The other side of the Sun

Двадцать восемь пропущенных на двоих. Около трехста непрочитанных сообщений на каждого. Интересно, а когда с человеком происходит французское кино, он это сразу понимает или не догадывается, пока не привыкнет дурачиться нагим в чужом объективе? Упрямо, Джошуа продолжает одеваться, чтобы его продолжали раздевать снова и снова. Так затевают игры с вниманием, которые потом самому страшно прекращать. Если все станет проще, останется ли тот же азарт в хитрых карих глазах? По крайней мере у Джонхана, который хватает раскиданные вокруг вещи и прячет за спину, игры продолжаются. К кухне он не подпускает, пока не убедится, что Джошуа не во что прятаться. Пока его не ловят за этим занятием, ему совсем не стыдно рассматривать и запоминать как сложено обнаженное тело перед глазами. Он будто впервые для себя открыл человека со всей этой его кожей, мышцами и строением. Побольнее бы ухватиться за гладкие рельефные голени; Джонхан даже замечает направление острых коленей и узость крепких бедер из-за которых возникает своеобразная походка. Вспоминает какие на ощупь ямочки на пояснице и рельеф спины, на которую смотрит. Французское кино, которое смотрел Джошуа, давно перестало чего-то стесняться, но не так как голливудское. Хотя он не уверен что правильно его для себя понимает. Просто ему кажется, что даже кран с электроприборами разговаривают с ним с картавой мелодичностью. У всего вокруг теперь особый ритм, будто ударение всегда будет падать на последний слог, а мелодия угадываться. Он проверял, тянулся рукой к щеке и ту сразу же подставляли под касание. Всегда. Без исключений. Да и звуки звучат соответствующе распространенным гласным языка. Через нос, потому что, если губы не прижимаются к губам, то они все равно исследуют кожу. От впадинки на острой коленке, поцелуями выше по бедру и касаниями пальцев вниз по икрам. Каждая его линия завораживает подобно графично ярким граням памятника; изгибы внушают боязливое благоговение перед чем-то сакральным, просто недостижимым. Красота, пугающая сердце. Перед ней Джошуа чувствует себя беззащитным, будто видит карту своих ошибок на теле, которое такая же готика как и бледные черты лица. Так что Джошуа не прихожанин. Он скорее трагедия мирового масштаба в виде пожара. И ему всегда хотелось оказаться внутри Нотр-Дам-де-Пари. А может он всего-то заложник стереотипов, которые велят ему первым делом воображать спальню с видом на Елисейские поля, когда прикрывая глаза, он выбирает место, в которое бы хотел переместиться, сплетаясь с Джонханом конечностями. Потому что Сеул их к чему-то обязывает. А обязанным быть не хочется. Хочется уже обнулиться, чтобы все метафизические долги были прощены, а все физические грехи забыты. Чтобы нужды объясняться было столько же, сколько в этом смысла оправдываться незнакомцам. Чтобы, спроси он Джонхана прямо, тот бы ему солгал, что-нибудь, во что поверь он, его сердце было бы спокойно. Пока при каждом вдохе на языке Джошуа распадается на ноты чужая влюбленность, он сделает все что от него попросят. А там только «сделай так еще раз», когда целуют или «будь тише»,когда трутся сверху. А еще Джошуа много-много трогают. Будто он очень важное дело, которое касается Джонхана лично. Оно и касается. Везде. И тоже много-много. И часто-часто дрожит всем телом. Но самое ужасное, Джонхан смотрит так, что язык развязывается сам собой. Вслух начинают озвучивать совсем странные и бессвязные на первый взгляд вещи. Что-то про мать, школу, любимый ресторан, в котором традицией было отмечать всякую ерунду, просто чтобы найти повод там посидеть. Джошуа просто говорит. И иногда ничего больше. Когда он замолкает надолго, то рука на его животе ползет ниже. Тогда он снова начинает что-то рассказывать, а гладят его уже безобиднее, будто в