The other side of the Sun

Теплом жжется щека. Целует смуглую кожу знойное солнце. Оно, обиженное, требует к себе внимания. Слепит даже через закрытые опухшие веки, что только тяжелеют от попыток открыть глаза. Помещение вокруг еле проглядывается. В запертую коробку напустили артхаусного фильтра, как газа, и в нем, кажется, у воздуха появляется странный ядовитый оттенок. Картинка прошита золотыми лучами, такими яркими, что физически давят на глазные яблоки. Будто из осеннего Сеула переместились куда-то в номер на окраине родного города. Правда? А вдруг, если выглянуть в окно, — увидишь, как дотягиваются верхушки пальм до крыши, пытаясь с ней сравняться? Неужели, солнце так искажает реальность? Оно специально подсвечивает Джошуа изгибы чужого тела, чтобы поставить перед фактом. Застало его на месте преступления, а потому намеренно наводит прожектор и хватает за руку. Больше не переплетаются между собой ненавязчиво размытые границы. Холодок по влажной, тонкой коже проходит пунктирной линией там, где контакт со смуглой и мягкой прекращается. У дневного света есть весомый недостаток: становится видно, где заканчиваются твои конечности и начинаются чужие. Бледные и тонкие, закинутые сверху на одеяло и совсем неприкрытые. С другой стороны, их удается разглядеть в самых подробных деталях, а потому испугаться. Испугаться, что вот так просыпаться вместе — все-таки ошибка чужого кодинга. Остался? Джонхан не просто остался. Он спит, лежа под боком, прижавшись всем телом и обнимая обеими руками. Прирос к Джошуа недостающей половиной. Той, которая требует быть нежнее и нежности этой желать. Единственная сильная сторона. Самая уязвимая его часть. Если она попробует от него отделится, вряд ли он сможет такое пережить. «А вдруг он просто не смог уйти? Разве у него найдется повод остаться еще на чуть-чуть?» Зажмурившись сильно-сильно, Джошуа пытается развидеть последующие за этими мыслями картинки. Лучше он притворится спящим, чем будет наблюдать затылок, поникшие обнаженные плечи и как на голой спине унесут его следы. Спрячут под несколькими слоями одежды и грязным секретом задвинут на задний план будней случайно вырвавшуюся слабость. Джошуа тогда придется всю оставшуюся жизнь помещать во вчера. Веки расслабляют, и с солнечными бликами на них начинают переворачиваться кувырком установки и мысли. Снова открывая глаза, он пробует приспособиться к тому, что видит. А видит он картинку идеальную, выбеленную, с мелкими вкраплениями ощущений и чувств столь приятных, что в районе солнечного сплетения все начинает томиться в предвкушении. Однако первая реакция может обернуться большим разочарованием и он боязливо проверяет, точно ли Джонхан рядом с ним на все сто процентов физический, а не галлюцинация. «Он правда остался» — уголки губ нервно дергаются от одной мысли о оказанном доверии. Душно. Окно закрыто достаточно давно, от того они и вспотели, лежа телом к телу. В иных обстоятельствах было бы весьма неудобно, но вопреки липкому ощущению, Джонхан прижимается ближе, точно обхватив по привычке подушку. Его кости впиваются в мягкие бока и грузно завалены на Джошуа, который во сне пытался укрыться прохладным худым телом. Смуглые плечи напрягаются, и Джошуа пробует тихо выдохнуть. Прошедшая ночь еще не успела выветриться, и ему остается только продолжать ею дышать и кое-как не задыхаться. Вес и запах тела Джонхана вынуждают ощутить покалывающее тепло в животе. На тонкой коже плечей болезненно краснеющие разводы от укусов; на них стыдно смотреть, но отвернуться не получается. Рука непроизвольно тянется к ним, однако Джошуа позволяет себе дотронуться совсем слегка, одними только кончиками пальцев. Такая гладкая, вся в мелких родинках, а теперь еще и в пятнах, рассыпанных по талии и бедрам. Джошуа отдергивает руку. Почему-то спящий Джонхан не выглядит беззаботным, скорее смертельно спокойным. Все-таки черные вихри волос делают его реальнее и старше, подчеркивая бледный тон кожи, красные венки у глаз и темные круги. До безобразия осязаемый, что в него просто не верится. Ревнивое солнце роняет на Джонхана рассерженные лучи, но они делают его только красивее. Как умудрившееся упасть с небес знамение. Нет ничего проще, чем хотеть его. Нет ничего проще, чем взять его себе еще чуть-чуть. Тело будто обволакивает горячим воском и, пока он не успел засохнуть и стянуть возбуждением органы, Джошуа аккуратно разворачивается на бок. Спиной к спящему, чтобы минимизировать контакт и больше не дразнить самого себя. Только помогает плохо. Затылком чувствует тепло и дыхание. Не проходит и минуты, как руки худые в поисках ускользающего тепла снова прилипают к телу, только теперь обнимают, чтобы было проще прижаться со спины. Джонхан продолжает спать, прижимаясь щекой к его плечу. Ужасно хочется его обнять, но Джошуа страшно разбудить. А вдруг, если ему позволили взять себя один раз, то может, он сможет урвать себе еще разок? На такой длинный-длинный разок, пока сердце окончательно не лопнет и нечему будет волноваться в груди. Тело и мысли начинают мариноваться в призраках тех ощущений, которые ему достались. Вроде все доказательства на лицо, но поверить трудно. Джонхан правда тут с ним. В одной постели; доверяет свой сон и тело. После того как сам целовал и тянулся к прикосновениям. Поутру все это кажется только фантазией воспаленного желанием мозга. У Джошуа плавится что-то внутри и ноют веки. Он руками зажимает рот, зажмуривается и складывается калачиком, чтобы стать меньше и проще было вместить себя в ленивые объятия. Только бы не издать ни звука. Неважно как жарко становится, когда мысль о доставшейся ему близости размазывает его по постели бледными ладонями. Щадящее настоящее пора бы размазать о последствия из будущего. Но Джошуа сопротивляется из последних сил; разворачивается всем телом, обнимает, подхватывая под лопатки, и прижимается дрожащей грудью к спокойно вздымающейся чужой. Боится разбудить, но укладывает голову на худое плечо и пробует успеть уснуть, чтобы провалиться в этот счастливый сон. До того как наступят последствия. Наобниматься бы в усмерть. Если очень хорошо постараться, то не одно солнце не сможет помешать. У города снаружи множество звуков и тонкие стены, но Джошуа прислушивается к ощущению кожи к коже. Ему важно запомнить ее на звук, цвет, вкус и запах. Чтобы когда у него снова все отнимут, эти воспоминания остались с ним. В случае чего, никакая лоботомия ему не поможет. Может, он все это время спал? Как сейчас? Он не уверен, что сможет подняться, если даже очень захочет. Глаза давно закрылись сами, наполовину точно уже проваливается в полусон полуфантазию. Там сухость во рту проще игнорировать, а костлявое тело ощущается самой мягкой подушкой. Ему начинает сниться красочный сон о том, как просыпается Джонхан. Как поднимаются его вечно тяжелые веки. Как снова прикрываются, желая оттянуть момент пробуждения. Как он хочет уйти, но не может. Сколько не спи, уставшие уголки глаз продолжает тянуть вниз. Тепло, что вокруг него, совсем мягкое на ощупь и поглощает целиком, однако ерзанье под боком все-таки незамеченным не остается. У Джонхана с трудом получается пошевелиться, — это была плохая идея. Он замирает, чувствуя, как чужое бедро оказывается у него между ног и задерживает дыхание. Страх или эйфория? Что конкретно разгоняет его сердце — желание, пробудившиеся раньше него самого, или стыд за собственное тело. Оно — предатель, который требует внимания и просто не может не реагировать. На Джошуа не реагировать у Джонхана не получается. В чем смысл винить во всем собственную физику, если она все всего лишь солидарна с тем бардаком, что происходит в голове. Паника становится громче. Слабый голос разума еще тише. Не одно похмелье так не мешало Джонхану поднять свое тело, почти неподъемное под тяжестью собственного греха. Мило, конечно, что теперь у него есть имя. Красивое настолько, что кажется прошлой ночью он мог повторять его множество раз, и