мышцы. — Мгм. Так не кстати, все те крупицы знаний о человеческом существе, что держались особняком в голове, разлетелись. Это он только что разобрал на запчасти Джошуа, но разрозненным хламом чувствует себя сам. Просто кучей потерянных кем-то заблуждений. Кое-как собирая в кучу мысли, Джонхану удается хотя бы предложить: — Хочешь умыться? В ответ ему только неразборчиво мычат. Боязливо отпуская от себя, он старается встать на ноги и чувствует, как затекли суставы. Требуется усилие, чтобы не дернуть слишком резко, пытаясь потянуть за собой, чтобы помочь подняться. Тут в принципе, помимо входной, только одна дверь и нетрудно догадаться, что именно за ней ванная. Туда он тащит нехотя плетущегося за ним Джошуа. Запах влажности, настоявшейся в запертом пространстве, немного отвлекает. — Я и сам могу, — пытаясь отодвинуть от себя чужие ладони, Джошуа склоняется над раковиной, но Джонхан все равно прижимается ближе, чтобы иметь обзор и наблюдать за каждым движением. Как ладони медленно трутся друг об друга; как в них набирается вода; как намокают волосы и брови, когда их подставляют под поток воды. Запоминает пути капилляров в глазах, блеск крупных капель стекающих по профилю и где именно начинает темнеть кожа вокруг глаз. Так близко ему видно все о том, почему это красиво, но не видно вариантов, как об этом хотя бы намекнуть. От него так нервозно стараются спрятаться, что это наверное то, что требуется сейчас. Но теперь он себе слова не доверяет. Даже не до конца осознает себя причастным к чужой истерике. Надолго Джонхана все равно не хватает, и он, намочив руки, тянется к припухшим от слез векам. Ожидаемо от него грубо отмахиваются, но Джонхан настойчиво повторяет попытку с неуверенным: «Пожалуйста?». Тихо всхлипнув, Джошуа позволяет ему закончить, а сам крепко сжимает фарфоровые края. Спина его даже сейчас ровная, взгляд, хоть и потухший, но внимательный. Задерживая дыхание, Джонхан старательно помогает ему умываться, тихонько прикасается к векам, боясь задеть неаккуратно раздраженную кожу и навредить. Снова. Набирает воду и всей ладонью трет подбородок, задевая губы большим пальцем. Ему хочется потянуть время, безжалостно накрутить счетчик, все что угодно, только бы иметь возможность так нагло прикасаться ко всему лицу разом. Лоб, нос, щеки и губы — когда узловатые пальцы срываются погладить тыльной стороной подбородок, Джошуа резко выключает воду. — Я выгляжу отвратительно? — он поворачивается лицом к лицу. Его красный остывший нос почти соприкасается с чужим. — Не выглядишь, — чуть наклоняя голову, Джонхан подставляет губы, выпрашивая еще прикосновений вместо извинений. Ему бы попыткой в полуосознаную близость заменить нелепые слова. Но даже на языке прикосновений почерк у него корявый, поэтому наверное ему не отвечают. — Разве? — бровь Джошуа чуть приподнимается, пока уголки рта непроизвольно дергаются. Он насильно растягивает их в стороны, но выходит только кривая пародия на улыбку. — Зачем тебе целовать что-то настолько уродливое? Теперь он понимает ясно, что цена за поцелуй с солнцем оставила в нем обугленную дыру. Неожиданно приподнимаясь на носочках, Джонхан нахмуривается и целует его в висок. Опускаясь обратно, он натыкается на растерянный стеклянный взгляд. — Неправда, — шепчет с серьезной, безапелляционной интонацией, точно подчеркивая полярность их мнений. И этот вопрос он будет отстаивать не словами, так взглядом, прикованным к аккуратному розовому рту. — Думаешь, можешь быть объективен? — спрашивает Джошуа, но, не давая ответить, немного смутившись, отворачивается. — Ты всю одежду намочил. Там и правда все в брызгах воды, а на животе, которым Джонхан прислонялся к раковине, расплывается крупное мокрое пятно. Однако Джошуа больше смущают остатки его истерики, размазанные о ткань и впитавшиеся слезами. Хочется стянуть одежду вместе со всеми уликами. — Да? Удивленно вскидывая бровями, Джонхан чуть медлит и опускает голову вниз. Он выглядит немного глупо, прижимая подбородок к груди и пытаясь разглядеть подсыхающие пятна. — Вот блин, — взмахами наотмашь у него ожидаемо не выходит сбить пятно с одежды, и он недовольно морщится. — Я дам другую, — его чуть дергают за рукав и тут же отпускают. — Будешь сейчас уходить в этой, можешь простудиться. Неужели избавиться хотят по-настоящему? Но никуда уходить не хочется, хоть десять раз будучи виноватыми, деваться друг от друга больше некуда. Зажевывая распухшие после истерики губы, Джошуа не решается взять за руку. Ему все еще немного обидно, по большей части стыдно и как никогда неловко. Однако он сейчас — слишком яркое впечатление, чтобы Джонхан не смог считать все эти оттенки. Они проявились слишком четко и обещают стать навязчивым воспоминанием. Если бы Джошуа не был таким красивым, даже зареванным, то, не желая испытывать вину, Джонхан обязательно бы сжег пленку