благодарность за что-то. Наверное, Джонхан думает, что такая у Джошуа реакция, когда в постели начинает размаривать. Но он этим наслаждается, раз блаженно прикрывает глаза, пробуя не улыбаться, и глубоко вдыхает. И пусть после них хоть потоп. На улице могли бы сейчас линчевать короля или переворачивать город протестанты, — Джошуа бы не оторвал бы голову от груди Джонхана. Там под ребрами сдерживают свою собственную гражданскую войну. Пальцы в волосах прохладные, а свет вязкий и веки все труднее держать открытыми. Они тут забаррикадировались и пропали со всех радаров. К ним теперь не построит маршрут ни один навигатор. Им бы застрять тут на подольше. Они даже едят меньше и реже. Точно мир снаружи держит их в блокаде. Ладонь Джонхана снова и снова сползает с поясницы, ниже, за резинку белья. — Я не стеклянный, — тоскливый вздох срывается с его губ, когда Джошуа убирает его руку, чтобы переплести их пальцы. Он же дал разрешение делать с собой все что захочется, так почему этим пользуются, точно с ограничениями. Разве Джонхан дал повод думать, что ему не понравилось? — Ты нет. А вот Джошуа уверен, что если еще раз сделает что-то не так, то разобьется об пол похуже всякой вазы. Поэтому плавно сползает вниз, оглаживая ладонями бедра. С них только начали проходить синяки оставленные его пальцами и ему страшно думать о тех болячках, которых просто не видно. Он знает способ сделать Джонхану приятно не рискуя сделать больно. И хочет найти еще парочку, пока они заперты в собственной ловушке. Тонкие пальцы сжимаются на его плечах, зрачки дрожат, а потом закатываются. *** Старые тела скоро найдут. Они были всего лишь люди. Только исполнители приказов, что не чурались грязной работы. Но разве ему впервые приходится давить букашек? Тем более, они заслуживали смерти. А их наглость лишь ускорила предопределение. Не стоило переходить дорогу существу вроде него. Кто вообще посмеет посягнуть на что-то, что ему дорого? Ничего страшного. Но это так по-человечески: эйфория от ощущения скорости, когда вдавливаешь педаль в пол. Было столько вариантов, но ему казалось это забавным. Раз они решили что могут сбивать чужие машины с дороги, то ему значит тоже можно. Око за око. Прикончил их на всей скорости. Даже рот им затыкать не стал. Они так вопили, летя с моста. Зациклить бы и записать на диктофон. Лица в смятку. Кости во все стороны. А сколько кровищи натекло. Сам себе напоминал куклу с выкрученными шарнирными конечностями. Помнит хруст собственной шеи. Он ни за что не признается, что сделал это для него. Ведь это бы значило, что с этого момента карать он собирается во имя любви. И никому кроме себя навредить ему не позволит. Ведь его жизнь и смерть должны принадлежать только ему. Небо содрогается от грома, но никогда не останавливается его. Значит разрешает. *** Телефоны валяются где-то экранами вниз, неспособные издать и звука. Сползая с края матраса, Джонхан подсаживается ближе к террариуму и поправляет наспех накинутую на острые плечи рубашку. Ему даже не свои вещи идут до безобразия. Он шмыгает носом и с исследовательской заинтересованностью разглядывает мягкую на вид чешую, даже почти жмется носом к стеклу. Это начинает входить у него в привычку. Потом бубнит: — Достань, — он оборачивается и тычет пальцем в змею, словно школьник в контактном зоопарке. То как вдумчивый взрослый, то как глупый ребенок. И как ему только это удается? Он столько всего видел; о стольких ужасных вещах писал и еще больше расследовал, но остался способен к этим ребяческим выходкам. Разве всего неделю назад мог бы Джошуа предположить о том, на какого Юн Джонхана сможет смотреть? И вроде это все тот же человек, которого он однажды увидел сидящим с друзьями в забегаловке. Он помнит как преломлялся свет; как пахло все, что жарилось на гриле