The other side of the Sun

В момент, когда ты думаешь, что заслужил то маленькое счастье, которое с тобой происходит – случается что-то типа падения кирпича. И вот оно заслуженнее некуда. А до этого момента – свистящее ожидание. Будто ждешь чайник, в котором недостаточно вскипела вода, но отойти не получится, потому что уже вот-вот и пара будет достаточно, чтобы, вырываясь под давлением, заставить кромку отверстия вибрировать с высокой чистотой. Коллебания эти создают звуковую волну. Джошуа пар или чайник? Что именно действует так на него, если он вообще задается подобными вопросами? Влюбленность или вечно блуждающий ум? Он знает, что, так или иначе, но все вокруг (и он сам) — всего лишь волны разной плотности. Ну, так сказали в научно-популярной передаче. А раз так, то это объясняет Джонхана, обращающегося электромагнитной волной и проходящего сквозь Джошуа. Его кожа кажется полупрозрачной, его плотность отлична плотности Джошуа. И страшно провалиться в него не волной, а твердым телом. Пройти случайно насквозь. Но руки держать при себе все равно не получается. Интересно, а у страхов есть объяснение в квантовой механике? Они ощущаются такими реальными и самостоятельно-материальными, особенно стоит лишь прикоснуться к бледной коже. Невидимыми, но давящими на темечко как резкие перепады давления. Джошуа не понимает формул, но ему нравится мысль, что от всей реальности с ее безумными масштабами до каждого его движения губами по чужому плечу — всё это волны вероятностей. Пальцами выше и ниже — так и начинают разветвляться реальности. В одной из них он решается рассказать Джонхану все что знает. Может, в ней они вместе вешают на стену доску с фотографиями и проводят красные нити; от детали к детали; от родинки к родинке. Пьют кофе, чашку за чашкой, до самого утра в попытках докопаться до правды. Но в этой ветке реальности правда не цель, а угроза. Слишком высоки риски, чтобы поднимать с Джонханом тему его работы или своих догадок. Не хочется быть обманутым и не хочется обманывать самому. В той параллельной реальности, возможно, с самого начала выборы делались совсем другие, но может в ней и доверять было бы легче. Из той передачи про квантовую механику, которую он смотрел от безделья лежа в гостиной профессора Кима, Джошуа понимает теперь часть гипотезы, которая объясняет ему Джонхана в его постели. Всего лишь одна из ветвей реальности, та, в которой он очень хочет остаться, даже если она полна условностей. Такой сон наяву. Все что звучит красиво, напоминает о нем, а значит уводит куда-то все глубже и глубже… дальше и дальше… — Чего ты пялишься? — бурчит Джонхан, продолжая печатать, отбивая на клавиатуре клавиши словно на печатной машинке. Он полусидя валяется на подушках, даже из-под одеяла не вылезал еще, а уже что-то пишет. — Хотел же чайник поставить? Если он забывает свой ноутбук дома, то пользуется ноутбуком Джошуа. Пароль запоминает с первого раза: и от двери, и от ноутбука, и от самого Джошуа. Иногда складывается впечатление, что ему просто нравиться убеждаться в том, что вводимые комбинации раз за разом подходят. — Передумал. Ты в очках, — лежа головой на согнутой в локте руке, Джошуа удобнее рассматривать сосредоточенную мину и самый симпатичный кончик носа, на который только могут сползти очки. Валяться бы так целыми днями и не думать ни о чем больше. Но все, что ощущается, им осмысляется. А сейчас каждый из его органов чувств строит свои теории и посылает сигналы. — Только когда работаю, — глаза бегают, в них отражается свет экрана. — Так у тебя проблемы со зрением? А я думал, почему ты иногда так щуришься, как злой крот. Джонхан не глядя кладёт руку на чужое бедро и медленно, словно наслаждаясь треском кожи, проводит когтями. Оставляя после себя аккуратные карьеры, он улыбается на нытье. — Ай. Кошмар какой-то, — перекатываясь на другой бок, Джошуа пробует выскользнуть и смеется. — Где мой маникюрный набор, — он привстает с матраса и пробует дотянутся до валяющихся рядом штанов. Нравится же Джонхану раскидывать вещи. Может, он так метит территорию? В холодильнике теперь еще несколько банок пива стоит, потому что без них ему еда видимо не такая вкусная. Принес еще упаковку чипсов, с которой пока не понятно что делать и какого своего часа она теперь ждет у Джошуа в верхнем шкафу на кухне. Поднимаясь, Джошуа натягивает футболку и уходит в ванную. Пока чистит зубы, прислушивается к тому, как Джонхан что-то то ли бурчит, то ли напевает себе под нос. Все еще с щеткой в зубах Джошуа выглядывает из-за двери и не может не улыбаться. Это все для него. Когда заканчивает, то валится обратно на матрас, ложась рядом с Джонханом. Тот зажевывает нижнюю губу и намеренно делает вид, что совсем не смотрит. Но нос смешно морщится, очки снова нужно поправить. — Ты можешь подождать меня тут? — спрашивает Джошуа и убирает спадающую на глаза чужую челку, чтобы не мешала работать. — А что? — Мне надо выйти ненадолго. — Куда ты? — тут же хмурится Джонхан, но печатать не прекращает. Облизывая губы, Джошуа не долго обдумывает, стоит ли говорить. — Я обещал Намджун-хену помочь на рынке с выбором продуктов, — он поднимается, чтобы начать собираться и первым делом ищет свой телефон. — Он совсем в этом плох и честно говоря, я сомневаюсь что он может отличить говядину от свинины. — Пф, — Джонхан наконец-то отрывает глаза от ноутбука. — Куда поедете? — Кванчжан. — Ясно. — Он тебе не нравится. — А ты наблюдательный. — Вы с ним даже не встречались, — Джошуа останавливается и оборачивается на Джонхана. — не встречались же? Вы вообще лично знакомы? — Вроде как нет, но я и на расстоянии чувствую, что он…. Что ты вообще о нем знаешь? Ты в курсе того, чем он занимался до того как стал преподавателем? Или, может, как зовут его бывшую жену? Или что у него вообще была жена? — перечисляет вопросы так, будто не о человеке идет речь, а о сборке компьютера. И, кажется, на его взгляд собеседник даже винду не способен утановить. Для него Намджун что, кривая программа или статистика? А, впрочем, к единицам в чужих глазах, когда вопрос касается схем; и ноликам, когда речь заходит о людях, Джошуа уже привык. Кого бы он ни упомянул, самостоятельно Джонхан не сразу догадывался, чем отличаются ситуации: «Я был груб с ним» от «Я только сказал ему правду». Если в них не меняется ничего кроме одного мелкого нюанса, ему будто слишком сложно это отследить. — А ты все это