памяти. Надо успеть проявить каждый кадр, пока все их не выжгло беспощадное солнце. Оно точно попробует прошить насквозь в следующий раз, как только появится на горизонте. А пока пусть остается только светодиодная лента, подсвечивающая кухонный гарнитур, которая еле-еле добивает до остальных стен. Она позволяет сгустком тьмы рассредоточиться по углам и сгрызть границы. Так проще. Когда намеренно видишь меньше и позволяешь спрятать то, что и так всегда было на виду. Присаживаясь на корточки у стоящего на низкой консоли террариума, Джонхан с интересом разглядывает рептилию за стеклом. Животное делает вид, будто не замечает его, а может и правда не видит. Вдруг он настолько холодный, чтобы быть не более чем частью рельефа? Только вот на нового хозяина, склонившегося рядом, змея реагирует, поднимает голову и переползает в противоположную сторону террариума. Джошуа передает не желающему двигаться с места гостю собственную толстовку. — Ему явно не нравится иметь хозяина, — обнимая свои колени, Джонхан так близко прислоняется к стеклу, что кажется хочет прилипнуть к нему носом. Специальная лампа, установленная внутри, мягко подсвечивает любопытство в его сонных глазах, вместе с этим делая очевидной нерешительность, прячущуюся в складках между бровей и поломанной трещине губ. Эта картина немного завораживает уставшего Джошуа и ему трудно ответить сразу: — А у него разве был выбор? — в его голосе еще слышна тяжесть произошедшего, на нее накладывается, как фильтр, сонливость и хрипотца. — Допустим, не быть пойманным, — сам себе нелепо улыбается Джонхан. Пальцы его прикасаются к стеклу и будто светятся холодным светом. — Зачем их вообще заводят? — Не знаю, — нехотя Джошуа отсаживается назад, на самый край матраса, так, чтобы если вытянуть ноги, то можно было бы закинуть их на консоль. — Мне он достался случайно, я не смог заставить себя от него избавиться, пришлось заботиться. Приятно иногда поверить в иллюзию, будто кто-то правда ждет тебя обратно. Даже если это немой шланг, иногда издающий все-таки звуки протечки воды под напором. Такой питомец вряд ли, пригревшись на груди, способен согреть хозяина. — Мило. — Молчи, — ворчит и отворачивается Джошуа, переплетая между собой свои пальцы, чтобы отвлечься. Нервное желание побольнее цепануть ногтем костяшку — не худшее из того, что вошло у него в привычку. Стабильно срываться из-за другого теперь его личное клише. Вот так просто, в личных границах проковыряли дырку изнутри. Сам виноват, упустил момент, когда впустил в себя нечто такое большое и хаотичное, что тело с разумом уже не справляются. — Нет, правда, — не глядя, еле приподнимаясь, Джонхан отползает назад, чтобы откинуться спиной на матрас. Его согнутые колени сходятся и расходятся. В том, как он пытается расслабиться, видно, как сильно он напрягается. Теряя Джошуа из зоны видимости, тянется к нему рукой. Будто эти пару миллиметров контакта с худым бедром важны для налаживания связи напрямую. — Я бы так не смог. Не помню, чтобы родители хоть раз оставляли меня одного с младшей сестрой, когда мы были детьми. Мне кажется, они не были уверены в том, что я способен о ком-то позаботиться. Даже о сестре. При других обстоятельствах у него вряд ли вышло что-то подобное озвучить вслух, но сейчас ему даже не совсем ясно, какие конкретно тут обстоятельства. Пока известно только, что они определённо становятся рядом друг с другом угрожающе материальными. Что-то же сейчас откликается в нем на то, как простуженно и устало звучит нежный голос. Именно таким и должны предлагать сделку, от которой невозможно отказаться. — Ты о ней заботишься, — обернувшись, Джошуа остается сидеть полубоком. Из-под его потяжелевших век мелькают огоньки. Совсем ненадолго, но он ожил, по-настоящему став выглядеть проще и чуть-чуть старше, — по-своему только. Всем весом на Джонхана навалилось желание прикасаться к мягкой щеке губами и проверять, можно ли почувствовать фейерверк кожей. Страшно услышать еще одно условие — не трогать, не целовать, не хотеть в принципе. Ничего из этого Джонхану уже не под силу. Ему то и осмыслить себя трудно частью этого не теоретического, а совершенно точно материального мира, где он может влиять на объекты напрямую. Где реакции и эмоции — не вероятность, а данность, с которой нужно что-то делать. — С чего ты взял? Может, я вообще с ней не общаюсь, — когда под его ладонь подставляются всем бедром, движения становятся плавнее и увереннее. От собственной неумелости деваться некуда, но он не позволит построить между ними стену из подушек. — Но ты же сказал не уезжать, сумел запретить ей, значит она к тебе прислушивается, — ложась, Джошуа вытягивается рядом и прикрывает глаза. Отсутствие сопротивления пугает и заводит одновременно. Вдруг это новое неозвученное Джошуа условие: «возьми тело, на большее не рассчитывай»? Можно ли хотя бы