в тот вечер; даже как тот был одет, что уж говорить про то, как именно он смотрел. Будто они уже были знакомы, просто почему-то забыли об этом. — Нет, — мотает головой Джошуа. — Я хочу погладить, — наигранно обиженно настаивает Джонхан. Оттянув одеяло, Джошуа обнажает ногу почти до середины бедра, на коже в том месте проступают цветные чешуйки. Замечая как облизывают пересохшие губы, он кивает вниз: — Гладь, — видит, как тут же меняется чужой взгляд с заинтересованного на раздраженный, и серьезнее добавляет. — Джонхан, я не дам тебе играться с ядовитой змеёй. Тот сдвигает брови и поджимает губы, прежде чем сказать: — Мне интересно, какой он на ощупь, я хочу потрогать. Джошуа приподнимает ногу и принимается ею трясти, чтобы с усмешкой сказать: — Ты же этим всю ночь занимался. На это Джонхан закатывает глаза: — Придурок, — он отворачивается обратно к террариуму, чтобы спрятать красные щеки и обнять себя руками, потому что так сидеть удобнее. — Да, — согласно кивает Джошуа. — Ты придурок, который хочет потрогать змею. В какую секунду они превратились в это? Что-то нежное, пока эфемерное, но стоит начать обсуждать вслух, то рискуешь тут же травмировать самого себя о затвердевшие края. Хотя больше не в чем признаваться. Перед Джонханом он обнажен полностью. Так как нравится чужому глазу и как самому всегда было страшно. Да и что бы он сам хотел услышать в ответ? Может, это вообще не сердце, а гормоны шипят в худой груди витаминками? Глядя в чужие глаза, столько всего можно перепутать с искренним чувством, – там может быть только желание человека, что сдерживал себя давно; а может быть вина, что рождает сострадание. А впрочем какая разница? Думать об этом не хочется, пока ему позволяют готовить себе круглосуточные завтраки; пока лезут целоваться даже в самых неудобных положениях. Пока прижимаются вспотевшим лбом между лопаток и мычат во сне. — Тебе что-то снится? — вот бы еще получилось звучать не так обеспокоенно. — Ворочаешься во сне. «Если это теперь так называется» Беспокойные сны вынуждают Джонхана жаться к Джошуа, волнуют и пугают так, что он пробует заглушить их о горячее тело, влажные губы и реагирующее на него тут же возбуждение. Стоны и вздохи Джошуа тревожат и одновременно успокаивают его. После этого он засыпает быстро и с таким умиротворенным лицом, что не один кошмар, кажется, уже не смеет его тревожить. — Ничего такого, просто неприятные сны, — пожимает плечами Джонхан. В отражении стекла видно как он по-детски морщится и жмурится. И это не получается игнорировать как ни старайся. — Например? Можно ли о таком спрашивать или этим уже переступаешь черту? Вроде вопрос напрашивается сам собой, но достаточно ли он безобидный для людей, которые друг другу на самом деле никто? У самого Джонхана с этим проблем никогда не возникало, но сейчас они как будто пробуют взаимодействовать на новом поле, где старые комбинации и ходы грозят им другим исходом. — Падаю с высоты. — Говорят, когда снится падение, то значит, что ты растешь во сне. Откидываясь спиной назад, Джонхан падает на постель и смеется. Джошуа не понимает почему от этого звука у него слезятся глаза. Он тут же смахивает влагу, отворачиваясь к окну. Да что вообще с ним такое? И будто змея тоже реагирует на чужой приглушенный смех, начинает шевелиться за стеклом и шипеть. Подскакивая, Джонхан вопросительно смотрит на Джошуа, и, не выдержав груза собственной гениальной шутки, спрашивает: — Переведи? Однако Джошуа вздернув подбородок на манер киношной заучки возражает: — Я вам не сова. Сами разбирайтесь. *** Он уже давно стал частью задачки. Его давно поделили на двоих. Кто он на самом деле? Теперь на два делит он. И закапывает под самыми красивыми кустами гортензий. Их пышные цветки крупными шапками раскидываются в разные стороны. Красивый