чтобы оно не сорвалось с губ сейчас, приходится их прикусить. Усталость приятная, но он слишком громко помнит ее причины; они застряли в ушах чужими вздохами и стонами. Наверное, ему следует чувствовать себя грязным, но стыдно становится от того, как хочется обратно в тот самый момент, когда поддался соблазну. Сбежать не получится. Джонхана распяли на едва вмещающем двоих матрасе. Руки раскиданы по сторонам, чужое тело сверху и конечностями оплетает его собственные. Будто его приняли за плюшевую игрушку и очень боялись, что она исчезнет. Пока Джошуа сопит ему в шею, у Джонхана в голове прощелкиваются кадры, от которых неловко-приятно-хорошо-плохо. А еще аритмия комкает мысли в громкое: «Он-был-во-мне-он-был-во-мне-он-был-во-мне» Током шарахнуло ночью и в догонку он хочет еще, пока мозг окончательно не поджарится. Зачем он ему вообще, если, судя во всему, руководствуется он чем угодно кроме него? Мысли заплетаются в косы и по ним попытаться вскарабкаться не представляется возможным. Все волнение стекает вниз, чуть надавливая на живот. Дернувшись от испуга, Джонхан делает себе только хуже и чувствует, как к промежности приливает кровь. Анализировать свое положение все труднее и труднее, однако он поворачивает голову и пробует взглянуть вниз — на нем определенно чужое белье. Получается, Джошуа позаботился об этом еще вчера? Щеки багровеют и не нужно тянуться до ушей, чтобы понять как они горят. Джонхан чувствует себя ужасно сложным и примитивным одновременно. Он укладывает ладонь на расслабленные плечи и ведет по ним вниз по изгибам спины. Останавливается на пояснице, пробуя прижать к себе плотнее. Неужели можно касаться как хочешь? Всего лишь контакт, никаких особых воздействий, но почему-то рискуешь лопнуть от одного только касания к конкретному телу. И вот у собственного начинается истерика. Оно не понимает одновременно получаемых команд, то ли требуется бежать, то ли еще-еще-еще. А чего конкретно «еще» разобрать трудно. Да что вообще с ним происходит? Чуть больше эмоций, и тело Джонхана само вынесет его в окно. С губ Джошуа срывается вздох; хочется ощутить чуть больше, но получается только нервно дернуться бедрами. Выходит неаккуратно, но сожалеть поздно. Медленно, разбуженный Джошуа поднимает на него глаза. Такие по-особенному потерянные и напуганные. Лепестки губ приоткрываются для вдоха и тут же неловко поджимаются. Неужели Джонхан его так глупо разбудил? Хуже. Еще и напугал. Плана на самом деле никогда не было. Сбежать — только порыв, загубленный нечаянным взглядом на мягкие припухлости под глазами. Отвернуться не получается, ладонь сама тянется к мягкой щеке, чтобы помочь удержать голову на весу и успокаивающе погладить. У Джонхана размякло то, что до этого панически трепыхалось в груди, куда уж всяким там мыслям о побеге. Он даже не чувствует, как криво, но искренне тянутся уголки губ в стороны. Щурится, потому что Джошуа как-то слишком ярче солнца. Из них двоих кто паникует сейчас больше? Уже сложно думать о том, что вчера сделал что-то неправильно. Поздно волноваться о душе или чистоте тела. Поздно чего-то бояться. Ошибки так не выглядят. У них нет таких глаз, их не хочется повторять снова и снова. С их последствиями в обнимку просыпаться куда менее приятно. Джонхан воображает себя сбившимся с пути кораблем, которому буря и ураганы милее тихих вод. Выходит, Джошуа мерцает маяком, к которому нельзя приближаться, если не собираешься попасть в шторм. Будто впервые открыл глаза; похож на что-то безобидное и потерянное. Как его в таком состоянии можно оставить одного? Будто отсутствие Джонхана напугает его куда сильнее, чем его присутствие. У птенцов, выпавших из гнезда, не такие неловкие движения, как у него, что в поисках опоры елозит руками по матрасу. До него не дошло, почему Джонхан под ним резко заерзал, потому он, опустив глаза, предполагает: — Мешаю? Прости, сейчас слезу, — он пробует привстать, но пальцы на его лице неожиданно сжимают ему щеку, не позволяя отклониться назад. — Ай-ай! Больно, — хрипло ото сна возмущается Джошуа. — Прекрати. — Ты специально? — Что? — злобно бубнит он, не от боли, но ради приличия. — Ноешь, чтобы выглядеть милым? — хитро щурясь, Джонхан ведет себя так, будто и правда раскрыл чужой секрет, а не придумал его себе сам. Ему бы сейчас скрыть как-то, что его самого чуть не поймали. Но как тут вообще комментировать свои желания? — Отпусти,— разыгрывая обиду, Джошуа бьет его по руке. — Лежи смирно, — просит Джонхан и прижимает к себе, закидывая ногу на смуглое бедро. Больше ничего не говорит, только смотрит. Так открыто разглядывает все неровности и морщинки на лице напротив, что становится не по себе. Видимо, заниматься этим он может долго, а потому решивший что над ним издеваются Джошуа густо краснеет: — Не смотри, — бубнит он, пытаясь спрятать лицо в груди Джонхана. У последнего пробегает табун мелких мурашек, когда носом и губами ему щекочут кожу и все что там под ней, под ребра до самого сердца. — Отвернись быстро. Почему из них двоих сейчас стесняется именно Джошуа? Вчера он много плакал, теперь кажется слегка обезвоженным и растерянным. Что-то колится в гуди Джонхана, отвлекая его от разыгранной сценки, и напоминает о собственной грубости. И глупости, которую он посмел себе озвучить вчера. Губы горят стыдом, хочется потушить их о горячую кожу. — У тебя… — Джонхану приходится сделать паузу, чтобы вспомнить слова, которые он хочет озвучить. Трудно когда они в своих смыслах не догоняют мысли, — что-то было на щеке. Ему не верят, но со вздохом поддаются. — Где? — откликается Джошуа, поднимая голову. — Вот, — его лицо, оказываясь в объятиях влажных ладоней, мгновенно покрывается румянцем. Совсем невесомо Джонхан проводит губами по щеке, будто стирая с нее что-то. — Я убрал. Невидимые пылинки оказываются в опасности, стоит им приблизиться к смуглой мягкой коже. Кажется, деваться никуда Джонхан не собирается, и Джошуа становится чуть проще поверить в то, что у них может быть какое-то продолжение. Чтобы это ни было, он рискнет за это своей шкурой. — Точно все убрал? — Он даже пробует улыбнуться. — Хотя подожди, — Джонхан щурится, будто что-то разглядывает. — Вот тут еще, — он на пробу целует в уголок рта и, как только слышит одобрительный стон, принимается по-новой изучать губами чужие пухлые и мягкие, будто вообще мог забыть их вкус за несколько часов. Джошуа хочется вырвать из себя все неудачные страницы, чтобы стать Джонхану понятнее и хоть чуточку приятнее, если тот все-таки решится его прочитать. Кто бы дал ему возможность переписать себя заново? Чуть меньше изъянов было бы ему к лицу, он в этом уверен. Знал бы только, что даже их находят очаровательными. Идеально сбалансированный завтрак, обед и ужин. Золотое сечение, спрятанное в логотипе на вывеске, что рассекает жизнь на “до” и “после” того как ты понял его прелесть. Угаданная сердцем нота впервые услышанной мелодии. Так просто и должно быть. Как губы, что приоткрывают губами. Как бледная ладонь, что гладит загорелую поясницу и медленно соскальзывает ниже. Неужели вот так вторгаться в личные границы можно было и раньше? Или это только сейчас, пока приятное волнение выжгло все что остается на периферии? Джонхан подталкивает Джошуа перевернуться и заваливает его на спину, чтобы оказаться сверху. Им овладевает тот же порыв, что застал его тело врасплох вчера. Может, все это время жарко было не в комнате, а в нем? Хочется просто объять всего Джошуа собой и не выпускать. Захлопнуться, как в ловушке, и запытать в объятиях. Но он может только оставлять хаотичные поцелуи с мягкими поглаживаниями и надеяться, что сердце справится. На попытку Джошуа потереться о него, Джонхан чуть соскальзывает на бок и непроизвольно хмурится. Как бы ему ни хотелось, он боится, что не протянет долго и теперь ничего не прикроет его недостаточность. Но ему очень хочется Джошуа. Даже если он — максимум половина от того, что тот заслуживает. Нелепая