попробовать нащупать как ему комфортно? Джонхан не хочет думать о том, что умеет только ломать, ему просто еще никто не показывал, как нужно строить. У человеческих отношений хрупкая конструкция. — А если это не забота, а контроль? — растягивая слова в ленивой манере, Джонхан такими же неспешными движениями ведет кончиками пальцев по плечам, широкой груди к шее. — Действия совершаемые могут быть одними и теми же, но заложенные в них смыслы разные. — Тогда? — оборачивается на него Джошуа, вглядывается в ползущие по хмурому лицу блики. Тогда Джонхан боится не знать точно, о ком волнуется на самом деле: о сестре или о себе без нее. В неприятную какофонию мыслей вмешивается рука, самым деликатным из жестов убирающая прядь с лица. Джошуа никогда не задумывался, откуда знает, как и что нужно: говорить, смотреть, стоять и о чем громко думать. Почему видит иногда насквозь. Чем проще человек, тем яснее он для него становился. Однако выходит эта анатомия ему понятна, ибо без этого невозможно правильно расчленить и не запачкаться. Так что он знает, как нужно строить, чтобы сломать. — Есть ли разница? Настолько ли важно намерение, если результат одинаковый? — в конце Джонхан поджимает губы и хмурится, как статуя мыслителя. У него такая же гладкая кожа. Остался бы ранением по касательной, но такой функции не было предусмотрено. В его базовых настройках все проще и сложнее одновременно. Все, что не умещается в объектив, остается за кадром. Он привык додумывать, искать, терять контекст чувств, переживаемых не им, и не погружаться в него. Тогда как у Джошуа на языке градиенты разбиваются на составляющие. Ему давно очевидно, что поздно пытаться выгнать, однажды они снова окажутся тут. В маленькой квартире-комнате, с недобивающим до стыда светом, оправдывать себе близость после психоза. Зачем тянуть? — Я соврал, — он переворачивается набок, укладывая согнутую в локте руку под голову. Ладонь на его шее перемещается, мягко поглаживая затылок. — У меня осталась бутылка виски. Но Джонхан хочет Джошуа на трезвую голову. — Без нее никак? От любезно предложенных смягчающих обстоятельств отказываются. Этому кадру нельзя позволить смазаться в хоть и симпатичные цветные, но неразборчивый образы и блики. Ради того, чтобы снова на короткое время почувствовать себя нужным, Джошуа позволяет себе отпустить контроль. Тянется на встречу касаниям, но кулаки сжимает крепче и притягивает руки ближе к груди. Обещает, что в следующий раз обязательно сможет перетерпеть. — Если ты будешь в порядке. …без облегчающего градуса в крови. Но Джонхану не нужна легкость, ему бы всю тяжесть Джошуа ощутить на себе. Смотрит прямо и бесхитростно, но не может выдавить из себя удивительно очевидную просьбу. Трудно просить разрешения, ожидая реакции собственного тела на отказ. У него не было и нет права злиться, а все что он сделал, так это вынудил Джошуа пойти на уступки. Получается, теперь вся доставшаяся ему податливость — всего лишь их следствие? Неужели, когда Джошуа с такой готовностью закрывает глаза, он делает это, чтобы было проще перетерпеть? Тогда почему в неловком предвкушении вздыхает, чувствуя вес чужой ладони на щеке. Такой мягкий и аккуратный в своих чертах, будто совсем не умеет злиться или расстраиваться. Прошит множеством противоречивых деталей удивительно дополняющих друг друга — именно так, как нужно чтобы увлечь взгляд. Даже мелкое движения его мимических мышц заставляет стать совсем беспомощным. Странно покалывает на кончиках пальцев. Джонхан хочет. И хочет чтобы его хотели точно также. Чтобы сильно и искренне, без условий или помех. Ему важно увидеть это в Джошуа, если все это на самом деле с ними происходит. Всего целиком торкает от возбуждения и его ужасно важно размазать в поцелуи о пухлые губы. Они дрожат, но раскрываются, их чуть придавливают и неловко сминают. Выбирать нужно тщательно, какой частью себя прикрыть сквозное отверстие в другом. Оно настолько большое, что туда пролезла костлявая рука. Один вопрос, как получилось залезть глубже, вместо того, чтобы зажать рану. Как ему теперь вернуть хоть что-то из того доверия, что у них было. Вот бы снова подпустили ближе, не просто к телу, а куда-то глубже. Где он, не успев оказаться, учинил акт вандализма. За такое мало кто прощает. — Не передумал? — горло жжет, когда из него выдавливают неуспевающие перевариться слова. Увязнув в волосах на затылке, Джонхан перебирает пряди и немного привстает, нависая сверху и готовый в любой момент сорваться снова. Он поставил на попытку всю возможную искренность. Предвкушение жмет. Полуулыбка на лице нерешительная, она появляется рефлекторно и выдает его панику. Но будто не его рука сейчас заползает под домашнюю футболку и кажется, он не станет жалеть себя. Нужно все что небезопасно. Движение смуглых пальцев по бедру на талию напоминает то, с которым отстегивают