и шумный цветок. Того, кто отдал приказ, ждала самая неприятная участь. Но если дело в любви и его жизни подарок, то романтичным жест должен быть от начала и до конца. Так что пусть удобряет землю, где растут самые пышные цветы. Ему они и самому нравятся. *** Тут снаружи прохладно и совсем не уютно, но они жмутся друг к другу, сидя у входной двери, и смотрят на разбавленное с марганцовкой небо. Отчего-то оно такое ядреное и болезненно яркое. Город неспящий окрашивает своим светом облака в ночном небе. Джонхан мерзнет сейчас из-за Джошуа, который прикуривает с его рук уже вторую и упрямо пускает дым, чтобы, разбивая его пальцами, пытаться плести из него узоры. Сонно щурясь, за каждым движением наблюдают внимательно. Соседи давно спят. А у них тут совсем сбились заводские настройки внутренних часов. Они вроде только кое-как выбрались из постели, но на сон время выделялось обрывками. В эти моменты казалось, счастливее вряд ли получится быть. Нужно из последних сил и поцелуев ценить то, что дают. Но хочется на что-то большее претендовать. Безумно ли хотеть понять, что там внутри у Джонхана? Какая там погода в голове? Что ему важно? Посмотреть на место, которое Джонхану дорого. Стать его частью. Чтобы, находясь там, он не мог о нем не вспомнить. Остаться ярким впечатлением и никогда не забываться. Стать цветом чужого неба. А лучше наследить по всему городу, чтобы другому тут без него не осталось и воспоминания. Чтобы куда бы тот ни пошел, все было ему о Джошуа. Какой же он все-таки эгоист и жадина. Но самому себе сопротивляться труднее всего. Пробовал, но все равно оказался тут наощупь тянуться к замерзшим пальцам, чтобы сжать их в своей ладони. Не дать забыть себя. Он хочет знать как Юн Джонхан с ним это делает. Как заставляет его тело и мозг биться в конвульсиях; как подчиняет любые мысли одним только взглядом. Таким усталым и не сосредоточенным, из-за чего кажется, это вовсе для него легко. Ему даже напрягаться не нужно, чтобы тут расшиблись об асфальт. Наивный Джошуа думает, что гордости ему бы хватило, чтобы сопротивляться. Даже немного хочется отомстить. Раз все вокруг для него о Джонхане, то он хочет, чтобы на земле не нашлось места, где бы и о нем не вспоминали. — Покажи мне оранжерею, — вдруг просит Джошуа. — Сейчас? — Джонхан поднимает голову, но его лицо так близко, что глаза чуть косят, пытаясь сфокусироваться на чужих губах. — Она закрыта. — И что? Тебя когда-нибудь останавливали закрытые двери, Юн Джонхан? — оставляет сначала один поверхностный поцелуй на замерзшей щеке, потом еще пару в уголок изгибающегося в улыбке рта. — Я достану нам ключи, — одной ладонью Джонхан забирается под кофту, чтобы прижать к себе, а второй притягивает за шею. У него сейчас проси все что хочешь. Вряд ли он бы смог отказать хоть в одной просьбе озвученной этими губами. Телефон пробует что-то промычать в заднем кармане, но на него никто не реагирует. В сообщении большими буквами и несколько раз повторяется: ПОЖАЛУЙСТА ПЕРЕЗВОНИ!! СРОЧНО! Но сообщения никто не читает. *** Телефон в кармане достиг состояния клинической смерти. Они от кого-то или чего-то скрываются. Допустим, от неудобной правды. Она иной раз так паршиво сидит и совсем не натягивается на людей, которых мы вроде бы знаем. С трудом Джошуа задвигает мысли, что лезут в голову, подальше. Сейчас он берется за мраморно холодную ладонь и ускоряет шаг, пытаясь сравняться с чужим. Точно они оба чувствуют, что кто-то давно их преследует. Одним негласным договором больше, одним меньше. Как же они друг друга понимают, черт возьми! Как сбежать от города, если ты в нем живешь? По пути они пробуют спрятаться и скинуть хвост. Как в бегах залетают в круглосуточный минимаркет и первым делом с полки похищают самую красивую бутылку. Карманы набивают всякими сладостями. На выходе Джонхан ведет себя так будто совсем растворится в синем свете витрин, если срочно не повысит градус в крови. Когда до него доходит, что ему тут совсем не коснуться чужих бледных губ, то он заменяет их тепло еще несколькими обжигающими горло глотками. Ему очень хочется причин для головокружения объективнее, чем ладонь Джошуа на его щеке, что отдергивают как только кассир выходит на перекур.