знаешь? — хмыкает Джошуа,хватая чужую толстовку. Ну, она лучше подходит к его брюкам — добавляет винтажности… — Да, — брови Джонхана на секунду сходятся на переносице. Он хочет продолжить говорить, но его прерывает вздох Джошуа: — Ты собираешь на него досье? — А есть причины, по которым мне нельзя этого делать, потому что он твой дружок? — Ой, точно, не подумал. — Я и не рассчитывал, что ты умеешь, — говорит Джонхан, и ему хватает пары секунд, чтобы понять, что он только что сказал. Клацанье по клавиатуре тут же прекращается, он, кажется, даже дыхание задерживает. От него вдруг резко и сильно пахнет тревогой. Он пугается. Джошуа очень медленно подходит и видит, как Джонхан сглатывает и опускает глаза. А когда наклоняется к его лицу, то он боязливо щурится. Стыдно, вот и правильно, что стыдно. За это Джошуа упирается рукой в матрас, чтобы оказаться еще ближе, и кусает его за нос. — Ауч, — удивленно хлопает глазами Джонхан. Его вообще-то должны были придушить подушкой. — Дурак, — вздыхает Джошуа и медленно поднимается. Джонхан согласен. Он жуткий дурак. *** Самая мягкая часть находится на спине. Там мышцы практически не задействованы в движении, а потому мясо с филейной части считается самым нежным. Отделенное от позвонков, без грубой соединительной ткани. Готовить из такого — одно удовольствие. Поэтому Джошуа не очень любит дичь, ее мясо чаще всего сложно приготовить, чтобы оно разваливалось также хорошо. Жевать его труднее, потому что жизнь у много бегающих животных сложная. Даже после смерти они так легко не даются. Приходится немного потрудиться, чтобы найти подходящий вариант. Наверное, запах этого свежего мяса Джошуа мог бы назвать сладковатым и даже мягким. Да, именно запах, ведь он уверен что, прикоснись и оно начнет разваливаться под пальцами. Он практически чувствует аромат свежей растертой травы, которую пережевывало животное и теперь ею пахнет эта говяжья вырезка. И цвет у нее красивый, нежный совсем. Еще сырая, но уже такая симпатичная. Он указывает на нее мяснику, стоящему за прилавком, со словами: — Вот самая красивая, мне ее пожалуйста. Рядом рассчитывается профессор Ким. Какой-то он молчаливый сегодня. Неужели, что-то чувствует? Может понимает, что ему что-то не договаривают. Хотя здешние ароматы и суета не дают ему сделать лицо попроще? Все-таки, старейший рынок в стране, наверное, по его мнению, тут нужно вести себя как в музее. Почему Джошуа не рассказывает ему о том, что маньяк — ангел? Наверное, боится испортить званый ужин, к которому тут Намджун так старательно готовится. Там ведь будут какие-то важные гости. А почему не упоминает о том, что судья Бу Сынгван — ангел? Возможно, боится аналогий, которые проведет за него кто-то другой. Но можно ли быть объективным, когда все вокруг отсылает тебя к тому, о ком ты не можешь прекратить думать? В любом лице найдется повод вспомнить, кого оставил в своей постели. К нему так хочется вернуться, что глаза закрывать не нужно — и уже видишь его перед собой. Рассказать Намджуну все-таки стоит, но Джошуа хочет оттянуть этот момент. Будто, пока не расскажет, сам не будет знать. Нужно замедлить реальность, чтобы успеть пожить в моменте, в котором можно выбирать продукты на рынке и торопиться вернуться домой, потому что там ждут. Если не знать о проблеме, то разве ее нужно решать? Преступники, сотворившие ужасные злодеяния, как правило, не монстры, вылезающие ночью из-под кровати, — они из плоти и крови. Гуляют, едят, занимаются всякой ерундой, смотрят ток-шоу по телевизору, делают все то же самое, что и все остальные. Вот как Джошуа например сейчас, ходят за продуктами, объясняют друзьям, которые готовятся к ужину, какие блюда лучше приготовить и как. Тот, кто убивает таких как они и правда такой же как они? Живой и совсем как человек? Как минимум, с человеческим образом жизни. Если да, то сейчас он, наверное, занимается обычными бытовыми делами. Может, у него есть друзья, а может, семья. А вдруг он даже с кем-то встречается или ходит на свидания? Живет обыкновенную жизнь, будучи совершенно оторванным от нормальности. Что если его кто-то любит? И оставляет в своей постели согревать простыни. Так же, как любит Джошуа… — Джису, — останавливаясь у одного из рыночных рядов, Намджун протягивает ему разрезанную на части хурму. — Попробуй, пожалуйста. Можно ли, вглядываясь в него, внимательно разглядеть в нем человека, способного устроить пожар? Преподаватель пять дней в неделю, но кем он становится на несколько часов в выходные? Или еще реже. — Давай, — забирает у него хурму Джошуа, а потом пальцами продавливает фрукт со стороны кожуры и откусывает небольшой кусочек. Мякоть суховата, но губы теперь влажные. Как после утренних поцелуев, которые удается украсть у Джонхана. Так хочется к нему обратно, что теперь он тут в каждом вкусе, звуке и ощущении — все что Джошуа может продегустировать и потрогать. Во рту немного вяжет, но в целом неплохо. — Возьмите, только пусть полежит в морозильнике. — Зачем? — недоумевает профессор Ким. — Вяжет немного, но будет намного меньше, если заморозить, а потом разморозить. Намджун кивает. — Взять тебе тоже? — Если ты платишь? Отходят от прилавка они уже с двумя пакетами на вид пластмассовых, настолько наливных и красивых, фруктов. — Джису, — снова подает голос Намджун. — Если соберешься улетать обратно в Америку, скажешь мне? С чего вдруг такие вопросы? Решил вдруг, что Джошуа хочет сбежать? Вообще, вариант разумный, потому что зачем противостоять дырке от айсберга, если можно вовремя покинуть тонущий Титаник? Вот и Сеул сейчас для таких как они — стремящаяся ко дну Атлантида, окруженная зубастыми акулами. Так же как-то раз Сунён назвал маньяка? — Скажу конечно, — пакеты в руках приходится перехватить поудобнее. — Ты же не из-за Джонхана еще не вернулся туда? «Да он главная причина, чтобы сбежать туда и скорее» – даже собственные мысли насмехаются над своим хозяином. Хотя какой Джошуа им хозяин. Они уже давно думают без него. Но ведь правда, Джошуа так иррационально рад Джонхану, что это должно пугать, а в итоге только успокаивает. Вроде стало больше причин, чтобы переживать, но они очень быстро уходят на второй план, стоит лишь вспомнить взгляд, которым его провожали сегодня. Такой же, каким на него смотрели, когда он готовил поздний ужин на двоих или дочитывал книгу, концовка которой размазалась о чужой силуэт на пороге. — Хён, хочешь, чтобы я