страховку. — Я тебя уже впустил. Ловушка сработала, только не на того, на кого была рассчитана изначально. Зажмурившись, Джошуа разрешает себе привыкнуть к тому, как вяло скребутся ногтями по его коже. Когда ладонь смелеет, скользя немного вниз, он забывается и поддается на встречу с громким вдохом. Джонхан заглядывается. Не может прикрыть рот и отвернуться, хотя стоило бы, чтобы не выглядеть настолько отчаянно нуждающимся в этом не сфокусированном взгляде и попытках зажевать стоны. Может, если где-то так некстати размагничиваются пластиковые карты, то где-то намагничиваются двое несчастных? Тепла катастрофически мало, а чужая дурацкая толстовка мешает похитить у Джонхана последнее. От нее нужно избавиться, и у Джошуа выходит только резко схватиться в попытке ее стянуть. — Подожди, — его останавливают для того, чтобы сесть, и самостоятельно попробовать избавиться от налипшей преграды. — Прости, — чувствуя, как дрожат пальцы, Джошуа отпускает хлопковые рифленые подолы и, привстав, отсаживается на край матраса. Сняв толстовку, Джонхан встает на колени и, насколько хватает аккуратности, расправляет ее полностью. Потом сползает с матраса и тянется накрыть ею стеклянную коробку. С трясущимися от напряжения плечами Джошуа следит за ним, зажав ладони между колен. Обернувшись, ему криво улыбаются: — Чтобы не подглядывал, — объясняет Джонхан и подползает ближе на проседающий под весом матрас. Света стало еще меньше. Неужели опять нужно с чего-то начать? Или можно уже сразу: как только хочется коснуться — сразу коснуться. Поджимаются удивительной формы губы, такой Джонхан еще ни разу на лицах других людей не встречал. А может просто не замечал, не придавая значение, пока те не оказались принадлежать Джошуа. На нем все самое обыкновенное становилось удивительно выразительным. Губами, которыми произносили обидные слова, прижимаются к распухшим, красным и еще немного соленым. Теряя терпение, обеими руками Джошуа обхватывает талию и неряшливо тянет ближе. Но Джонхану мало, ему надо убедиться, что полностью собьются любые установки, точно как у него. Большие ладони, широко растопырив пальцы, путешествуют по спине, сжимают ткань, точно рискуя поддеть футболку и стянуть ее, но не решаясь. — Если тебе так будет проще, я раздену не полностью, — осторожно предлагает Джошуа, боясь случайно подчеркнуть чужие уязвимости и спугнуть. От одной щеки к другой, Джонхан целует медленно и дышит громко: — Но у меня условие. Ты все равно раздеваешься. Тело Джошуа — единственный объект, с которым хочется физически взаимодействовать. Его нужно разглядеть во всех подробностях, пусть и на ощупь. Только для самого Джонхана это значит остаться беззащитным. — Значит ты первый, — заваливаясь на матрас с Джонханом сверху, Джошуа пытается слишком далеко от себя не отпускать, чтобы попробовать языком снова оказаться во рту. Перевернувшись, ему удается накрыть собой худое тело целиком. Всего одной рукой пролезая между ними, нужно суметь расстегнуть ширинку. Пальцы небрежно задевают успевшее появиться возбуждение, и тут же становится слышно, как резко от этого Джонхан втягивает воздух. Он промахивается поначалу, но нащупывает карман, из которого вытягивает что-то в шуршащей упаковке. — Только молчи, — вкладывая презерватив в чужую ладонь, его поменьше — тут же оказывается прижата к постели. «Неужели так сильно хотелось?» Отклоняясь назад, Джошуа пробует приподняться, хватается за края сползающих джинсов и стягивает их. Сидя между длинных ног, ладонью ту же накрывает очертания члена. Его имя с проклятиями зажевывают вместе с совсем распухшими губами. — Снимай с себя все, — срываясь на протяжный скулеж, просит Джонхан. Пусть футболка и осталась на нем, под нее все равно лезут обеими руками. Его прижимают к себе, хаотично гладят и не дают сильно брыкаться, когда неуклюже трутся о него сверху. Конечности ватные, сложно найти силы даже на то, чтобы отлипнуть, приподняться куда труднее. Но Джошуа исполнителен, потому выполняет просьбу аккуратно. Без одежды ему определенно идет. Никаких бирок, но выглядит дорого. Это очевидно даже ничего в этом непонимающему Джонхану. На нем разваливаются полностью, и это новое ощущение ему нравится. Приятнее только, когда трение смещается, и возбужденным членом задевают его собственный, такой же ноющий. Совсем забывшись, Джошуа проваливается куда-то в приятное и безмятежное, где есть только кожа и желание ее всю объять. Все вокруг хочется в себя впитать. И так удобно, что все тут принадлежит только Джонхану. Запахи его эмоциям, цвета — его тяжелому голосу. Но когда к нему тянутся стянуть белье, он задерживает дыхание. В красках чувствует плавно проскальзывающие по коже ногти; влажные ладони, которыми помогают согнуть ноги в коленях; поглаживание по внутренней стороне бедра тыльной стороной пальцев. Ведь как бы солнце ни старалось, Джошуа