Джонхан, способный раздеть Джошуа до гола одной фразой, молчит как рыба. Вместо сильных плечей приходится обнять пальцами крепче горлышко бутылки. Холодный ветер сдавливает огоньки между собой, а может, это делает алкоголь. Неужели чтобы прийти в себя, нужно окончательно размыть картину перед глазами. Джонхан знает что не достаточно пьян для этого. Но, к несчастью, достаточно влюблен. Будь это чувство сейчас чуть менее сильным, то это уберегло бы его? Нет наверное. Он все равно привел бы Джошуа сюда. В большой такой террариум, если подумать. О застекленный купол бьются верхушки деревьев и растений. За ним совсем не видно звезд, но их огоньки имитируют блики от уличных фонарей, там снаружи. Красивое место и пахнет тут прелой листвой, землей и теми цветками от чьих белых лепестков слегка пахнет медом. Только вот есть еще что-то замаскированное за громкими ароматами. Это почти ощущение и в секунду, когда фрагмент встает на место, отвлечься приходится на чужое горькое дыхание. — Тебе тут нравится? — небрежно интересуется Джонхан и деловито оглядывается по сторонам, как будто ему тут вообще есть дело, все ли ведра и грабли на своих местах. — Симпатичное место. Ты сюда часто приходишь? — Только когда нужно с чем-то помочь. Вот бы знать название всех этих растений и зеленых кустов, раскинувшихся вдоль тропинок из брусчатки. Хотя вряд ли это бы смогло удивить Джонхана или вызвать у него даже слабую одобрительную улыбку. Ему до таких вещей, наверное, дела нет совсем. Да и вроде, вовсе не к чему пробовать произвести впечатление, но казаться лучше отчего-то так хочется. Они же не про что-то серьезное, так ведь? Просто так обоим проще, со всеми этими будто украденными прикосновениями, попытками в нежность и резкой сменой тем. Они не станут поднимать ни одной из тех, что может повлиять на удобство их нового положения. Они все еще не про что-то серьезное. Потому что Джонхан в любом случае поцелует Джошуа чуть позже, и дело будет совсем не в том, какой тот замечательный, умный или интересный. Максимум, совсем чуть-чуть нераскрытое дело, поэтому журналист просто не может за него не взяться. Осталось только дождаться, пока бутылка в костлявой ладони мало-помалу не опустеет и не на что будет отвлекаться. — Тебе какие-нибудь тут нравятся? Чуть теряясь в координации, рукой указывают на одни из немногих еще цветущих тут кустов. — Вон те, наверное. Они милые. Пальцы Джонхана нервно теребят этикетку, плечи его устало опущены вниз, точно под тяжестью, не дающей ему выпрямиться, смотреть на Джошуа он разрешает себе только, когда тот не видит. Последний поднимается с того места, где присел на корточки, разглядывая гортензии, и оборачивается. — Тебе нехорошо? Ты будто переживаешь о чем-то? — Джошуа давит обнадеживающую улыбку, но по большей части делает это для себя. — Я никому не скажу, что ты незаконно провел меня сюда ночью. И я совсем не знаю где ты взял ключи, — подмигивает он, но на самом деле беспокоится, что боятся тут его. Потому что эта чужая эмоция у него как на ладони. — Ерунда, — прикладывая бутылку к губам, Джонхан отрицательно качает головой. — мне не о чем переживать. — Тогда зачем столько пить? — подходя совсем близко, Джошуа кивает на цветное стекло, что до побелевших костяшек сжали в ладонях. — Ты от меня за бутылкой все равно не спрячешься. — Зачем мне прятаться? — вздыхает Джонхан и отводит глаза, чтобы