интерпретация чужих желаний, которой хватает только на то, чтобы зализывать вину. Не об этом наверное мечтают, имея такое лицо, тело и набор глупых привычек, которые сводит окружающих с ума. Вся эта дрянь изводит Джонхана так, что к собственным демонам он резко чувствует ревность. Губами прижимается к теплым щекам, ровному носу и прикрытым векам. Проступающие от волнения на шее чешуйки проглаживает пальцами. У Джошуа пересыхает горло, голос совсем ломается и срывается на кашель. — Что такое? — вскидывая тонкими бровями, Джонхан обеспокоенно приоткрывает рот. — Хочу пить, — Джошуа сдвигает брови и непроизвольно раздувает губы. Его так хочется продолжить целовать, что процесс этот теперь переползает по подбородку и челюсти ниже. — Сейчас принесу, — Джонхан еле как отрывается от чужой шеи и пробует подняться отворачиваясь, чтобы не было видно, как он стискивает зубы и морщится от неприятных ощущений в теле. Терпимо, но свербит чуть-чуть при резких движениях. Его немного заносит, ноги не слушаются, а вернуться хочется поскорее. Он нервно дергает ручку холодильника в надежде найти там бутылку воды. Когда она оказывается у него в руках, то он тут же прикладывает ее ко лбу, чтобы оценить температуру. Жутко холодная. На обратном пути чуть не бьется об угол стола, но уворачивается. За ним наблюдают, сопротивляясь сну; моргают с долгими паузами, будто вот-вот провалятся, но гигантские стеклянные глаза все равно открываются снова. От вида длинных худых конечностей, молочной кожи и лохматых вихрей у Джошуа будто поднимается давление и понемногу стекает вниз к животу. — Вот, — Джонхан присаживается рядом и кладет остывшую ладонь на горячий затылок, помогая Джошуа приподнять голову. Тот делает несколько глотков, но из-за угловатых движений Джонхана вода проливается по чужому подбородку и груди. — Черт, прости. — Ничего, все равно надо в душ, — мягко, большими ладонями Джошуа перехватывает бутылку и отставляет ее в сторону. — Зачем? — не скрывая удивления, Джонхан пробует забраться сверху, чтобы лечь обратно на Джошуа, но его подушка почему-то неловко переворачивается на бок и прижимает к себе коленки. — Я грязны… — говорит Джошуа, переживая, что его возбужденный орган скоро станет совсем заметен. Он не рискнет смутить этим Джонхана, которому вряд ли сильно проще терпеть близость с ним. Да и как ему о чем-то просить? Однако, кажется, о том, в чем на самом деле проблема, догадываются сразу. Джонхан бросает взгляд вниз и задерживается уж неприлично долго. От него сразу пробуют немного прикрыться одеялом. От мысли, что придется отпустить и позволить Джошуа самому о себе позаботиться, Джонхану становится дурно. Словно рискует упустить что-то крайне важное. Они же уже это делали, тогда почему снова волнуются? — М-м, нет, — заметно помрачнев, он отрицательно качает головой и наклоняется, чтобы поцеловать в место, где на плече у ключицы замечает родинку. — Не отпущу. — Я могу сам. — Повернись, — худыми руками давит на плечи, чтобы Джошуа упал на спину. У Джонхана подрагивают пальцы от мысли о том, что он собирается сделать. Со стороны его нерешительность выглядит как будто он сильно в чем-то сомневается. Заниматься чем-то подобным при дневном свете кажется волнительным и непривычным. Вокруг не содрогаются стены от ругани и криков; на фоне не ломаются ничьи надежды и никто никому еще не успел сделать больно. Быть друг с другом на фоне тишины и света значит быть с друг другом по-новому. К такому тоже надо привыкнуть. Теперь только отягчающие обстоятельства. — Не нужно, если не хочешь, — смутившись, Джошуа отворачивается к окну. — Просто лежи смирно, — просит Джонхан, забираясь сверху, и медленно опускает руку вниз, привлекая этим жестом внимание. Ему хочется забрать все, что Джошуа сможет ему предложить, потому что по отчаянному блеску в его глазах он видит, что это и все что у него в принципе есть. Ведет рукой по ноге вверх. Ногтями забирается под нижнюю кромку белья, и там уже соскальзывает по коже к внутренней стороне бедра. Пальцы щекочут в совсем чувствительных местах, точно невзначай пересекая границу. Глаза Джошуа расширяются как у забавной игрушки, и Джонхан пробует надавить туда сильнее, чтобы проверить насколько большими они могут стать. Ему хотелось бы в них помещаться. Набухший член прощупывают пальцами, но вынимают не до конца, прижимая резинкой белья к животу, чтобы торчала только головка. Накрывая ее ладонью, Джонхан пробует погладить по всей длине и мягко сжать яички. Ему надо больше этих бесстыдных звуков, которые Джошуа не в состоянии сдержать, толкаясь навстречу прикосновениям с нуждой в глазах и требовательно поджатыми губами, будто это поможет ему стать сильно тише. Чувства расширяются куда-то внутрь. Удивительно находить в самом себе что-то напоминающее новую глубину. Нечестно, наверное, что для этого нужен кто-то еще, в кого нужно провалиться. К кому надо подбирать коды на ощупь. Смуглая мягкая кожа запаролена — Джонхан пробует взломать неловкими прикосновениями пальцев. Прислушивается и корректирует движение по тяжелому дыханию. Сжимает напряженную плоть в ладони сильнее и ускоряет движение пальцев по стояку, вынуждая чужое тело биться в мелкой дрожи. Взмокшими лопатками Джошуа ерзает по постели и зажевывает губы. Румянец на щеках становится гуще, на шее от напряжения выступают венки — Джонхана от гордости и желания распирает настолько, что он, носом уткнувшись в плечо, просит: — Громче, — но Джошуа только зажимает рот ладонью и зажмуривается, отрицательно качая головой. Джонхан не намерен так просто сдаваться. Он меняет положение ладони на пульсирующем члене так, чтобы при каждом скольжении сверху вниз проходить между пальцев и обратно, размазывая предэякулят. Вот теперь протяжное мычание невозможно заглушить даже ребром ладони. Потным лбом прилипает к смуглой коже, и то глядит вниз, чтобы запомнить как выглядит Джошуа во всех подробностях, то задирает голову, чтобы поцеловать в пульсирующую на вздернутом подбородке вену. Собственное тело ощущается странным и каким-то ватным. Эмоции невнятны, но как будто так только приятнее гонять их по лимфе; затем от органа к органу. Питают их чтобы нашлись силы привстать и поцеловать нормально. Губами к раскрывающимся навстречу губам. Широкими, совсем уж неприличными движениями, которые слишком быстро перетекают в трение друг об друга языками. Однако член Джошуа все еще скользит по тонким пальцам, отчего у него куда быстрее заканчивается воздух, и он откидывается назад пытаясь поймать его ртом. Пальцы, которыми он держался за худое плечо, сжимаются сами собой и, шипя от боли, Джонхан немного ослабляет хватку, но двигаться не прекращает. Руки Джошуа тяжело падают на постель и сминают простыню, почти стягивая ее с матраса. Яркое и теплое ощущение сбивается ватой во всем теле. Плотность, с которой изнутри давит удовольствие, превышает пределы терпения, и Джошуа, проскулив, изливается себе на живот. Чуть позже ему возможно станет стыдно — чересчур обильно получилось, но пока он не способен об этом думать. Затянутые от удовольствия в Джошуа узлы лопаются от натяжения, и ему кажется, он чувствует эту приятную вибрацию сухожилиями. Все тело вяжет, оно тяжелое, но вместе с тем такое воздушное. Джошуа не уверен, улыбается ли он или скорчил странную гримасу. Сигналы тела плывут вместе с картинкой перед глазами. Всё, от макушки до исчезающей мысли, покрывается рябью. На лице Джошуа мелькает такая завораживающая эмоция, что ладонь Джонхана непроизвольно тянется к члену. Он сжимает себя достаточно крепко и ускоряет скольжение ладони по всей длине, чтобы просто успеть кончить на такого Джошуа. Тот в беспамятстве пытается потянуться к нему, но промахивается. Получается только со второй попытки и то только подать свою руку. Картинка перед глазами собирается в Джонхана, который усердно толкается в его ладонь, что придерживает своей бледной и дрожащей. У кого больше течет крыша? Разве бывает так