сказал, что дело в тебе? — игриво улыбается Джошуа, надеясь, что получится отшутиться. — Если купишь мне еще мраморную говядину, то добавлю, что ты лучший преподаватель на планете Земля. Но Намджун игнорирует его слова и говорит: — Он стоит того, чтобы торчать тут? — Ай, ай, ай, ты же патриот, зачем так говоришь? — Но ты нет. Я волнуюсь за тебя, — Намджун старается идти как можно ближе, пока они движутся вдоль рядов, рассматривая вываленные на прилавки товары всех цветов, форм и вкусов. — Из-за него ты врешь и не договариваешь. Джошуа почти слышит, как Намджун хочет добавить что-то в духе: «а он врет и не договаривает тебе». Может, дело во взгляде, которым смотрит профессор: таком предупреждающем, но снисходительным. — Разве такое было? — Джошуа надувает губы, будто раздумывает над мандаринами. — Не припомню такого. — Кстати, ты знал, что Джонхану ставили диагноз шизофрения? — копируя его несерьезный тон, спрашивает Намджун и начинает изображать, что разглядывает овощи на натюрморте в картинной галерее, хотя может их взять, стоит лишь протянуть руку. — Он говорил тебе, что в детстве его ставили на психиатрический учет? Джошуа даже не сразу понимает, что тот только что сказал. — Что? Что это за бред? — Забавно, но видимо ему удалось это скрыть и поступить на службу в армию, — Намджун даже пальцами за подбородок берется и наклоняется к помидорам, будто там можно найти что-то невероятно интригующее. — Может, когда он был ребенком, диагноз поставили неверный? Потому что, я уверен, шизофрения вызывает вопросы у комиссии. Наверняка ошибка, но благодаря ей он мог бы избежать призыва. Однако сам постарался туда попасть. Джошуа неодобрительно щурится, разглядывая Намджуна, который наконец-то выпрямляется и разворачивается к нему. — Зачем ты мне это рассказываешь? Всё с Джонханом в полном порядке… ну за некоторым исключениями, которые таких диагнозов точно не касаются. — Еще раз, — вздыхает профессор Ким. — Волнуюсь за тебя. Даже друга попросил поднять все что есть на него. Я не знаю, много ли времени ты с ним проводишь, и уверен, тебе с ним хорошо, но просто будь осторожнее. Неприятный налет стягивающий слизистую во рту усиливается. — Если у вас так много свободного времени это все выяснять, — Джошуа пытается растереть языком щеку изнутри, чтобы раздражающее ощущение исчезло поскорее. — Могли бы и сами тут справиться без меня. — Ну знаешь, я так хорошо со всем управлюсь, потому что делаю это не сам, — Намджун пожимает плечами, шуршит пакетами и разворачивается к выходу. Цокнув языком, Джошуа торопится его догнать: — Так а что за гости придут к вам на ужин? Ваш этот друг там будет? — Нет, его не будет. А ты хочешь предложить свою помощь? — смеется Намджун. — Не стоит, готовить буду не я, мне просто дали список продуктов. Хочется возмутиться, а почему бы тогда тому, кого Намджун припахал готовить, самому тут с ним не поторчать? Уже загружая покупки в машину, Джошуа видит сообщение на экране своего телефона с кратким: Вышел. Зайду вечером. Неужели даже предупредил? Мило. Улыбку приходится сдержать, позволить себе только слегка нахмуриться. Ответить хочется; все что угодно ответить, но Джошуа решает небрежно кинуть телефон обратно в карман. Он крепко завязывает узелок из ручек пакета, чтобы содержимое не покатилось по багажнику вслед за его мыслями. И вроде всё хорошо. Жаль только, что вечером Джонхан так и не заходит. *** Забавно, что красивый равно хороший. Не красивый значит никакой. Его моральные характеристики не определены. Уродство может говорить только о уродстве души. Люди устроены примитивно. Прекрасное визуально для них — маркер качества. И как же такое прекрасное существо может делать такие ужасные вещи? *** Что-то нависло сверху. Часть ли это сна или пробилось сквозь него, как свет, раздирающий веки. Ему бы хотелось увидеть хотя бы намек на блик или луч. Но тело его — часы, и Джошуа знает точно, что восход еще не скоро. Ощущения смутно знакомые, будто чьи-то пальцы гладят колени, ощупывают бедра и лезут под короткие домашние шорты. Немного знобит, на футболке влажные пятна, но прикосновения горячие и нервы под кожей воспламеняются. Как из-под толщи воды, Джошуа слышит собственные мысли или отголоски недосмотренных снов. Хочется довериться, но сердце болезненно щемит. Это сквозняк или дыхание ласкает ему щеки? У Джонхана прохладные касания, но те которые Джошуа чувствует на своей коже, — совсем ледяные. Давит. Кто-то будто сел на живот сверху и обеими руками взялся за шею. Кажется, этому кому-то не хватает то ли желания, то ли сил, чтобы по-настоящему задушить. Сначала приятно, потому что мерещится знакомый запах, даже его уже достаточно для того, чтобы почувствовать легкое головокружение. Когда глаза закрыты, немного теряется ориентация, пространство расширяется и уменьшается до размеров давления. У холодной кожи запах улицы, но оттенки он вдруг начинает приобретать совсем другие. Точно подуло с моря. Пальцы переплетаются. Ладонью к ладони. Это ведь ладонь? То, что сейчас он сжимает. Глаза очень трудно открыть; ни слова не произнести. Губы приоткрываются, потом сжимаются, вдохи короткие. Тело возбуждено, но по всем признакам Джошуа страшно. Конечности немного онемели, может, он отлежал руку и поэтому так чувствителен к ней? Веки дрожат и приоткрываются. Не Джонхан. Не его он видит сидящем на себе. Никто. Джошуа зажмуривается. Хватка на горле усиливаются, давление на бедра тоже. Скачет давление. Кошмар наяву. Голова кружится сильнее.