зацепиться взглядом за цветки позади Джошуа. — Это всего лишь дурная привычка. — Это не привычка в принципе, — тот тянется, чтобы забрать бутылку и отставить ее в сторону. Сложно что-то сделать с мрачно опустившимися уголками губ, хотя Джошуа очень старается улыбнуться. — Хочешь рассказать мне о чем-то, чего я еще не знаю? — угрюмо хмыкая, Джонхан принимается раскачиваться на месте, но его останавливают тем, что резко наклоняются к его лицу. — Нет, — пальцем Джошуа разглаживает образовавшуюся между чужими тонкими бровями морщинку. — Я хочу, чтобы ты поцеловал меня, пока твоя печень не превратилась в желе. К Джонхану протягивают ладонь и на секунду ему кажется, что его возьмут за руку, но та хватается за край его джинсов и резко тянет. Он оказывается совсем близко к Джошуа, чуть теряется, но тут же прижимается лбом к чужому. — Может я так для тебя стараюсь, — совсем тихо смеется в приоткрытые для него губы. Потом медленно целует по касательной, не рискуя слишком прикрывать глаза. Ему определенно нравится смотреть, даже если ничего толком не видеть. — Ах, вот как? — Да, к тому моменту когда моя печень превратится в желе, тебе может быть неудобно жевать вставной челюстью, — он пьяно хрюкает и морщится. — Покажи зубы. Этот дурак романтичен настолько, насколько романтична подъездная наскальная лирика. Как блюз под окном в два часа ночи или упаковка конфет, в которой вместо шоколада – резиновые змейки. Как что угодно, чем быть не должен, но все равно получается. К такому жизнь Джошуа не готовила, поэтому он и защищаться не пробует. — Какой же ты бессовестный, — подавляя улыбку, возмущается Джошуа. Все, что между ними происходит, – только часть прелюдии, потому что им так обоим нравится больше. И только так почему-то клеится и получается. Однако быть первым же не значит остаться единственным? Так что весь этот безумный интерес Джонхана хочется растянуть на подольше. Пока еще есть у Джошуа что-то, что ему нужно, остановиться будет сложно. Тут нет никакой опоры. Ничего к чему бы была возможность прижать чужое тело, так что приходится притянуть к себе вплотную. Джошуа этой же ладонью сжимает все что успевает прощупать через ткань джинсов. Прислушивается как по-новому тут звучит их близость и расстегивает ширинку, чтобы забраться внутрь белья, словно на привычное уже место. Непонятно на что так резко реагирует орган в его руках: на движение языка, как-то диковато проходящему по губам или на пальцы, небрежно сжавшие член. — Обними меня, — просит он и, когда худые руки обхватывают его крепче, Джошуа жмется носом в шею, целует там же, а потом кладет свой подбородок на плечо. Стоны, дыхание и толчки. Все реакции происходят как по команде. Джошуа не может позволить Джонхану хотя бы на секунду забыть о том, что тот его хочет. Всеми возможными способами, но пока у него будет это получаться, он удержит его рядом с собой. Хотя бы попытается. Будет и злейшим врагом, и лучшим другом, и зверюшкой в контактном зоопарке, если это вызывает такой эффект. И пока он может этим наслаждаться, дышать проще, а существовать приятнее. Сердце колотится так, что еще чуть-чуть и может стать дурно. Его просят о чем-то, но разобрать трудно. То на вдохе, то на выдохе. Джошуа отодвигается посмотреть в лицо и, мягко приложившись губами к губам, замедляет движение кисти. Угадывая желания, придерживает второй рукой, чтобы чуть расслабилась чужая спина. Ему ладонь укладывают на щеку и шепчут: — Хочу чтобы это длилось дольше, — глаза Джонхана прикрываются, будто желание загадывает. — Тогда дыши медленнее, — не дает снова себя поцеловать, чтобы оставалось только втянуть воздух поглубже. — Вот так, хорошо. Тепло одеяла заменяет полусладкое. Алкоголь притупляет ощущения, но недостаточно. Дыхание насильно пробуют стабилизировать, а с ним и