здорово? Джонхан доводит себя до разрядки большой ладонью без единой мозоли, такой нежной и аккуратной, что кажется ее хватит, чтобы вскрыть самого Джонхана без всяких отмычек. Вскрыть и ограбить его банк эмоций и ощущений на все миллионы счастья, потому что, наверное, именно это ближе всего к эйфории. Оглушающей как световая шашка. Какой-то странный вид истощения настигает Джонхана. Оно течет сквозь пальцы и обещает обязательно повториться, но это волнует, а не пугает, только соблюдай условия. Те что написаны на чужом лице удовольствием и диктуются движениями пухлых губ. Белая жидкость стекает по крепкой груди на рельефный живот и смешивается с чужой. Смуглой коже этот контраст идет и первая реакция потянуться к ней, однако у Джонхана подгибаются конечности и он валится на бок. Дышит так непривычно глубоко, что кажется у него увеличился объем легких за время проведенное в этой квартире. Прикладывая тыльную сторону ладони ко лбу, Джошуа поворачивается к Джонхану, тот смотрит немигающим, удивительно понятным им обоим взглядом и молчит. Живыми им отсюда видимо не выбраться. *** Кто же знал, что падать с такой высоты может оказаться больно даже бессмертному? Неприятная неожиданность, от которой больно становится по-настоящему. Чем-то напоминает проигрыш, а он был с ними не знаком, и потому реагирует остро. Местами даже чрезмерно для существа, созданного не просто находить баланс, а быть этим самым балансом. И вроде приземление было достаточно жестким, чтобы все закончилось быстро. Но ничего не происходит. Только неприятные ощущения во всем теле. Это все зависть. *** Если их тела не прижимаются друг к другу, то включается таймер до того момента, когда их снова притянет обратно. С каждой попыткой увеличить временной разрыв столкновение ощущается все более неизбежным. Попытка по очереди принять душ проваливается на том этапе, где требуется подняться с постели без чужой помощи. За вялостью движений Джонхан пробует спрятать застоявшуюся в теле боль. Мышцы в некоторых местах забиты и ноют, про остальное думать он себе запрещает. Только делает вид будто выдохся от непривычной спросонья активности, чтобы ему помогли встать на ноги. Желание продемонстрировать самостоятельность отпало, как только он разглядел возможность повиснуть на Джошуа, уткнувшись носом ему в шею. Последний не изъявляет никакого недовольства, наоборот приобнимает, притягивая к себе, и тихо вздыхает. Как скоро он заметит? У Джонхана заплетаются ноги, но он следует за Джошуа, продолжая врезаться в него при каждом шаге. Форточку открывают наполовину, иначе от скопившегося в помещение тепла их рискует разморить до смерти. Или еще нескольких. Ванная комната превращается в еще одну полуторку, в которую они пробуют уместиться вдвоем. Без шторок и прочей роскоши, тут даже лишней полки не найдется. Просто слив в полу посреди комнаты, на который наступает Джошуа. Ему на ногу тут же наступает Джонхан. Он то давит сильнее, то вовсе убирает ступню с чужой, и так по кругу. Иногда чуть толкает плечом умывающегося Джошуа, чьи попытки заканчиваются забрызганным зеркалом и закатанными глазами. И вот довольный шалостью, Джонхан улыбается, и как от этого у Джошуа еще не подгибаются коленки? Черт. Его будто разобрали до самого примитивного состояния, где нет иной возможности реагировать и получается только рассыпаться. Если Джонхан попросит, то сахаром ему в чай. Все что угодно, только бы это ощущение никуда больше не девалось. И вроде бы поначалу получается сильно не трогать друг друга в попытке умыться, стоя у не самого просторного зеркала. Туда помещается максимум широкое плечо и развалившаяся на нем голова с раскиданными по сторонам длинными черными вихрями. Наверное, позже стоит найти расческу. — У меня нет запасной щетки, — губы Джошуа растягиваются в усмешке, столь же дурацкой сколько в целом вся его наглая физиономия. — Могу предложить только свою. Однако Джонхан тянется выхватить щетку из его рук и, пожимая плечами, говорит: — Хорошо. — Фу, нет, — морщится Джошуа. — Я же пошутил. — Дай руку, — Джонхан одной рукой берет тюбик зубной пасты, другой пустую ладонь Джошуа, однако тот боязливо пытается ее убрать. — Давай сюда, говорю. Ему все-таки поддаются, но сразу же об этом жалеют, потому что, вывернув ладонь, как ему удобно, Джонхан выдавливает на указательный палец столько пасты, что даже в рекламе бы испугались. — Что с тобой не так? — Ты. — Что? — Говорю все так, — Джонхан делает акцент на последнем слове, будто именно его Джошуа и не расслышал. — Я зубы обычно в душе чищу, — он по-хозяйски тянет за собой, перехватив за запястье, словно и правда держит большую зубную щетку. — Я предпочитаю видеть себя в зеркале… — Джошуа не успевает договорить, потому что его резко обдает потоком воды. Увернуться некуда. — Эй! — Эй, — вскрикивает Джонхан в точности повторяя недовольное выражение лица Джошуа. — признайся, тебе нравится смешно кривляться? — он подносит чужую ладонь к губам. За его действиями наблюдают пристально, с недоверчивым, немного хищным прищуром. — Если продолжишь меня нервировать, то я начну думать, что тебе нравится смотреть, как я кривляюсь, — ему крайне трудно удержать язвительную интонацию, наблюдая за тем, как его пальцем чуть надавливают на губу, а потом, преодолевая эту мягкую преграду, оказывается за щекой. С невнятным звуком, видимо это должна была быть просьба, Джошуа крепко сжимает щетку и протягивает ее к Джонхану, чтобы тот выдавил ему пасты. Трудно не отвлекаться друг на друга и не играть в гляделки. Еще и координацию тренировать приходится, чтобы не перепутать где чьи конечности. Палец, превратившийся в щетку, активно задевает чужие красные десна, когда Джонхан скалится и растягивает губы в стороны. Дурак. Джошуа трудно сдержать смешок: — Неправильно делаешь, — он меняет движения из стороны в сторону на стряхивающие сверху вниз для верхнего ряда и снизу вверх для нижнего. — Вот так нужно. У Джонхана тоже не получается долго сдерживать смех и он бубнит: — Какая своенравная щетка. — Не разговаривай, а то ты мне палец откусишь. Когда Джонхан набирает в рот воды, Джошуа уже споласкивает свою щетку и убирает ее в сторону. Такое ощущение до ужаса глупое, но приятное. Будто думать о чем-то серьезном сейчас самое последнее дело. Прикрывая глаза, Джошуа прижимается спиной к кафельной стене. Его грудь тихо вздымается, по ней бегут маленькие дорожки, пути которых Джонхан прослеживает до самых ступней. Чтобы отвлечь руки, тянущиеся к фактурам стройного тела, он спрашивает: — Я могу взять шампунь? Джошуа приоткрывает один глаз: — Конечно, — он тянется к полке за спиной Джонхана. — только можно… я сам? — А, — Джонхан чуть отводит глаза, но так, будто увидел что-то мега интересное в плитке на стене. — Да, хорошо, — пробуя повернуться к Джошуа спиной, он забывает где лево и право и через какое плечо ему осуществить маневр. Большие ладони ложатся на плечи и мягко разворачивают. — Дергаться хватит, — когда Джошуа отпускает, чтобы открыть банку шампуня, то кожа в местах чужих прикосновений начинает будто ныть от недостатка тепла. — А то попаду в глаза и будет щипать. К счастью его руки очень быстро возвращаются к телу, только теперь медленно каждым пальцем заползают в волосы. Тепло, расползающееся по коже головы, отдает приятными волнами во всем теле. Да как он это делает вообще? — Пахнет как детский шампунь, — у Джонхана просто не получается не прикрыть глаза. Он думал это странное дурманящее ощущение не вернется так скоро, но видимо оно легко входит в привычку. Он старался не смотреть и не разглядывать чужое тело именно поэтому. Но видимо с ним рядом много и не нужно. По поводу Джошуа у Джонхана хрупкая оборона. Сколько не соблюдай дистанцию, его нежный свет добивает до самых темных уголков в безумной голове. — Он фруктовый потому что, — его голос звучит комфортной мелодией, от которой горят уши, видимо он это замечает и немного наклоняется набок, чтобы оказаться совсем