не чужда забота: он гладит почти невесомо по щеке, уговаривая посмотреть на себя. — Можно мне тебя, как в прошлый раз? — он чуть наклоняется поцеловать шею, а когда чувствует щекой слабый кивок, движется ниже: к ключицам, растягивая ворот футболки. Чтобы добраться до груди ведет ладонью от самого низа живота наверх, собирая ткань на своем пути горками складок у подбородка. В ней оказывается мало смысла, когда без особых усилий и эта граница становится преодоленной. Тело Джонхана — карта Лос Анджелеса. Все Джошуа так знакомо, в нем всё как дома. Маршруты прокладываются от одной достопримечательности к другой. Схематично, от обсерватории и по серпантину к пирсу. Каждый изгиб, линия, даже холмы выступающих косточек — все для него. В его тесной и грустной норе; на его простынях; в его объятьях и под его губами, стонет и прогибается изящное, почти эфемерное тело. Больше нет неудобных обстоятельств места, мало что может сравниться с тем, какой мягкой кажется сейчас постель. Куда там мифическому чуду до звуков, которые получаются у Джонхана, когда язык Джошуа цепляется за головку его члена, а потом спускается по венкам вниз. Пробуя получить больше доступа, Джошуа закидывает худую ногу себе на плечо, и та остается лежать у него на спине. Колени острые пробуют собрать, но получается только развести шире. Лицо Джонхана настолько бледное, что даже в темноте хорошо видно, как на нем играет смесь удовольствия и неловкости. У фантазии Джошуа не хватило бы красок изобразить ему эту картину. Вот бы она заменила все прочие, оставшиеся проклятиями, воспоминания у него на подкорке. — Ты можешь, — вполголоса говорит Джонхан, отводя глаза и машинально оттягивая подолы футболки ниже. Конечности у Джошуа тут же застывают в оцепенении, сам он весь замирает, боясь даже вдохнуть. Ему только что предложили себя, и мысль эту мозг обрабатывать отказывается. Но Джонхан отвлекает. Расставляет дрожащие в коленях ноги в стороны, в надежде, что его и так поймут. Изображает застывшую статую, чтобы не выдать себя слабым и хрупким. Однако стоит Джошуа чуть приподняться, чтобы занять немного более удобное положение, он сводит бедра ближе, зажимая его голову. Волосы чужие щекочут нежную кожу, а теплое дыхание сводит приятными спазмами в животе. К нему пробуют стать еще мягче, и Джошуа, немного поворачиваясь, целует в бедро. Совсем без стеснения вытаскивает язык, пробуя провести им от основания к головке. Делает это поочередно с разных сторон, задерживаясь в тех местах, где услышит, как на октаву громче срывается голос Джонхана. Пальцами собирает смешанную со слюной естественную смазку, чтобы тем было проще входить в напряженное тело. Совсем немного давит и, услышав болезненный скулеж, на время останавливается. Он раскрывает губы навстречу длине и немного замедляется, давая возможность ощутить, как втягиваются его щеки. Пробует ввести указательный снова, но уже куда мягче, оттого выходит протолкнуться им полностью, прежде чем снова услышать тяжелый стон. С дуру задержал дыхание. Джонхан задыхается, и от недостатка кислорода ему в голову приходит очевидное: что если он не разрешит себя Джошуа, то никому больше. Даже ошибаться лучше, глядя в красивые до мурашек глаза. Когда получается оказаться внутри уже двумя пальцами, растягивать Джошуа принимается плавно, с долгими паузами, в которые пробует уместить больше разных способов доставить Джонхану удовольствие. Ему нужно время, чтобы найти такой еще и внутри. Чужой расфокусированный взгляд находит его с почти полностью погруженным в рот членом и рукой вокруг бедра. То ли придерживает вздрагивающее конечности, то ли старается ухватиться сам. Ресницы дрожат, но в темноте не различить, плачет ли он снова. Неужели такому как он доверили нечто настолько важное? Уши краснеют и нагреваются, Джошуа немного ведет, когда он понимает, что именно ему позволили о себе позаботиться; разрешили касаться так, как это еще никто не делал, в местах, где кроме него никто не трогал. Ускользает момент, когда губы его плотно обхватывают возбуждение, а пальцы внутри находят куда надавить. Это происходит резко и Джонхан, прогибаясь, неожиданно глубоко толкается в расслабленное горло. Зажмурившись, Джошуа пробует медленно повторить последнее движение пальцев. Дальше только нужно зациклить чужие ощущения. Поддаваясь наверх бедрами, Джонхан оказывается скользить членом по шершавому языку. От этого пальцы немного выскальзывают из него, а после вновь задевают комок нервов в том же месте. У Джошуа заняты руки, иначе бы он зажал уши, чтобы не кончить случайно. Слишком сильно на него давят звуки. Стоны чужие протяжные, немного болезненные, но с таким очаровательным надрывом, что отпускать совсем не хочется. Вот чего не хватало, чтобы заглушить боль и голоса в голове. Член Джонхана пульсирует, и Джошуа губами обхватывает головку, чтобы слизать