замедливаются движения. Избыток чувств не позволяет Джонхану нормально оценить эффективность, просто как факт – ему чуть проще терпеть. Но видимо Джошуа кажется, что тому этого недостаточно и он ужасно не хочет этого произносить, но чужие желания тут на первом месте. — Подумай о чем-то другом, — он укладывает широкую ладонь на затылок и гладит. — Не думай обо мне. Тебе нужно отвлечься. — Это сейчас немного трудно, — хочется нервно посмеяться, но Джонхану не позволяет объем легких. — Ты знаешь название тех кустов? — Что? — да он тут сейчас с ума сойдет, неспособный нормальный собрать растраченную концентрацию, а ему вопросы задают. Его голову поворачивают мягким движением руки. — Те, что тебе нравятся, — совсем не контролируя тембр голоса, Джошуа спрашивает ужасно ласково. — Позади меня, как они называются? — Не помню. — Точно? — Гортензии, — медленно, почти по слогам проговаривает Джонхан и чувствует что смог отсрочить финал. — Они называются гортензии. — Я их не вижу, опиши мне их. — Они пушистые, — он щурится от напряжения, а еще потому что ни черта уже кажется не видит. — А еще мягкие, — уже на память начинает. — И от них иногда руки чешутся. Лепестки такие… треугольные и их очень-очень много, они — срывается на стон и пробует снова собраться. — Красивые. На это слово пальцы реагируют сами и сжимаются на чувствительной головке. Хочется и самому к себе прикоснуться, но поставленная задача не дает отвлекаться на собственные ощущения. Всем своим телом Джошуа чувствует дрожь по телу Джонхана и за это он готов терпеть сколько потребуется, только бы быть причастным к чужой разрядке. И как бы хорошо не было в момент, Джонхан не уверен что очень скоро его не скрутит ломка. Он тянется руками к чужим брюкам и даже силы остаются на возмущение: — Почему снова мешаешь? — он почти начинает канючить, сопротивляясь пальцам сжимающим его запястья, что тянулись к ширинке. — Ты еле на ногах стоишь, — качает головой Джошуа и заводит чужие руки себе за спину, чтобы его обняли. — Ничего не нужно, давай поедем спать. Разочарованно утыкаясь лбом в плечо, Джонхан нехотя сдается, но игнорируя одышку настаивает: — Тогда ко мне спать. Будет ближе. *** Есть что-то настолько невыносимое, что даже для самого себя скрытое. Оно не должно было задаваться вопросами. Ведь это удел человека, а его задача только выполнять приказы. Ему не следовало себя осознавать. Но мальчик из зеркала так отчаянно сопротивлялся незнанию и воле чужой, что нащупал кого-то в отражении. И теперь этот кто рассказывает ему о том, как закопал тело под его любимыми кустами. И велит привести сюда того, кто нравится, на свидание. *** Лезвие бритвы прижимается к нежной коже на стыке подбородка и шеи. Естественно, он обманул и никому спать просто так не дал. Уголки губ дрожат от скачка серотонина из-за возникшей картинки. Он помнит как небрежно заталкивал Джошуа к себе в квартиру; прижимал его к ближайшей стене и после череды размашистых поцелуев, спустился на колени, чтобы помочь разуться. Потом, закинув голову наверх, встретился взглядом с неотрывно смотрящим на него Джошуа. Что-то было в его глазах такое, что заставило Джонхана тут же подорваться с пола и прижаться к темнеющим губам. На его кроссовках шнуровка всегда расслаблена. Кровь сочится мелкими каплями, он пальцами зажимает место пореза. — Джонхан? Журналист оборачивается и, морщась, признается: — Я порезался, — неловко улыбается своей неряшливости и не может сдержать смешок. Изгибая бровь, Джошуа смотрит на него с легким недоумением, но Джонхан уже выучил, что за ним он, как правило, прячет волнение. — Давай помогу, — перехватывает бритву и в его больших ладонях она выглядит слегка нелепой и маленькой. — Подойди ближе, — он тянет к себе за плечо. — Аккуратнее, — бурчит Джонхан и ловит на себе