близко. — Нравится? Угадаешь с чем он? — Мгм, — мычит в ответ Джонхан. Время тянется как длинными пальцами черные пряди. Когда пены становится уже слишком много, Джошуа пробует строить башни из слипшихся длинных волос. «Надо же, стоят», — Довольный этим фактом, он принимается выдумывать замысловатые прически. Возится с каждой прядкой, как будто итоговый результат будет оценивать комиссия экспертов. Его брови чуть дрожат, отражая уровень концентрации. Наблюдающий за ним в отражение зеркала Джонхан прячет улыбку. Теплый свет лампочки гипнотизирует пространство вокруг. Подменяет мысли на цветную вату. Просто вода, шампунь и какое-то приятное наваждение. Спешки не существует. Удивительное чувство. Однако болезненные следы на тонком теле игнорировать не получается. «Это был ты» — Манго маракуйя, — вполголоса произносит Джонхан, выводя Джошуа из транса, в который тот успел провалиться, глядя на красные линии на бархатной коже. — Я тоже умею читать с упаковки, — хмыкает он, ловя в отражение чужие глаза. — Ты должен был сам угадать. — Я угадал. — Я видел, как ты подглядывал, — говорит он и сминает большими ладонями волосы, чтобы те стояли строго вертикально, но импровизированный ирокез продолжает клониться набок. Он пробует поправить его, но взгляд снова сползает вниз и руки не могут не дрогнуть. Такие яркие пятна на светлой гладкой коже оставляют неприятное впечатление. Ей, такой нежной на ощупь, идет все что угодно, но какой ценой? Это следы упущенного контроля. Напоминание Джошуа о том, к чему приводят его прикосновения, если он хотя бы на секунду забывает себя. Наклоняется и носом гладит расчесанную на лопатке царапину. Так мягко, точно надеясь, что прикосновения эти будет трудно отличить от тех, что оставляют потоки воды, уходящие по плечу вниз. — Забей, — буднично вздыхает Джонхан. Пальцы смуглые мягко поглаживают ему кожу головы, потом прикрывают глаза от потоков воды и кажутся козырьком от всяких проблем. — Я не помню, как сделал это, — срываясь на шепот, говорит Джошуа, заканчивая вымывать пену из длинных волос. — Они болят? — Ничего страшного, — заводя руку назад, Джонхан притягивает к себе и поворачивается полубоком, чтобы поцеловать первое до чего дотянется губами и попадает по щеке. — Они болят потому что я расчесал их, когда они заживали. Но Джошуа имел в виду не только почти шрам на лопатке; на чужом теле повсюду рассыпаны гематомы. Маленькие и большие, свежие и уже совсем желтые. — Ты не боишься? — он смотрит на чересчур заметный синяк на худой груди, а потом замечает следы собственных зубов на плечах, и у него опускаются уголки рта, как от отвращения. — Чего? — У Джонхана и мысли не возникает отвернуться, он и сам увлечен наблюдением за объемом верхней губы, которую напряженно прикусывают. — Бешенства? Я делал прививку от столбняка. — Идиот, — Джошуа качает головой. Он резко вспоминает, что должен бояться лишний раз коснуться, когда чувствует, что близок сорваться. А его жертва, будто намеренно, только усугубляет положение. — У тебя совсем нет инстинкта самосохранения? Может им просто повезло? Вдруг в следующий раз будет недостаточно страшно и все кончится не синяками, а переломами? Джонхан же всей этой близости боялся, но что для него изменилось? Почему теперь он тот, кто успокаивает, берет за руку и подставляет губы под поцелуи Джошуа? — А как мне тебя бояться? — выдыхает Джонхан и звучит это как смешок. Он поднимает ладонь к аккуратному лицу и проводит пальцем по нежной коже, будто застывшей в своем лучшем состоянии. — Даже повод найти не могу, когда ты такой… Слово милый остается прожеванным где-то у него под языком. И ведь снова врет. Потому что боится. От чего-то же его сердце сбивается с привычного ритма, а организм выделяет едкую на вкус химию, которую можно добавлять куда-нибудь в качестве подсластителя. Налюбовавшись нервно сжатыми губами, Джонхан тянется увлечь в глубокий и до безобразия медленный поцелуй. От привкуса вины на языке отделаться не получается. Все чем он хочет быть для человека рядом должно быть нежным и деликатным на ощупь. Джошуа даже жалко что он не сатиновая подушка или одеяло. Обернулся бы вокруг него всем мягким и теплым сразу. Вопреки своей природе, хочет выжечь из себя всю грубость, на которую только способен, и желание вредить. Больше никаких травм. Джошуа не глядя тянется выключить воду и одновременно с этим прижать Джонхана ближе, обхватив мягким движением за талию. Делает это так бережно, что ему хотят отдать всю инициативу, чтобы увидеть есть ли у его нежности пределы. На ноющую поясницу ложится ладонь. Прикосновения отдают еще большей болью, но если их не станет, терпеть ее будет совсем невозможно. Чистое полотенце, висящее на самом дальнем крючке, Джошуа стягивает рывком. Всем собой Джонхан проваливается в поцелуй, потому не сразу замечает, как позади него расправляют махровую ткань. Слишком занят перебирая пальцами пряди на затылке и пробуя Джошуа на вкус с разных углов. С помощью полотенца его притягивают еще ближе. Скрип ткани раздается в ушах сигналом тревоги. Вина со страхом – острые и резко неприятные, как водка с перцем. Вопреки желанием нужно отстраниться. — Дай тебя высушить, — вздыхает Джошуа, когда губы Джонхана соскальзывают ему на подбородок. — Тут сквозняк. — Хорошо, — хмыкает он, пересиливая одышку и сползает по стене на пол. — Но я устал. Помогать не буду. — нетерпеливо тянет за влажную ладонь быстрее спуститься к себе. — Пф, — театрально фыркает Джошуа и накидывает полотенце на чужую дурную голову, а потому начинает тормошить его. Спустившись на колени елозит по скользкой плитке и тянется взять за запястье. Вытягивает худую руку к себе. На ней чуть выше локтя, с двух сторон темнеющие пятна и он помнит как сжимались там его пальцы. На плечах найдутся еще. От вида расцарапанной кожи на талии и выше на ребрах глаза начинает неприятно щипать. Будто в попытке стереть их, Джошуа проходит осторожно по каждому болючему следу. Но чуда не случается. Ему бы считать родинки, а не синяки. С трудом поднимает глаза и видит, что губы искусанные плотно сжаты. Джонхан даже шипеть себе не позволяет, хотя все ноет и хочется глупо скулить. Долго на него такого смотреть не получается. Еще и скопище капель нагло ворующих тепло у желанного тела. Охотясь на них, спрятавшихся в изгибах тела, Джошуа будто захваченный моментом аккуратно вертит и крутит чужие длинные конечности. Потом и всего Джонхана. На гладкой спине как на холсте проявляются синие бутоны с желтоватыми лепестками, штрихи красные, отставленные от ногтей тут и там. Но нужно как-то стараться не отвлекаться, а не то процесс слишком затянется. От сидения на холодном полу бледный дух в его руках здоровее не станет. Его надо скорее высушить и согреть. Джошуа вспоминает как делал это в ту ночь в душевой раздевалки и закусывает губу, снова проходя полотенцем по бедрам. Тогда он тоже мог позволить себе провести ладонью по чужой коже, чтобы сгладить ею мурашки? Несмотря на дискомфорт из-за ноющих болячек, Джонхану нравится, как Джошуа с ним возится. Так будто соблюдаются два важных условия, чтобы почувствовать себя полноценным и важным. Куча внимания и один конкретный Джошуа. Дело не может быть только в ощущении чужого интереса кожей, все гораздо хуже — хочется заботы именно этих пальцев. Касаний именно этих рук. Чтобы смотрели вот этими большими стеклянными глазами и не смели отвернуться. Ему кажется, он нашел способ приглушить боль. В голове при взгляде на Джошуа только: Хочу-хочу-хочу. Вся суть его сейчас об этом. Так что приходится приложиться к чужим губам, только бы урвать себе еще больше ласки. Когда инициативу пытаются перехватить, Джонхан довольно мычит, но поцелуй все-таки прерывает, чтобы иметь возможность сказать: — Тут, — он укладывает руку Джошуа себе на пах и ерзает, раздвигая ноги, чтобы пропустить между ними большую ладонь. Ему подчиняются, но по-детски требовательно надувают губы. К ним тут же возвращаются, проходя