То ли просыпается окончально, то ли отключается. Как только телом удается управлять, Джошуа вскакивает и зовет: — Джонхан? — переводя дыхание, он оглядывает постель и понимает, что совсем один. Поэтому во сне его и терзает кто-то другой. Кошмары боятся приходить к нему, когда он с Джонханом. Воспоминания о ночи в больнице оказались тяжелыми и вечно маячат на подкорке. Совсем не хочется снова провалиться туда, где у волн частота смерти. Только бы жить-жить-жить. Если кому-то что-то и мерещится, то это Джошуа. Но ему не то чтобы привыкать к тому как бессознательное дорисовывает реальность. Он понимает что видит не дальше тех нескольких метров которые видят водители ночью на дороге без фонарей или даже отбойников. Кромешная темнота, где нить горизонта настолько тоненькая, что едва заметна. Спустя время и она полностью размывается и остается только тереть глаза и крепче держаться за руль. Хочется поскорее проскочить эту бескрайнюю темноту, но разгоняться ни в коем случае нельзя. Но и в неведение находится трудно. Джошуа откидывается на постель, застеленную вместо простыней белыми листами бумаги, и трет глаза. Возможно, не стоило зачитываться материалами дел перед сном. Загнал сам себя, сидя в тесной квартире. Душно, но окно открыть он не рискнет. «Он убивает плохих людей» — Помолчи. «Если бы они обидели Джонхана, ты бы ничего не сделал?». Жаль у этого радио нет колесика громкости. Змей за стеклом переползает в противоположный угол. Он тоже его слышит? На часах уже шесть утра. В Лос-Анджелесе сейчас час дня. Джошуа сжимает твердый корпус телефона покрепче. Нужно позвонить. Через три долгих гудка где-то там, далеко, отвечают: — Да? — Мам, ты уже позавтракала? — крупная капля пота стекает по лбу, пальцы дрожат, но голос у Джошуа бодрый. Ему страшно оставаться с собой один на один. Снова уснет он только под рассказы матери о чем-то успокаивающе простом и о ком-то убаюкивающе неважном. Смысла оправдываться позже уже нет, когда на другом конце провода поняли больше чем должны были. Если спросят, то скажет, что просто скучал и устал. *** Небо всё то же. Люди всё те же. Но ощущение времени изменилось. Точно где-то осталась приоткрытой дверь, из которой ползет сквозняк, что обрел разум и цель. Липким ощущением иногда догоняет и обматывает лодыжки. И тянет, тянет, тянет. Джошуа наступает на замерзшие лужи и слышит в каждом своем шаге что-то напоминающее ему хруст стекла. Видит расходящиеся по отражению неба трещины и не может отделаться от неприятного предчувствия. И вроде бы солнце в зените, греет глазницы, несмотря на ветер, который заставляет жмуриться. Перед Джошуа открываются любые двери, но он бы с удовольствием никуда бы не выходил из дома. С Джонханом ощущения, как рядом с черной дырой в Интерстеллар — когда возвращаешься из космоса на землю, она уже успела сделать сотню своих оборотов. Теряешься. Первым делом возникает вопрос: «какое сегодня число?». Даже вчерашний день, кажется, был прожит кем-то другим. Своим звонком Джошуа разбудил Сунен, попросил составить ему компанию, потому что гулять с охраной не получатся, а одному, наверное, тоже страшно. Вставать не хотелось, но стоило нащупать реальность и окончательно проснуться, Джошуа обнаружил, что постель рядом с ним пустая. Он провел ладонью по смятому одеялу, глянул на пустое кресло в углу и согласился встретиться с другом через пару часов. Теперь прогуливается вдоль реки Хан под веселые рассказы Сунена: —… и вот наркорынок сам себя урегулировал, — вещает уже некоторое время и пробует выглядеть беззаботно. По-видимому, Сунен из тех, кто клоуна изображает, чтобы им по-настоящему не оказаться. Этот человек сел смотреть фильмы после того, как его автомобиль сбили с дороги; он ходил с друзьями по барам на следующий день после того как избавился от трупа своего убийцы. А когда его попробовали выкинуть из окна, он отряхнулся и продолжил изображать легкомысленное веселье. Кто бы из прохожих мог предположить о нем это? — В смысле? — Ну, никому не нужны мертвые клиенты, поэтому крупные игроки просто запретили продавать те наркотики, от которых можно откинутся с первого раза. — Мгм, — Джошуа приподнимает брови, показывая что слушает. — Но это еще не сказочка, это только смазочка, — он корчит максимально веселую рожу. — Так а что насчет твоего лже финансиста? — А, ну я отправил ему анонимное сообщение о том, что знаю что он коп и что роет под Квон Сунена, то бишь меня. Потом подослал к нему человечка, который притворился шантажистом, и теперь этот дурачок платит мне, чтобы я не рассказал сам себе о том, что он меня дурит. — И это сработало? — Да, и думаю его коллеги считают, что это делает крот среди своих. По крайней мере, я сделал все, чтобы они так думали. Они планировали развести меня, но я развел их. А он всё сети свои плетет и плетет. Иронично. — Ты уверен, что они не догадаются? — Это вряд ли, они все считают меня идиотом. — Сунен пожимает плечами и даже это движение выходит максимально инфантильным и неряшливым. Сколько же надо пребывать в этом образе, чтобы люди не посмели усомниться в твоей глупости. — Давай присядем, — он видит лавочку и целенаправленно направляется к ней, взяв друга под руку. Они садятся прямо напротив разворачивающейся стройки. Она происходит другом берегу, но таких масштабов, что видно издалека. Длинное здание, напоминающее чем-то упавший спичечный коробок. Уже озастекленное, но совсем еще не живое. Движения на объекте не видно, но краны и прочее – всё на месте. — Видал, что уже отгрохали? Планировали отель с рестораном, бассейном и всем остальным набором. Джошуа обращает внимание на чужую формулировку, но вслух говорит только: — Я бы не отказался иметь свой отель с рестораном. Ему и правда кажется, что он был бы неплохим хозяином. Если бы не ему пришлось всем этим управлять. Иногда бы заходил на кухню и с важным видом показывал как правильно готовить, ну допустим, лазанью. — Да, еще и в таком месте, ну отличное вложение… могло бы быть, — и ведь улыбается, гаденыш Квон. Что он задумал? Может, лучше и не знать. — Кому принадлежит? — Бывшему прокурору, ты может его помнишь, у него еще такое противное лицо, — Сунен кривляется, изображая крысью морду. — Ты сейчас описал процентов девяносто людей, с которыми ведешь дела. — Ну тут ты прав, — Сунен пожимает плечами и поднимает глаза на здание. — Они все уродцы. И все сговорились против семьи Квон. У будущего отеля еще нет подсветки и вывески, но вид у него уже внушительный, площадь под застройку огорожена приличная и видимо предполагает собой всякие грандиозные ландшафтные украшательства. — И какой план? Через несколько секунд Сунен оборачивается, а глаза его увеличиваются, видок у него становится безумный и чересчур радостный. — Точно! — восклицает он, а потом достает из кармана куртки потрепанный кнопочный телефон, вызывая этим на чужом лице явное недоумение. Что-то набрав на нем, он протягивает Джошуа старую Нокиа и весело хмыкает. — Вот нажми на кнопку вызова. — И кому я позвоню? — Ты же спрашивал про план, вот по плану и позвонишь, — Сунен кивает на телефон в руке и ждет. Но Джошуа хмыкает и отрицательно качает головой. — Ладно, я все равно хотел сделать это сам. — Он нажимает на кнопку и подносит телефон к уху, чтобы спросить: — Моши-моши? И здание несостоявшегося отеля на их глазах начинает