снисходительный взгляд. — Молчи, если я тебе и порежу, то только намеренно. — Ты вообще умеешь ею пользоваться? Такой… — наплевав, что может нарваться и пораниться, Джонхан в наглую проводит тыльной стороной пальцев по щеке, подбородку и вниз к шее. — гладкий, — но движение руки не останавливается и очень скоро она уже оказывается у пупка. — везде… — Убери руки, — Джошуа задирает голову и щурится, что-то на чужом лице высматривая. — Джонхан, — он сжимает подбородок и поворачивает, чтобы удобнее было брить. — Я сейчас сделаю что-нибудь не так, если ты продолжишь отвлекать. — Нестрашно, — возражает Джонхан, но руку, уже игравшую с шнурками, завязанными на домашних штанах, все-таки убирает. Не так далеко. На талию. — Будешь хлопья с молоком? — У тебя же аллергия. — Откуда знаешь? — Ты говорил Хансолю, что тебе плохо было после молочки, — говорит и стряхивает пену с бритвы. Потом снова принимается сбривать короткие волоски от ушей ниже к острой челюсти. Джонхан удивленно уставляется на Джошуа. Ему хотелось думать, что он единственный заинтересованный в коллекционировании мелочей. Оказалось, взаимно. — Я все равно люблю молоко. — Даже если тебе от него плохо? — Даже если плохо. — Пожалей бедный организм, — растопырив пальцы, ладонь Джошуа ложится на ребра и сползает на живот, будто гладит и так сочувствует всем органам внутри. — Дурак. Однако вторая щека остается в пене, когда они дергаются из-за резкого звука. Тах-тах-тах. Звук громкий и неприятный. А за ним следует крик из-за входной двери: — Джонхан, я знаю что ты дома! Открывай эту чертову дверь! Вот только этого не хватало. Квартира Джонхана, как и его офис, явно прокляты. — Сунен? — после имени следует ряд проклятий почти про себя. Джонхан небрежно бьет по крану, включая воду, и несколькими хлопками ладони о лицо смывает пену. — Оставайся тут, я избавлюсь от него. — Но… — Джошуа, — тихо, но неожиданно резко отсекает всякую попытку спорить. — Просто сиди тут и не шуми. Он плотно закрывает дверь ванной и, подходя уже к прихожей, пробует успокоиться, чтобы дернуть за ручку уже не так раздраженно. Однако вместо приветствия все равно получается наехать: — Ты чего кричишь? — слышно как он хочет сказать что-то еще и резко замолкает. Джошуа как раз прикладывает ухо к двери, когда слышит его уже неожиданно испуганный голос. — Сунен, что с твоим лицом? Что произошло? Потом топот. Видимо Сунен не вошел внутрь, а ворвался. — О, тебе интересно? — он пробует не кричать, но получается плохо. — Ты бы знал, если бы ответил хотя бы на один звонок или сообщение! Но не ты один бесполезен, Сынчоль с Джихуном не лучше! Ни один из вас не взял трубку, когда я звонил! Джису, твою мать, тоже не взял! Вы меня все кинули! Хоши был необычно зол, это было видно Джонхану и отчетливо слышно Джошуа, притаившимуся за стенкой. Он размахивал руками; сжимал и разжимал пальцы и нижняя челюсть его, чуть выдвинутая вперед, никак не желала вставать на место, потому что дышал он шумно. — Что произошло? — голос Джонхана тоже максимально отражал его настроение. Как мгновенно он снова вскипел, чтобы скрыть волнение. — Меня немножко… — он пальцами пытается проиллюстрировать степень, но лицо его разбитое, с гематомой под глазом и порванной губой, слишком очевидно с этим жестом контрастируют, — избили и пытались выкинуть из окна. Но это долгая история, — у Сунена скачут интонации. — Я заказал нам еду. Я пиздец какой голодный. Но для начала мне надо отлить. — Стой! — пробует остановить его Джонхан. — Чего? — Сунен резко распахивает дверь ванной и оборачивается на друга. Джонхан смотрит ему за плечо, но никого не видит и глупо хлопает глазами. — Ничего, просто, — он нервно трет лицо руками. — Скажи, пожалуйста, сейчас же все хорошо? — Нихрена подобного. Дверь в ванную хлопает громко и с треском.