языком по нижнему лепестку, пробуют их приоткрыть. Им некуда торопиться, потому они решают зависнуть так ненадолго. Каждое новое соприкосновение растягивают до волнующего покалывания на кончиках пальцев. В груди давно запустили центрифугу, но сладкая вата почему-то вся в голове. Кожа липнет друг другу. Губы тоже. Между теплом руки и требующим прикосновений членом дурацкое полотенце. Изнывает от желания Джонхан, но глухо постанывать начинает Джошуа. Его бы заткнуть этим самым полотенцем, чтобы не смел изводить звуками. Неожиданно большая ладонь сжимается куда более ощутимо, но так ужасно осторожно, что, заливаясь румянцем, шея Джонхана напрягается, а сам он нечаянно дергается. В руке Джошуа сейчас разбухло все его возбуждение и он невольно извивается, чтобы почувствовать хотя бы малейшее трение. Сгибает ногу в колене и скользит пяткой по полу; помогать ему не собираются, — только пытать. Все попытки толкаться навстречу бедрами нагло нивелируют неожиданным расслабленное пальцев. Хватку вокруг стояка ослабляют и острое ощущение нехватки только растет. Дергаными движениями Джонхан находит край полотенца и протягивает под бедром, потом находит еще один и тянет на себя. Только бы скорее почувствовать как туго натянется ткань, о которую станет удобно тереться. Аккуратно, длинными пальцами Джошуа убирает волосы с бледного лица, чтобы те не мешали ему оставлять поверхностные поцелуи. Он гладит скулы, другой рукой ласкает напряженно вздымающуюся грудь. Отдал бы все что угодно, только бы на этом почти прозрачном теле зажили все раны. Стал бы новой кожей, даже если бы это значило что ее однажды скинут. Оказаться бы Джонхану нужным сейчас. Остаться бы безвредным потом. Но ничего не выходит. Он забывается и кладет ладонь на бледное плечо, совсем несильно давит, но чувствует как протяжно мычат от боли ему в рот. Нельзя было забывать как действует на него распаляющее изнутри тепло. Чувства обостряются, контроль теряется. Холодные губы мокрые. Прикасаясь к ним, Джошуа чувствует себя хрупким и по-детски уязвимым. Если кто-нибудь попробовал бы ему сейчас помещать, то он вряд ли бы смог сдержать слезы. Переизбыток эмоций просто не позволит ему этого. — Почему ты так далеко, — угрюмо шепчет Джонхан. — Не хочешь больше? Видит как сильно Джошуа возбудился, но не понимает, почему тогда его практически не трогают. — Тебе неудобно. И правда. Сидеть тут на скользком твердом полу Джонхану совсем не нравится. Упираясь в плечи руками, он подталкивает Джошуа назад и давит всем своим телом. Полотенце падает на смуглые бедра. — Тогда дай мне лечь на тебя, — Джонхан нависает сверху и тянется губами к виску. Вихри в животе подчиняются интонациям вечно простуженного голоса. Прикрывая глаза, Джошуа соскальзывает с ладоней, на которые опирался, на локти. Чтобы он мог откинуться назад, Джонхан запускает в его мокрые волосы пальцы и не спеша опускается сверху. Напряженно зажевывает губы и своим ноющим стояком прижимается к скользкому от воды и естественной смазки стояку Джошуа. Последний не выдерживает и громко втягивает воздух носом. Смуглое бедро начинает дрожать, когда небольшая ладонь движется выше, перемещая тем самым местами влажную ткань, что все еще остается между ними. Джонхан прощупывает тазовые косточки и соскальзывает на живот. В один момент контакты не просто оказываются близко, их пробуют спаять. Он оборачивает полотенце так что оба дергаются от напряжения. Джошуа растопырив пальцы хочет, но не может схватиться за скользкий пол. — Не отпускай, — хнычет он. — Помоги держать, — дрожащими пальцами Джонхан вкладывает скрученные края ему в руки. Их тут же разводят в стороны от чего натяжение увеличивается, а с ними и приятная пульсация. — Двигайся ты, — хрипит Джошуа. Однако Джонхан терпит, но замирает. Ему нельзя спешить, хоть и очень хочется. И теперь кажется Джошуа деваться от него просто некуда. Ладонь прохладная оказывается на трясущейся груди, где цепляет ногтями чувствительные соски. Джонхан начинает постанывать и прикосновениями к чужому телу приводит собственное в состояние волнительного предвкушения. Под ним уже почти выть готовы, но он продолжается только гладить. Толкаться навстречу начинает только, когда Джошуа уже совсем жалобно просит: — Пожалуйста, дай кончить с тобой. Его мягкая кожа, приоткрытый громкий рот и блестящие бликами желтой лампочки глаза, кажется, что начинают оказывать на терпение Джонхана куда большее влияние, чем судорожные толчки. Растворится бы в чужом свете и вибрациях голоса — от них то ли дрожат картонные стены, то ли весь Джонхан. Пальцы на ткани сжимаются с такой силой, что кожа на костяшках белеет, а голос становится на пару тонов выше и звонче. Когда уши резко закладывает, Джонхан просто не успевает сделать вдох. Ощущения расходящееся внутри него — концентрат разъедающий мысли до абсолютного вакуума в голове. Удовольствие наступает вместе с мелкой конвульсией всего тела. Вскоре и Джошуа в попытках справиться с оргазмом начинает судорожно елозить об него и об пол. И только после этого решается разжать пальцы и наконец обнять все еще дрожащее тело. Конечности так размякли, что вряд ли он сможет ими сейчас хоть что-то сломать. Горячие дыхание ласкает шею и почти убаюкивает. Они так и застревают в моменте. То ли мягкое тело давит на твердый пол, то ли наоборот. Чувство покоя нивелирует всякие неудобства. Боль проходит. Остаться бы после нее вместе. Сил Джошуа хватает только на то, чтобы прошептать Джонхану непонятный набор цифр. Тот зависает, плавясь от щекочущего ощущения, ласкающего уши, но потому чуть приходя в себя, спрашивает: — Что это? — Код от замка. Воздух наэлектризованный медленно уползает из щелей. Сколько же времени уходит, чтобы просто подняться и при этом не сложиться друг в друга опять. Джошуа промахивается, но со второй попытки попадает по душевой лейке и снимает ее со смесителя. Включает воду и под несильным напором пробует смыть с них все что осталось на испачканном полотенце. Остывшие ладони перехватывают и Джонхан направляет потоки воды на собственное лицо. Через секунду разворачивает его в Джошуа. — Прекрати, — возмущается тот. Увернуться не получается от неожиданности. Руками прикрыться тоже. — Неа, — в голос смеется Джонхан. — Я же только тебе волосы высушил! — Ой, у тебя что всего одно полотенце? *** Трудно признавать поражение. Может еще не поздно съесть на завтрак это мятежное сердце? Почему он чувствует его биение под пальцами? Почему так отчетливо слышит? Может, это и не он вовсе? Кто-то другой за него. Добру известны все его грехи. Вину больше не нужно доказывать. Но как будто время выносить приговор еще не настало. К собственному стыду, он оттягивает этот момент как можно дальше. Но разве есть другие варианты? *** Холодная банка колы потеет в ладонях Джошуа, и Джонхан может ее понять. Вот она ирония, когда находишь себя в химозном содержимом жестяной банки. Охлажденными им идет больше; алкоголь с ними выглядит привлекательнее и уже не так горчит на языке. Даже ржавые шестеренки в груди Джошуа заблестели от концентрации чужих кислот. Они оба сойдутся на вредности. Разойдутся на количестве сахара и кофеина. Потому что как бы Джонхану не хотелось отрицать, на вкус он все равно останется чертовски сладким. Теперь Джошуа знает точно. Вредно-вредно-вредно. С глухим стуком на стол ставят банку. Гибкая фигура перед глазами гордо выпрямляется и разворачивается к мойке. Только для того чтобы стряхнуть капли с рук, но брови Джонхана непроизвольно сходятся на переносице, а тело подается вперед. На завтрак у них холодная кола вместо горячего кофе. А еще оправдания в духе: — Да умею я готовить, просто не люблю тратить на это время, — сцепив руки на чужом животе, Джонхан прижимается к Джошуа со спины. Но тот, перебирая столовые приборы, даже не оборачивается, когда голосом придирчивого экзаменатора спрашивает: — Чем отличается скрэмбл от омлета? — он немного жеманничает, когда ведет плечами и играючи вертит ножом в руках. В какой-то момент он поворачивает его так, что в лезвие ловит отражение чужой наглой ухмылки. — М? Весьма угрожающе выглядит. Особенно с тем бардаком на голове, что ему успели оставить.