складываться. Такое большое и внушительное – падает за секунды. Просто взяло и схлопнулось из-за одного звонка. Даже не верится, что видишь это собственными глазами. Точнее, верить не хочется. Кто-то мерзко вскрикивает, но у Джошуа в ушах звенит не поэтому. *** Треск. Треск деревьев всё еще стоит в ушах. Из участка отпустили два часа назад, но Джошуа даже у себя в комнате сидит на стуле в той же позе, что и в начале допроса. Тут тихо, но звуковые галлюцинации преследуют и не дают ощутить спокойствие. Треск. Голоса. Хлопки. Ради чего он соврал? Ради кого он соврал? В ту ночь не было грома, только салют, вот он и грохочет в ушах до сих пор. Из звуков, которыми он теперь живет, можно было бы составить симпатичный сэмпл, отдать бы такое на аутсорс. Он так любил тишину, что теперь она его пугает. *** Люди вокруг мельтешат, как белый шум и звуки издают ничем не лучше. Дернуться бы, но такой рефлекс отсутствует. Загривок начинает тревожно чесаться. Вдалеке поднявшаяся пыль постепенно начинает оседать. Рассеивается в воздухе, но на месте громадного здания уже ничего нет. Будто оно было построено из собравшихся вместе мелких частиц и кто-то просто его сдул. — Ох, прям как в кино! — Сунен глядит на старый телефон у себя в руках. Даже такая мелочь как старый мобильный была для него важной частью плана. — Вот что случается, когда не соблюдаешь технологии строительства. Хорошо хоть у рабочих был выходной, а то такая трагедия бы была. — Ты… — Нет, Джису-хен, ты, — Сунен радостно бьет его в плечо и не замечает, как тот дергается. — Ты был прав! На днях нашли еще одно тело и теперь я уверен, это был он! — почти подпрыгивает от переизбытка чувств. — Понимаешь?! Этот псих чертов убивает наших врагов, ну разве не прелесть? Куда-то надо деть переизбыток эмоций и Джошуа максимально наиграно радуется: — Ну, я в восторге, — выдыхает громко с таким свистящим звуком, будто только что ударил ракеткой по мячику. От собеседника отскакивает. И возникшая недовольная мина на лице Джошуа его совершенно не смущает, так что он, красуясь, прибирает волосы назад и предлагает: — Вот и я думаю, нам надо это как-то отпраздновать. Этот урод развязал нам руки. И теперь это видимо значит, что об ощетинившигося отпрыска Квонов бедному Сеулу придется ломать зубы-высотки. *** У кирпича тоже происходят взлеты и падения своего рода. Руки все еще немного трясутся, будто таких кирпичей пришлось перекладывать сотни. Пыльцы сводит и, сжимай он сейчас ими что-нибудь, то оно бы обязательно выскользнуло. Из подаренного Джонханом Парфюмера вырван форзац. Вместо него там на следующей странице все тем же кривым почерком: «почему у твоего сокровища такое недовольное лицо?» И вроде бы Джошуа догадывается за что перед ним таким образом извиняются, но что если он просто еще чего-то не понял? Как бы не встряхивал головой, чтобы избавится от назойливых мыслей, чешется всё тело. Волнительно. Неловко. Страшно. И… радостно. Потому что существует где-то тот, в чьем плече можно спрятаться. Вот что значит скучать по-настоящему. "В радости и в печали, мой дом — в твоих объятьях. Так, кажется, пелось в той песне?" — думает Джошуа, и боится, что теперь все песни о любви превратятся для него в песни о Джонхане. И пока они все проигрываются в голове, путь к нему кажется короче. Только бы не тишина. Джошуа заносит кулак над дверью с номером тринадцать. Видит, как дрожит рука от нетерпения. Но стучится неторопливо, контролируя силу, потому что правда боится, что проделает дырку в металлическом полотне. Дверь распахивается и лицо, которое возникает перед Джошуа, совершенно не то, к которому он планировал протянуть руки. — Привет, красавчик, — весело здоровается Мингю. На этом здоровом парне одни треники и полное отсутствие футболки, точно ее «отсутствие» — и есть его наряд. Его вид заставляет брови чуть изогнуться. Из-за широкого загорелого плеча тут же появляется еще одна крупная фигура. Но уже хоть одетая. — Джису? Что ты тут делаешь? — искренне недоумевает Сынчоль, чуть отталкивая Мингю, чтобы протиснуться в дверной проем. Он скептически сводит брови, а его опухшее лицо перекошено от света, бьющего ему в глаза и усиленной мозговой деятельности. Рот Джошуа приоткрывается, он готовится что-то им наплести, но его опережают: — Хансоль предупредил меня, что он зайдёт за его вещами, — холодно информирует Джонхан, выходящий из-за угла. — Подожди снаружи, я вынесу, — он обращается к Джошуа таким тоном, что лучше бы подчиниться. Хотя очень хочется его саботировать. Сказать что-то такое недвусмысленное, чтобы подставить их обоих. Даже не совсем ясно, откуда это иррациональное желание вдруг берется. — А почему ему внутри не подождать? Там прохладно, — предлагает Мингю, но натыкается на крайней красноречивый взгляд хозяина дома. — Ладно, понял. Джонхан прогоняет их с порога, чтобы прикрыть дверь, но Джошуа заблаговременно отходит и отворачивается к лестничным пролетам. Глазами скатывается по ступеням. Он не позволит, чтобы тут перед его носом захлопнули дверь. Может, стоит просто уйти? Но Джошуа не может себе признаться, что не хочет двигаться с места, пока не прикоснется к чужой руке. Хотя бы к руке. Ему не хочется больше просыпаться от кошмаров. Раздается щелчок замка. Входная дверь за спиной закрывается с негромким хлопком, и только тогда Джошуа оборачивается. — Джошу…Джису, — язык у Джонхана заплетается. — Вот, — он протягивает ему рюкзак, тот самый, который обычно висит на плечах у Хансоля. — Передай, пожалуйста, Хансолю, — улыбается неловко и добавляет: — Свое алиби. Касания совсем по касательной. И куда делась эта серьезная мина, которую он старался изображать? Забавно, но разве раньше не такими же глазами Джонхан смотрел на Джошуа, и тот правда верил, что его ненавидят. Теперь так понятна эта морщинка, которая появляется, когда в чужом присутствии журналисту надо смотреть в ему глаза. — Ладно, до скорого, — Джошуа разворачивается на пятках, и правда собирается уходить. Но Джонхан хватает его за руку и разворачивает к себе. Вот так просто. Как в романтическом кино. — Что с тобой? — он хмурится, дергая Джошуа, чтобы тот оказался достаточно близко и его можно было лучше разглядеть. — Что-то случилось? Вообще-то да. Диагнозы, кошмары, взрывы! Но хуже всего кто-то другой, кто занимает время Джонхана. Кто-то другой из-за кого Джошуа выставили за дверь. — В смысле? — Выглядишь как будто очень волнуешься, зол… — внимательно