все, что начинает с нее подтекать. Прибитый к постели, Джонхан может только содрогаться в мелких конвульсиях, инстинктивно хватаясь за простыни, чтобы попробовать не выпасть из реальности. Но его крепко удерживают на месте. Точно карабкаясь, ладонями держась за каждый выступ, будь то выступающие косточки на бедрах или щели меж ребер, Джошуа поднимается лечь сверху и обнять, уткнувшись в плечо. Он может отследить, как приходят в себя, по тому, как плотнее худые ноги обхватывают его тело. Похоже ли это на то, что возникает, когда чувствуют все то же самое в ответ? Джошуа забыл уже, что такое любить себя самого, не то чтобы когда тебя любит кто-то другой. Когда-то давно, в прошлой жизни, он мог бы нагло мечтать заслуживать всего того, что имеет почему-то в эту ускользающую секунду, но точно вот-вот потеряет. Обманываться глупо, но эта зыбкая иллюзия ответных чувств так соблазнительно хороша, что состоять хочется лишь из нее одной. Как будто он кому-то очень важен и как никто другой нужен. Словно достоин забрать себе лучшее. Ему бы очень хотелось, чтобы кто-нибудь любил его сильнее, чем на это было способно солнце. — Повернись, — шипит Джонхан и помогает себе приподнять тяжелую голову руками. Он показательно долгих несколько секунд смотрит на влажные губы, а потом тянется раскрыть их своими. Языком по верхнему и нижнему лепестку. Ему мало. Джошуа тем более, и он, проведя рукой по постели, все-таки находит презерватив. Не разрывая поцелуй, пытается его вскрыть. Но выходит только поддеть чужое терпение. Дрожащими после тремора пальцами помогают разорвать упаковку. Сильными руками стоя на локтях, Джошуа упирается в матрас, пока чужие стараются скорее натянуть скользкий из-за смазки презерватив на ужасно чувствительный орган. К нему никто так толком и не прикасался, поэтому сейчас Джошуа, даже не пробует проглотить стоны. Боится только кончить от одного этого нехитрого действия. Если б только Джошуа сказал, что хочет его, то у Джонхана возможно получилось бы расслабиться. Ему тут вроде все и так должно быть понятно, но предлагать себя кому-то легче все равно не становится. Трудно его волнение не заметить, поэтому Джошуа легонько проводит носом по горячей щеке, а после целует, шире раскрывая губы и задавая направление. Ему подчиняются, даже прижимаются еще ближе, пробуя так снова украсть больше трения. Разводя жилистые бедра шире, Джошуа полностью ложится сверху, так, чтобы суметь толкнуться членом меж тел. Зажмуривается и стонет в плотно сомкнутые губы. Пальцы узловатые сильно влажные, он чувствует это, когда они сжимают его щеки. — Смотри на меня, — грудная клетка Джонхана сильно вздымается. Одновременно с тем, как попробовать приставить головку члена ко входу, Джошуа гладит по бедру, выпрашивая разрешения. Он вздрагивает, когда Джонхан резко бьется о его лоб своим и, зажмурившись, кивает. Вверяет ему себя в самом беззащитном положении и делает то, чего кажется долгое время боялся. Возбуждением бьет как током. Вся эта наивность в движениях для Джошуа. Все возможное доверие, риски и раздвинутые ноги — все только для Джошуа. Будто так и должно быть. Только ему. Нужен Джонхану только он. Движение вперед сопровождается сначала глухим зажеванным звуком, напоминающий хрип или нытье, а потом, с каждой тугой попыткой протолкнуться, боль в голосе становится куда более отчетливой. Попытка отвлечься, перебирая спутавшиеся черные пряди, проваливается, Джонхан только сильнее дергает Джошуа за волосы, не в силах контролировать свою реакцию. Вжимаясь в себя, будто выдавливая все неприятные ощущения, он вскрикивает, а потом сжимает зубы. Той рукой, которой держится за смуглое плечо, непроизвольно пробует оттолкнуть. Вторая соскальзывает с затылка на шею и впивается ногтями в кожу. Гримаса возникшая на лице Джошуа то ли расстроенная, то ли рассерженная, однако он совсем нежно касается щеки и пробует отстраниться. — Я больше не буду, — как бы ни было приятно, у Джошуа слезятся глаза. Однако его тянут обратно и плотно обхватывают ногами. — Не оставляй меня, — Джонхан снова прижимается к нему лбом и обнимает за плечи. — Тебе больно. — Если это закончится, — он делает паузу, втягивая воздух, — будет еще больнее. Ему недостаточно того, что между ними. Кем-то жестоким созданный идеал, будет ли еще когда настолько реальным? Чем больше Джонхан думает, зачем Джошуа такой, какой есть, тем больше убеждается — это все для него. Понятный ровно настолько, насколько нужно, чтобы сходить по нему с ума. *** Сердце будто перемололи в мясорубке. С легкими поступили не лучше, они иссохли, точно их приложили к раскаленным камням. Пытается собрать себя обратно, но чувствует как распадается на множество отдельных лоскутков. Янтарными лучами прошивает насквозь, как нитками, и Джошуа, опустив глаза, может видеть, где в него вошла пуля, а где видимо побывала иголка, сшивающая