Так и хочется ущипнуть за щеку. Трудно удержаться и Джонхан зажевывает нижнюю губу — ему почему-то очень нравится этот манерный злодей с кухонным ножом и в мятой серой футболке. С каким же трудом они ее натягивали. В принципе, разрешать ему одеваться было плохой идеей. — Это когда яйца варишь три минуты и они жидкие внутри? — говорит Джонхан, но мысленно уже в моменте, когда сможет стянуть одежду как ненужную сладостям обертку. Джошуа же может готовить им завтрак и без нее? Зачем она тогда нужна? В рецепте ее точно нет. — Придуриваешься, — оборачивается Джошуа, чтобы произнести это прямо в приоткрытые в предвкушении губы. Хитро улыбается, а потом неожиданно отклоняется назад, не отрывая взгляда от того как недовольно поджимается чужой рот. — Не хочешь помогать, ладно. Но тогда хотя бы не мешай. Непривычно вести себя вот так с кем-то. Трогать если хочется трогать. Целовать если хочется целовать. Смеяться и улыбаться кому-то и для кого-то. Просто быть собой и позволять себе странные привычки. У Джошуа голова кругом идет, но он только хмыкает и отворачивается. Кажется, он хотел что-то нарезать. Только что? Черт. Вспомнить не получается. Джонхан кладет руки на его удивительно узкую талию и в духе лучших романтических фильмов разворачивает, чтобы оказаться лицом к лицу. Прижимая нож к груди, Джошуа позволяет себе не только такое сравнение, но и глупое ойканье. Между прочем так и порезаться можно, но ему не удается уделить этим волнениям достаточно внимания. — А я и не мешаю, я тебя испытываю, — нависают над ним, а потом крепче сжимают пальцы на талии. — У нас готовка, — взгляд Джонхана сползает на приоткрытые губы, — с полосой препятствий. И как же это приятно. Джошуа даже хотелось бы завалить миссию на первых же баррикадах, но нельзя. — Я не знаю такого кулинарного шоу, — у него по спине проходит табун мурашек, но голос даже не дергается. Замечая что Джонхан уже открывает было рот, чтобы начать с ним спорить, он выставляет палец вперед. — А-а-а, — машет им перед чужим лицом и с усмешкой добавляет: — Я не рискну переварить лапшу. Тонкими пальцами Джонхан забирает из рук Джошуа нож и откладывает его в сторону. Так долго держать себя в руках ему не выходит и он все-таки ворует невинный поцелуй. По крайней мере очень старается, чтобы он таким оставался, хотя бы поначалу. Очень скоро его костлявая ладонь забирается под футболку, но дальше поясницы не спускается. Джошуа через силу пробует чуть отодвинуть его от себя, чтобы так вплотную не прижиматься, но в итоге сам льнет к растягивающимся в улыбке губам. Кастрюля, не так давно поставленная на плиту, начинает слегка греметь. Потом сильнее. — Черт, — взволнованно Джошуа дергает их к плите. — Ну будет она похожа на странную кашу,— слегка разочарованно говорит Джонхан, отпуская от себя. — Ничего страшного, — ему кивком головы указывают сесть за стол, и он поднимает руки в капитулирующем жесте. Видимо, если он не будет держаться подальше, они рискуют спалить кухню. — Тебе сделать яичницу? — Ага. Открывая нижний шкафчик, Джошуа достает маленькую сковородку, потом ищет масло, умудряясь, глядя в другую сторону, нащупать деревянную лопатку. — С двух сторон обжарить? — спрашивает он, щелкая выключателем на конфорке. — Не-а. Неудивительно, что у Джонхана по утрам не было аппетита — у него и такого шеф-повара не было никогда. Даже мать в детстве не так старательно насыпала ему хлопья в тарелку с молоком, как Джошуа сейчас пробует сохранить самую приличную форму у растекающегося белка. — Спасибо, — говорит журналист, глядя в затылок, и замечает как выпрямляются чужие плечи как будто есть куда еще. Неловко. Щеки кажется слегка алеют, их пробуют остудить прикладывая к ним пальцы тыльной стороной. Ничего из того, что успел наговорить вчера, из памяти никуда не девается. Джошуа ставит кастрюлю на деревянную подставку, что приготовил на столе заранее. Потом он принимается раскладывать посуду и поправлять салфетки. Еще раз протерев столовые приборы, он передает их Джонхану, что все это время молчал и, подперев подбородок ладонью, наблюдал за тем, каким оказывается хозяйственный становится Джошуа. Стоило бы догадаться. Такой старательный, что даже смотреть на него одно удовольствие. Разглядывать морщинки и склеившиеся во время сна реснички, ни единого шрама или неровности не найдется на его лице. Когда он наконец-то садится напротив, Джонхан, улыбаясь, протягивает вперед зажатые в кулаки ладони и спрашивает: — В какой руке? Может быть, он чья-то шутка? Джошуа смотрит и не верит что ему не мерещится. Проверяет реальность на ощупь, когда кладет свои руки поверх чужих и сжимает, будто пытаясь сравнить. — В обеих пусто. — Не правда. Там просто что-то очень небольшое. — Твоя совесть? — Ой, кто бы говорил. — Что я получу, если угадаю? — А что ты хочешь? — А что у тебя есть, чего я не могу получить просто так? — Если угадаешь, дам себя поцеловать. — М-м, заманчиво, — Джошуа отводит взгляд в сторону и неожиданно хмурится, будто что-то увидел. Джонхан поворачивается, чтобы проследить куда тот смотрит и оказывается в ловушке. Длинные пальцы придерживают его за подбородок, когда Джошуа наклоняется через стол, чтобы поцеловать. Позволяет себе только потому, что положение неудобное и ограничение в виде стола не позволит ему слишком увлечься. Джонхан просто не может не ответить и тянется навстречу. — Ну и что это? — недовольно цокает он, когда его мягко отталкивают обратно на место. — Пример того, как выиграть войну без единого сражения, — выпрямляясь на стуле, Джошуа берет палочки в руки и ближе придвигает тарелку. — Кстати, я же сказал, что в обеих пусто. Дневной свет добивает до них из окна. Над головой люстра не может досчитать горящих желтых лампочек. Над кухонной столешницей синим цветом мерцает светодиодная лента. Какофония света, которую советуют избегать, если хочется добиться максимальной пользы от среды вокруг. Существуют не комфортные глазам контрасты. Как бы ни хотелось играть с противоположностями, даже тут должен находиться баланс. Плавные переходы, предупреждающие приступы мигрени. Как бы эффектно ни выглядели акценты, их надо уметь расставить. Так же как приоритеты. Тут либо найти баланс, либо выбирать чего хочешь добиться. Холодное мерцание напоминает Джошуа о том, как трудно пытаться все держать под контролем. Чрезмерная концентрация привела к проблемам со сном. Кто-то выкрутил старую лампочку в груди, у новой другая температура света. Только цвет и его градации, а на коже ощущаются то холодок, то тепло. Но что ей чувствовать сейчас? Еще один мерцающий раздражитель игнорировать трудно. — Твой телефон, — заканчивая пережевывать, безразлично указывает Джошуа. — Что? — Джонхан и правда не замечает, как из маленького черного зеркала до него пытается достучаться внешний мир. — Сообщение не перестают приходить. Ответишь? Хочется оказаться для всех вне зоны доступа. Нехотя Джонхан встает из-за стола, чтобы найти свой телефон, валяющийся у матраса в куче одежды. Он поднимает его с пола и недовольно цокает. Судя по выражению лица, ничего хорошего там не обнаруживается. А вдруг ему придется уйти? Глядя на озабоченное выражение лица, уголки рта опускаются сами собой. Отпускать никуда не хочется. Хотя так наверное было бы лучше? — Вот же, — он как-то виновато поднимает глаза на Джошуа и опускается сесть на постель. — Можно твой ноутбук? Файл не открывается на телефоне. И все? Ему кивают: — Конечно, — выдохнув, Джошуа с зависанием поднимается, находит свой ноутбук на консоли с террариумом и присаживается на матрас к Джонхану — Сейчас, — он торопливо вводит пароль и перекладывает ноутбук со своих коленей на чужие. — Вот. Хочет уйти, чтобы не мешать, но Джонхан хватает за запястье, играючи трясет