изучая его лицо, Джонхан не отпускает руку, только пальцы соскальзывают ниже, чтобы удобнее взяться за ладонь. —… и ревнуешь? — когда он спрашивал, то хотел чтобы это звучало, как вопрос, но они оба понимали, что это вполне конкретное утверждение. На такие вещи вообще есть право? — Они слишком много выпили вчера, и не могли добраться до дома, я позволил им остаться. Прости что не пришел вчера. Ты ждал меня? Очень. Так сильно, что даже не знал, как боится теперь спать без него. — Нет, зачем? Код от замка ты знаешь, — Джошуа пожимает плечами, но расслабленным не выглядит. — Ты не должен мне никаких объяснений, — серьёзно говорит он, хоть и чувствует, что стало чуть легче дышать. Однако это не мешает цокнуть языком и добавить. — Разве это важно? Зачем перед ним вообще извиняются? Будто они кто-то друг другу. — Ну вдруг, я однажды захочу, чтобы ты тоже мне что-то объяснил, — произносит небрежно, но в глаза не смотрит. Он это просто так или что? — Очень сомневаюсь, у меня то дома всякие голые мужчины не ночуют, — наверное, если добавить немного иронии будет не так заметно, как пальцы переплетаются между собой. Статус. В каком они, черт возьми, статусе?! Они типа просто заигрывают тут на правах кого? И на чьих правах Джошуа бы поругаться? А из-за какого чувства, принуждающего иметь уже озвученный статус, ругаться больше не хочется. — Ты серьёзно? Даже не знаю это смешно или оскорбительно, — Джонхан смеется и неосознанно притягивает Джошуа в чересчур неловкие объятья. Но когда он это понимает, становится уже поздно. Они стоят слишком близко и не шевелятся. Опустить из-за паники было бы еще страннее. Вот они и продолжают цепляться друг за друга. — Приходи сегодня, — большая ладонь мягко ложится на затылок, чтобы накрыть его почти полностью. — Мне нужно что-нибудь взять с собой? — Джонхан острым подбородком упирается в плечо, а потом и укладывает на него всю голову. — Хочешь куплю тебе что-нибудь? Наверное, у его гостей скоро возникнет вопрос, чего такого тяжелого в том рюкзаке Хансоля, что передать его занимает столько времени. — Ухаживаешь за мной? Продолжай, — последний раз проведя по его волосам пальцами, Джошуа прерывает объятия и чувствует как обмякшее тело на мгновение валится на него следом. Он слышит вздох, когда Джонхан все-таки выравнивается и отшатывается к двери. Теперь если расходится, то только по углам к друг другу. *** В какой-то мере перебирать и тратить действует как терапия. Поход по магазинам как своеобразный способ иметь приятную заземляющую стабильность. Вот видишь, кассовый аппарат на месте, бесполезные одинаковые джинсы, которые никогда ни на кого живого не сядут, тоже на месте. Как бы переплестись с каждым зданием, предметом, всем что точно материально. А эта иллюзия цивилизации была Джошуа очень необходима. И вот он тратит-тратит-тратит… не свое, но на себя. Да и к чему обманываться, себя он тоже оставил на полках тех магазинов в которых терял, и тянул, будто безвкусную уже жвачку, время. А оно всегда такое в ожидании плохих новостей. Предчувствие редко его обманывало. Вот и сейчас оно, усилившееся последние несколько дней, постепенно сбывалось. Началось всё с Вону, который пробивал очередную книгу, что было суждено стать еще одним этажом в башне. Он не улыбался. Ничего нового. Но его взгляд был непривычно бегающим. Перед тем как положить чек в пакет, он заговорил: — Детектив Чхве Сынчоль заходил на днях, — Вону отрешенно смотрит в окно, будто только замечает, что идет снег. — Спрашивал про тебя. Брови Джошуа красноречиво сдвигаются к переносице, — вот уж сюрприз. — Надеюсь, купил мне что-то интересное? — тон его должен намекать, что ничего особенного и оригинального от возможного подарка он не ожидает. — Нет, но спрашивал о том, какие ты читаешь, — Вону пожимает плечами. И как он ими полку рядом только не сбивает. — Я сказал, что ты предпочитаешь не читать, а строить из них. Джошуа усмехается, вспомнив, что как-то раз Вону поинтересовался много ли у него места в библиотеке, тогда он ему рассказал о том, что дома у него нет ни одной книжной полки. Хотя наверное стоило бы купить хотя бы небольшой стеллаж. Вот же, теперь он думает что-то тут обживать, хотя намеренно ничего из этого обещал себе не делать. Но если Джонхан будет заходить чаще, то наверное книги следовало бы убрать — надоело их собирать каждый раз, как Джонхан своими длинными конечностями снова их собьет. — Он зашел только, чтобы спросить про меня? — Да, — а вот теперь Вону все-таки позволяет себе чуть сильнее ухватиться за стойку и неловко облизать губы. — Когда он забирал нас из участка, он называл тебя Джису, ну я еще тогда понял, что у тебя есть корейское имя, подумал оно для своих и… Назвал тебя при нем Джошуа. Я ведь сам печатал для тебя тот подарочный сертификат, там-то все официально, ну, вроде, — он непривычно много говорит. Нехорошо это все и даже Вону это видимо чувствует. Даже он. — Но… он видимо был не в курсе, да? Прости. Однако отчего-то он решил рассказать об этом самому Джошуа. Неужели из чувства благодарности? Наверное, думает, что залез случайно в чужие дела. Но ведь с ним разговаривал полицейский. Хотя они с Джошуа же друзья? Есть надежда, что для него существовует только эта плоскость. — Понятно, — небрежно кивает Джошуа, изображая, что проблем никаких. — А ты сказал ему откуда знаешь? — Да, — неожиданно, но взгляд Вону стал казаться виноватым. Несуразная для него эмоция, как будто он не часто их испытывает в принципе. — Что это был подарок от Джонхана. — Хмурится и робко улыбается, будто боится, что случайно разболтал чужой секрет. Он думает, что он их выдал? Неужели, Вону посчитал, что… да нет, вряд ли. Это всё просто паранойя. Он наверняка просто волнуется что взболтнул лишнего. Точно волосы начали лезть в глаза, Джошуа встряхивает головой. — Он что-нибудь еще спрашивал? Вону кивает. — Про ту драку. Я предположил, что он из-за нее и пришел, может, кто-то из тех, с кем мы дрались, решил заявить на тебя и детектив Чхве пришел меня опросить. Но я сказал, что особо ничего не видел, потому что меня били. Я все-таки твой должник. — А книгу бесплатно так ни разу и не отдал, — игриво надувается Джошуа. И что теперь с этим делать? Черт. Так вот почему детектив Чхве так смотрел на него, когда увидел на пороге Джонхана. Он уже знал про имя и про подарок. Но это ведь ничего такого? Так ведь? *** Черный Ауди несется на всей