его заново. Он падает на колени и пытается разглядеть, по чьему образу и подобию. Поклясться готов, что солнце приблизилось к нему так близко, что выжгло свое отражение у него на сетчатке. Накрывает температура, голова идет кругом. Охота выблевать свои органы. Тело будто не его, а просто сдетонировавший ядерный заряд. У Джошуа бред и паника? Перед глазами все что угодно, но не разорванный труп. Одними губами он пытается признаться: — Я люблю тебя. Может он уже умер? *** Не моргая, Джошуа двигает губами, но звуков почти не произносит. Слов в этих вздохах не разобрать, только совсем тихое «прости» в конце. Чуть шатается, потерянный и напуганный тем, сколько боли успел причинить, пытаясь просто почувствовать себя нужным. Ему ощущение чужой любви на коже вскружило голову, а возвращение в заплаканную реальность развязывает язык: — Такой красивый, — он наклоняется, чтобы целомудренно прижаться губами к родинке на щеке, — тебя очень хочется любить. Скачок дофамина бьет по мозгам, вытесняя пугающие и колючие мысли. Оттягивая страхи глубже под кожу, Джонхан наконец-то откидывается назад и насильно расслабляется. Обхватывает под подмышки и притягивает к себе за плечи; прижимается плотнее, так, что все тело Джошуа оказывается у него в плену. От того, как сильно сжимаются костлявые пальцы, совсем ненадолго, но на коже обязательно появятся красные пятна. Ужасно жаль, что сколько бы он ни оставил следов, они все пройдут, не задержавшись хотя бы до утра. Входить туговато, но так правильно, что Джошуа продолжает выстанывать извинения на покрасневшее от жара и укусов ухо. Одну руку просовывает под футболку, обхватывает спину и прижимает к себе неосознанно выскальзывающего Джонхана. Лицом к лицу легче пережить боль. Вдохи и выдохи, все смешивается. Большие глаза с дрожащими зрачками блестят, очень скоро одинокую слезу будет не отличить от стекающих с висков каплей пота. Джошуа кажется, что о него скребутся ногтями от боли, но у Джонхана перед глазами начинают красочно вспыхивать и тут же выгорать кадры. Тепло рук лучше всякого обезбола размывает границы между болью и новым ощущением, к которому хочется привыкнуть. Звуки на ощупь плотные, запах по ощущениям непроницаемый. Если губы Джошуа хоть на мгновение отрываются от чужих, то с них слетают настолько громкие стоны, что у Джонхана кружится голова. Пальцы беспорядочно перебирают черные длинные волосы, сползают ниже и приглаживают челку, чтобы раскрыть запутавшийся в ней взгляд. — Медленнее, — ноет Джонхан, становясь удивительно жадным. Пока хоть немного, но все еще больно, у него выходит оттянуть момент. И на этом горячем неприятном чувстве он старается сконцентрироваться. Ведь совсем не хочется, чтобы глухие стоны в губы заканчивались, будто это означает, что придется отпустить. Джонхана встряхивает как захлопнувшийся механизм; он ни за что не разожмет объятия. Знает, что стоит окончательно разомлеть, он рискует не выдержать и отключиться. Хотя возможно, если Джошуа продолжит смотреть на него, как сейчас, у него просто встанет сердце. — Вот так? — издевательски плавно раскачивается бедрами Джошуа. Глаза его при этом серьезно сосредоточены, а уголки рта дрожат от напряжения. — Да, — выдыхает Джонхан. А потом мычит прикусывая до крови губы. Снаружи такой холодный, а внутри теплый. По остывшей коже стекают крупные капли пота, их размазывает между телами и по хлопку футболки. Хочется позвать по имени, но дыхания не хватает. В темноте границы не расширяются, кислорода больше не становится, наоборот, она только теснее сжимает тела в один трясущийся комок. — Джош…— толчок выходит резким, отчего, закидывая голову назад, Джонхан прогибается, а имя на его губах дробится на части. — Шуа, — еще один толчок, только бы еще раз услышать. — Позови меня так еще, — совсем жалостливо умоляет Джошуа. Ему в том, как мягко может звучать его имя, мерещится взаимное чувство, которого он пусть и недостоин, но хочет очень украсть себе. Высокий голос как будто раскачивают, и им зацикливается одно единое слово, чтобы толчки продолжались также глубоко. Прижатый к животу член трется о футболку, но этого не хватает и его обхватывает ладонью, чтобы хоть немного помочь. Замечая, как проще становится двигаться внутри, Джошуа придвигает ближе за бедра и немного ускоряет темп. Громче заскулив, Джонхан хватается за голые, немного скользкие плечи. У их близости все признаки озноба. Волны мурашек щекочущие, так будто у них есть корни глубже под кожей. Накатывающие спазмы приятно будоражат мышцы; все дрожит внутри и перед глазами. Прохладно, но воздух вокруг горячий. Растянуть бы то, как туманит разум и тянет в теле скопившиеся волнение. Затянувшиеся предвкушение смешивается с покалывающей эйфорией, так, что эта комбинация очень быстро начинает вызывать у Джонхана привыкание. Он находит губами опухшие веки и целует