за него и глазами просит никуда далеко не уходить. — Куда ты? — Работай спокойно, а я посуду помою, — старается растянуть губы в дежурной улыбке. Ему собственное предложение нравится несильно. Но им обоим будет проще, если в этой запертой коробке они расползутся по дальним углам. Джошуа ведь совсем необязательно, чтобы его держали за руку. Так ведь? — Пожалуйста, — Джонхан не разжимает пальцев, пока поправляет подушки у стены так, чтобы на них можно было опереться, — ложись тут. — Зачем тебе я? — Согреться, — небрежно отвечает он и занимает позу поудобнее. — Я мерзну. Джошуа тянут к себе и он заползает коленями на матрас. Тяжесть в груди медленно рассасывается и, прижавшись сбоку, он молча роняет голову на худое плечо. Для них же все теперь иначе? Или не совсем? С ним можно быть просто собой, но спросить о чем-то важном все равно страшно. Будто так можно нарушить негласный договор. В нем наверное прописаны новые положение о их взаимодействии друг с другом. Без статуса. Но Джошуа так удобно и тепло сейчас, что как будто бы и пусть он ничего больше чем тело для Джонхана. Ощущение уюта разъедает нервные окончания под кожей и у него немеют конечности. Он просто лежит тряпичной куклой с упавшими на ноги руками и наблюдает за тем, как меняются строки ввода, мелькают перед глазами пароли с почтовыми адресами. Специально или нет, но Джонхану удается убедить Джошуа в том, что ему доверяют. Только Джошуа ничего не читает, не запоминает и не пробует понять — его ноги сплетаются с чужими, чтобы те согреть. О том, что что-то не так, он начинает подозревать только в тот момент, когда на экране большими буквами загорается название аниме. — Серьезно? — почти сопит в плечо. Поворачиваясь к нему, Джонхан тихо хихикает: — А что? — ему хочется ущипнуть за что-нибудь понежнее, чтобы не дать уснуть. — Все никак не получается у меня его досмотреть. — Ходячий замок? — Да, — он деловито кивает. — На японском. Буду тебе переводить. — Не знал, что ты знаешь японский, — голова Джошуа чуть сползает, чтобы проще было смотреть друг другу в глаза. — А с чего бы тебе знать, — рука Джонхана опускается на плечо, чтобы прижать к себе. — Я тебе об это не говорил, — он немного наклоняется, чтобы поцеловать в висок. — И об этом нигде не написано, — потом еще раз чтобы задеть губами нос. — Это секретная информация. Знаем только ты, я и мой учитель. — М-м-м, — мычит Джошуа. — значит теперь я знаю еще один твой секрет, — он водит пальцем по груди, грустно вспоминая что где-то тут должен быть синяк. — Ты знаешь мои, я знаю твои. — А какой еще мой секрет ты знаешь? — с какой-то новой интонацией спрашивает Джонхан. — Что я — твой секрет. — Думаешь, я никому не расскажу? — Нет. Твои друзья тебя не поймут. — А тебя бы поняли? — Меня бы поняли все, у кого есть глаза, Юн Джонхан. Все ведь до безобразия просто. С ним хочется остаться в любом качестве, только бы оставалась эта возможность задыхаться в его присутствии. Насупившись, Джонхан отводит взгляд и натыкается на неподвижные глаза змеи, что смотрит на него из-за стекла. Только после относительно недолгого и малость невнятного зрительного контакта он пробегает глазами по комнате и замечает, что его пропавшая с террариума толстовка сложенная лежит на кресле в углу. Сокровище, запертое в стеклянном ящике, начинает лениво шевелиться. В сосредоточенном свете ламп и бликов солнца чешуя поблескивает будто отлитая из драгоценных металлов. Кто же знал, что подобное имя может оказаться для подобного существа весьма подходящим. Засмотревшимуся на него Джонхану становится вдруг интересно, знает ли Джошуа о значении имени, которым решил прикрыться сам. Изящному начиная с жестов; пусть с поникшей головой, но гордому; ему так оказывается ужасно идет фальшивое имя. — Почему ты выбрал имя Джису? — Оно нравится моей матери. Она сказала, что назвала бы меня так, если бы мы жили в Корее. А что? — Ты знаешь, что оно значит? Амбициозный, умный, драгоценный, — перечисляет Джонхан значения ханча, которыми можно написать чужое имя. — Прекращай, — Джошуа кажется, что над ним издеваются, и он стыдливо краснеет. — Красивый, — Джонхан хочет, но не успевают улыбнуться. Его притягивают обеими ладонями к себе за лицо и затыкают рот губами. — Ты не умеешь вовремя остановиться? — хмыкает Джошуа, а потом отодвигается, чтобы подняться, — раз тебе холодно, поставлю чайник. В след ему смотрят с такой тоской, что если бы он все-таки обернулся, то ничего бы не оставалось кроме как сдаться. Но там где им обоим бы хотелось, трогать больше нельзя. *** В ладонях что-то жжется. Желания с чужой реальностью накладываются друг на друга. Этот мягкий голос стоит в ушах. В груди давит ужасно. Ни крики, ни мольбы, ничего из того, что должно было вызывать в нем отвращение к себе, не тревожит его, как это делают глупые смешки. Он бы мог взять больше. Если прижать ладонью трахею, то кожей чувствуется чужое тяжелое дыхание через рот. На языке тут же возникает привкус крови и разорванных легких. Жарко, но кожа будет влажная и прохладная. По затылку проходят мурашки от ощущения сквозняка. Это только картинка. Ей хочется дать продолжение. Смотрел бы как ежится от холода, морщится забавно и кряхтит, а потом положил бы руку ему на загривок чтобы согреть. Ему бы хотелось попробовать быть с кем-то нежнее. Истинный замысел рискует потеряться в простынях. Из груди его не вытравить уже ничем. *** Просто. Не. Трогать. Прикосновения разрешаются только по касательной. Зарево. У его световых волн совсем другие сигналы, чем у тех, которыми пульсируют холодные лампочки над входной дверью. Еще немного и станет достаточно поздно, чтобы появилась возможность настаивать снова остаться. Дни все короче, и этим тоже надо уметь воспользоваться. Они попробовали не прощаться. Просто Джонхан оделся, повесил рюкзак на плечо и вышел за дверь, тихо буркнув под нос “пока”. Так и прощаются любовники? Или как это нужно делать? И почему, если они только спят вместе, то на душе так паршиво без объятия напоследок и всей этой прочей ерунды? Голова с сердцем вопрос не выдерживают. Чтобы с ними было, получи они ответы? Пальцы сжимаются в кулаки, и Джошуа насильно заставляет себя просто остаться на месте. Зачем догонять Джонхана и просить вернуться, если они все равно обязательно встретятся. Им просто некуда деваться. Нельзя же быть таким жадным. Но тут раздается щелчок кодового замка. Дверь открывается и из-за нее выглядывает черная макушка. Джошуа стоически терпит, не улыбается и не подается вперед, хотя очень хочет. Только спрашивает: — Проверял меня? — он иронично вздергивает бровь и складывает руки на груди. Джонхан еще и умудрился затуманенным разумом запомнить нелогичную комбинацию цифр. Значит, очень хотел? — Нет, — Джонхан улыбается, заходя внутрь и прикрывая дверь за собой. — Забыл кое-что. Он обходит матрас, приподнимает подушку, оглядывается в поисках чего-то, а потом подходит к Джошуа, что облокотился на кухонный стол и говорит: — Нашел, — он берет лицо Джошуа в свои руки и прижимается к его губам. И, черт побери, какое же это облегчение. — Ты завтра вечером будешь дома? Джошуа как болванчик качает головой и закусывает губу: — Буду. — Тогда до завтра? — До завтра. — А еще… тебе надо с утра куда-нибудь? — У меня занятия… — Точно, — пряча тоскливую мину, Джонхан обреченно кивает. — Твой профессор наверное сильно расстроится, если ты не приедешь. — Останься. — Что? — глаза журналиста расширяются, а его лицо поворачивают к себе за подбородок. — Я тоже тут мерзну один. А еще одиноко жутко, особенно когда знаешь как может быть по-другому Чертыхаясь, Джонхан скидывает рюкзак с плеча и притягивает Джошуа к себе. Он языком проходит по верхней мило изогнутой губе и ощущает последствия этого расходящимся по телу током. Увеличить бы напряжение, но он понимает, что ему не разрешат. Поэтому только углубляет поцелуй и обнимает крепче. Как же нечестно, что весь этот Хон Джошуа происходит с ним только сейчас.