скорости и, чтобы проехать под мостом, ему нужно меньше доли секунды. Стоит просто вовремя разжать пальцы. Шух. И кирпич разбивает лобовое стекло автомобиля. *** В их ситуации следует садиться на карантин. Переждать что-то, что грядет. Из квартиры можно и нужно не выходить. Но тут даже батарии нет, чтобы к ней себя приковать. Но самая большая проблема, что у Джошуа мысли как верхние ноты парфюма, в комнате надолго не задерживаются. Он бы мог быть уже не тут, разбирая на составляющие свои ощущения, пережитые когда-то и где-то. Но все его ощущения сейчас сосредоточены на теплом худощавом теле в его руках. Джошуа оплетается вокруг Джонхана дикой одеревеневшей лозой и вдыхает уже втершийся в чужую кожу запах собственных духов. Он сменил их совсем недавно. Очистил ассоциации. Теперь бледная кожа пахнет старыми журнальными страницами, с глянцевой печатью и деревянными полками в магазине пластинок или комиксов. Но какие бы сложные композиции на себе не собирал Джошуа, на Джонхане ему нравится даже запах дешевого мыла с яблоком на упаковке. Хотя отдельное удовольствие доставляет заражать собой его быт, оставлять себя в его привычках. Тот не замечает, а палочки деревянные разделяет уже точно таким же жестом. Хуже, он теперь добавляет специи из упаковки лапши не в том порядке, который указан в инструкции. И все из-за Джошуа. Из-за Джошуа он теперь улыбается непринужденно занятый, но все еще доступный весь. — И что ты говоришь, тебе там понравилось? — уточняет Джонхан, будто не он уже некоторое время внимательно слушает о каждой незначительной детали, которую ему упоминают между поцелуями. Они совсем не мешают ему делать пометки в тетради, чье назначение угадывалось по набору японских надписей. — Очень. Там все было, такое, знаешь… — …изысканное? — заканчивает за него Джонхан и хитро щурится, не поднимая глаз от записей. Он уже слышал это слово несколько раз. — Как в фильме? — Да, именно, — Джошуа слегка извивается, чтобы удобнее доставать губами до чужой шеи. — еще там вино было вкусное. Даже не замечает с каким удовольствием делится воспоминаниями, которые думал никогда больше не понадобятся. Пока они так лежат, он поправляет чужие очки, каждый раз когда те сползают с ровного носа. — Голова не болела? — вздыхают ему в макушку. — Голова болит от дешевого вина. Они вроде так друг другу понятны. — Тысяча вон это уже дорогое вино, — у Джонхана скулы уже болят от этих паршивых попыток сдержать улыбку. — Ужас. Джошуа кладет ладонь на щеку и чуть поворачивает к себе лицо Джонхана. Его влажные губы настолько поразительно мягкие на вид, что Джошуа теряет терпение и проходит большим пальцем по нижней, а потом и по верхней губе. Странно понимать что можешь сейчас просто взять человека за подбородок и попросить открыть для себя рот, чтобы впустили. И быть уверенным что тебе не откажут. Не откажут же? Больше нет. И как же нужно узнать почему именно Джошуа. Из всех людей и при всех обстоятельствах. Они это не обсуждают, точно и так все понятно. Но хочется услышать. Больше этого хочется только отвлечь его собой, но он и так весь вовлечен в процесс. Только по тому как неровно он дышит и маниакально проводит пальцем по скрипящей странице становится понятно, что все это время он сосредоточен. На его губы слегка сильнее давят пальцами и те дрожат, сами собой приоткрываются. В глаза он уже не смотрит. Хочет ли Джонхан его всего? По-новому? Управляя? Интересно, он догадывается, что за желание вспыхивает у Джошуа в голове? — Ты сильно занят? — Джошуа убирает руку, чтобы потянуться и клюнуть в уголок рта. После, к губам прикасается уже указательным и средним пальцами, отчего Джонхан тормозит немного. Пальцы Джошуа кажутся ему нежнее его собственных губ. Он хмурится, чтобы не отвести взгляд. — Нет, — выходит уж слишком нетерпеливо, так что он откидывается на постель и хмыкает: — У меня же совсем нет преподавателя, который ждет мое домашнее задание, — он тянется стянуть резинку с волос, но останавливается, когда замечает нотки недовольства этим жестом во взгляде Джошуа. Так что он опускает руки и неловко ерзает. Пухлые губы, от которых не получается оторвать глаз, чуть надуваются. Сползая вниз, Джошуа слегка дергает двумя пальцами за тетрадку в чужих руках и произносит: — Может, я тоже хочу тебя чему-нибудь научить. Сейчас бы кислороду в легких Джонхана кончиться просто от понимания и этого взгляда. Он уже угодил в эти сети, так что все что ему можно, это брыкаться неловко и невротично сминать подушку. — Например, как так много разговаривать и не уставать? У тебя отлично получается, — чем неряшливее он хочет казаться, тем более нервным по итогу выглядит. Будто насильно двигает парализованными конечностями. Глядя на такую реакцию, даже нет уверенности, что смелости хватит проявить хоть какую-то настойчивость. Ведь это больше про “брать” чем про “отдавать”. Достоин ли Джошуа этого? — Так я тебя утомляю? — на него смотрят взглядом «ты серьезно?», но он пожимает плечами. Старается не менять игровых интонаций, однако тушуется и тут же встает с постели. Ему просто нужно было сбежать от собственных идей, пока их не обнаружил Джонхан. Но тот кажется все понял по одним только жестам и потихоньку начинает бегать глазами по комнате. — Ладно, не буду больше ничего рассказывать, — Джошуа тянется, растягивая мышцы рук, но его дергают за то самое предплечье, которое он начал разминать. — А ну вернись, — щурится Джонхан и дергается навстречу, чтобы уже обеими руками завалить Джошуа на постель. Ему не планируют сопротивляться, но он все равно усиливает хватку, точно так сможет меньше волноваться. — Я хочу... — хоть бы получилось притвориться смелым. — научиться. — Разговаривать? — не кривляться у Джошуа не получается. Вот бы еще не было так страшно себя предлагать. Сам же первый полез, теперь остается отшучиваться. Может, еще рано? Может, это слишком и не для него? Даже от представления и предвкушения темнеет в глазах. Еще совсем недавно он не имел права просить у Джонхана даже произнесенную букву, а теперь что изменилось? — Нет, — говорит Джонхан, а затем копируя чужие интонации добавляет: — Ужас. Джошуа смеется и от его смеха начинает коротить от возбуждения. Все кажется проще. Все кажется таким честным и простым. И вот удивительно краткий миг способен заставить думать о себе в разы больше чем длится. Там, где нет влюбленности, на свету обычно тает желание. Тут сейчас все их