их, заставляя Джошуа нелепо морщиться. Средним, указательным и большим совсем слабо берутся пройтись кончиками пальцев по стояку. Почти не сжимая, однако возбуждение ощутимо пульсирует. Джошуа не уверен, что успеет за Джонханом, а потому сжимает так, чтобы оттянуть чуть-чуть чужой оргазм. Убедившись, что на него снова смотрят и видят, он и вовсе отпускает. Дышит ртом и сам слышит как громко это делает. Старался держать один темп, но срывается, когда чужой язык настойчиво проникает к нему в рот. Отвлекается только для того, чтобы спросить: — Хочешь кончить? Весь напряженный и взвинченный, Джонхан пробует ответить: — После тебя. — Хорошо, — сгребая в липких объятиях, Джошуа ускоряется. Теснее прижимается щекой, пока его колотит повторяющимся Мое-мое-мое-мое. Он находит себя глубже в мягком податливом теле, единственный кому было позволено в нем оказаться. Ради него рискнули, теперь в груди восторженно трепыхается сердце. Дать бы больше, но выходит только брать. Под ним все дрожит, худые ноги разжимают его тело и судорожно елозят по постели, пытаясь найти себе место. По тому, как протяжно и открыто скулит Джонхан, становится понятно, что он не в себе. Уткнувшись в плечо, зажмуривается, а потом трется о него щекой. Совсем мелкие, но мягкие жесты становятся пределом терпения. Им сопротивляться бессмысленно и Джошуа, весь на Джонхане сконцентрированный, проваливается. Не щадя горла, растягивает звуки в один долгий стон и неожиданно для себя самого просто валится сверху. Накрывает собой, пока его накрывает пульсирующее тепло. Веки тянет вниз, на мгновение перед глазами возникают блики солнца, что преломляются под водой. Хорошие воспоминания друг другу родственны? Уставшему телу требуется распластаться в ширь, точно на раскаленном песке и в нем увязнуть. Из очарованного чужими ощущениями Джонхана выходят замечательные зыбучие пески. И все еще находясь в нем, Джошуа тянется к зажатому между ними члену. Приходится напрячься для того, чтобы приподняться, и у ритмично двигающейся кисти было больше места. Трудно целоваться и одновременно пытаться проглотить все срывающиеся с влажных губ стоны. Неуклюже Джошуа всей ладонью убирает налипшие к своему и чужому лбу волосы. Обхватывает возбуждение полностью, потом большим пальцем начинает тереть головку быстрее, круговыми движениями. По тому, как Джонхан перестает отвечать на поцелуй и шире приоткрывает рот, Джошуа делает вывод, что можно надавить сильнее. Зажатая между длинных фаланг возбужденная плоть начинает подрагивать и ею толкаются навстречу. Сотрясаясь всем телом, Джонхан кончает Джошуа в кулак. Помогая дойти до конца, длинные пальцы замедляются, но еще пару раз проходят по стояку по инерции. Сознание размякло, зрачки колеблются и, совсем проваливаясь в прострацию, Джонхан заваливается головой к плечу. Сил удержаться руками за мягкие плечи нет совсем и конечности просто валятся вниз. Секунду назад он был ужасно чувствительным, а сейчас его размазало так, что все онемело. На Джонхана смотрят такими большими глазами, что они умудряются собрать весь хоть как-то присутствующий тут свет и отражать его огоньки. Быть всем, что волнует этот взгляд, привлекательное условие у новой зависимости. В какой конкретно момент у всех его выборов оказался один исход? Свою ладонь Джошуа полностью укладывает ему на щеку, потом смещает чуть выше ко лбу. Сорвал голос, теперь хрипит, но даже это у него получается делать удивительно мягко: — Устал? — звучит как вопрос, но он скорее озвучивает диагноз. Совсем не стыдно почти не чувствовать язык, но попытаться найти для него слова: — Если бы я знал, — отводя взгляд, Джонхан сдавленно хихикает, будто только вспомнил что-то забавное, — то разрешил бы тебе раньше. Он возвращает украденное признание, утопленное в концентрированном запахе хлорки, но не в оставшейся ярким отпечатком памяти. Вряд ли получится загладить вину, но молчать было бы совсем несправедливо. Джошуа плакать уже нечем, но мышцы на его лице все равно мелко дрожат от осознания чужих слов. Медленно покидая расслабленное удовольствием тело, он прослеживает каждый оттенок ощущений, возникающий в момент этого движения. Как образуется совсем мелкая складка между бровей, как расширяются крылья носа при вдохе и как нервно закусывают губу, стараясь дышать как можно тише. Красиво. Так красиво, что сердце Джошуа бы давно лопнуло, будь оно таким же смертным, как у того, кто сейчас так старательно делает вид, что не засыпает. Испачканную футболку наконец-то позволяют с себя стянуть, но самому помочь у Джонхана не хватает сонной моторики. Ему нравится просто смотреть на Джошуа в процессе, неважно, что он делает, он просто двигается и этого достаточно… — Джонхан? … достаточно для того, чтобы влюбиться еще раз. — Я здесь, — единственный ответ, на который его хватает. Видимо все-таки не отключиться не выйдет…