подробности от начала и до конца как на ладони. Нет полумрака, что мутит сознание. Но есть сильное и пульсирующее в висках «хочу». Все что вижу и чего не вижу. Джонхан знает, что многого не умеет, но разве это важно, когда Джошуа отвечает ему: на странные вопросы; на каждое отправленное сообщение; на глупые выпады, сделанные ради чужой реакции; на провокации ладоней, уже ищущих себе место на узкой талии; на поцелуи, какими бы неловкими они ни были. И кто из них сейчас более податливый? — Очки не снимешь? Джонхан уворачивается от тянущейся к его лицу руки. — Хочу тебя лучше видеть. Во всех подробностях. Джонхан тянется к Джошуа как тянется к нужному слову, что выпало из законченной мысли. Она звучала так складно, но потеряла свою лучшую часть. А теперь ему нужно только задать направления рукам, чтобы вертеть их из положение в положение. Как в тех мелатониновых снах, которые так охота записывать. Джошуа там бы перемещался из предложения в предложение. Цитаты из этого текста теперь можно оставлять пятнами и царапинами на смуглой коже. Она впитывает, будто бумага из невидимые чернила. Все важные пометки проявляют себя только при определенных условиях. Например, красными щекам при нагреве стоит сползти немного вниз и уткнуться носом в живот. Джонхан проводит ладонями по бедрам и Джошуа слегка вздрагивает. Он сам не сразу понимает от чего. — Все в порядке? — глаза на него поднимают взволнованные. — Да, — тут же пробует улыбнуться Джошуа, глядя на мягкие губы, что искривились. — У тебя руки холодные, — он вдыхает поглубже и успокаивается. Надо же было в такой момент вспомнить. — Мне нравится. Ему не то чтобы не верят, но все равно отводят глаза и просят: — Это совсем необязательно, — даже голос становится ниже, насколько ему вообще это позволяет его небольшой диапазон. — Чтобы мне ориентироваться… говори только, когда правда будет нравиться. — Ну, думаю ты поймешь, — в кривой усмешке ломается линия его рта, пока щеки и шея краснеют. — Хочу быть уверен. Только не молчи, — до чего же Джонхан серьезен, это могло бы быть слегка комично, но он проводит рукой выше по смуглому бедру и Джошуа даже посмотреть ему в глаза не может. — Ты говорил, что я слишком громкий, — под конец фразы голос Джошуа слегка дрожит. Неужели он сейчас звучит настолько неуверенно, что это Джонхан пробует его успокоить, поглаживая у кромки белья пальцами и признаваясь вслух: — Да. И мне нравится. Так все же, почему именно Джошуа? Что бы на этот вопрос ответил Джонхан? Что-нибудь дурацкое, наверняка. Вряд ли бы признался, как руки дрожат от желания прикоснуться к чужим реакциям, куда сильнее чем от всякого страха близости. Движения, голос, контрасты, — куда быстрее тела и его прикосновений заставили влюбиться. А это чувство дарует и отнимает терпение. Теперь Джонхану можно с Джошуа все что угодно? Им видимо нравится растягивать удовольствие. Как можно дольше разглядывать, прислушиваться, чтобы проживать в деталях. Потому что наедине друг с другом мир вокруг нормальный. Потому что они обычные. Потому что врать тут не о чем. Нужна максимальная четкость, чтобы всё вокруг продолжало ощущаться реальным. Пусть продолжает гореть не совсем романтичный свет, пусть шумит бытовая техника и где-то там за стенкой соседи. Пусть все что происходит будет происходить в сознании. По-настоящему, каждое прикосновение к голой коже, каждое движение пальцев и скольжение губ по рельефному животу. Джошуа втягивает воздух, когда чувствует, как Джонхан начинает медленно ласкать его ртом через белье. Неумелыми, но осторожными поцелуями он очерчивает контуры чужого возбужденного органа и поглаживает пальцами нежную кожу дрожащих бедер. Джошуа подвывает и смотрит вниз. Его держат под бедра и ему хочется в голос застонать, но стыдно было бы так легко сдаваться, и он прикусывает язык. Джонхан делает с ним то, что делали с ним самим, но с небольшими нюансами в виде наличия тканевой преграды. Он помнит, как его старались поцеловать везде и пробует также. Находит губами головку, но так аккуратно прижимается к ней, что слышит низкое: — Надави чуть сильнее, — шея Джошуа ужасно красная, а лоб немного блестит. Следуя его указанию, Джонхан плотнее сжимает губы вокруг кончика. Он напряженно сдвигает брови и старается контролировать дрожащие пальцы. Проще просто сминать ими бедра. — Подожди, — выдыхает Джошуа и все-таки тянется погладить Джонхана по голове. Еще немного и он бы кончил, еще не успев снять белье. О его член продолжают тереться. Теперь Джонхан упирается подбородком так что в некоторых, особенно чувствительных, местах начинает ощущаться давление. К еще недостаточно затвердевшему члену Джошуа тянется рукой, чтобы нетерпеливо запустить ее под белье и коснуться себя, но Джонхан отдергивает его. Сам стягивает с него боксеры, так крепко ухватившись за резинку на них, что немного царапает ногтями кожу. Потом одними пальцами проводит по стволу, медленно и только слегка надавливает. Он, в отличие от некоторых, видимо никуда не спешит и хочет сделать все сам. — Пожалуйста, — Джошуа сам не уверен чего именно хочет, но все равно просит. Ему страшно и невозможно отвернуться. Точно теплый человек исчезнет, а на месте его прикосновений на коже колоться останется холодный ветер. Тело застыло. Сознание дрожит. У него большое глаза, но сейчас они кажутся Джонхану совсем гигантскими кусочками стекла. Он ими поглощает и отражает. В привидевшимся кошмаре Джошуа тоже гладили колени и ему вроде следует попросить убрать ладони с них, но он говорит: — Можешь подержать так? — у него слегка дрожат руки, но только потому что ему поскорее хочется создать себе новые воспоминания. Брови Джонхана приподнимаются, он наклоняет голову вниз, перехватывает, чтобы удобнее придерживать чужие ноги. Он рассматривает аккуратные впадины на коленках и думает о том, что у него они совсем другие – куда более острые, несуразные и костлявые. Джошуа гладкий и округлый, что внутри, что снаружи. Целует напряженный стояк также, как если бы целовал в щеку. Мягко и задерживаясь губами на коже, пока не услышит одобрительный вздох. А вздыхает Джошуа много и громко, точно стараясь выпустить весь воздух, скопившийся в легких и в них уже не помещающийся. Он чувствует слегка неряшливое движение языком по головке и зажимает себе рот ладонью. Его сводят с ума не столько прикосновения, сколько внимание и старания с которым они были сделаны. Медленно, на кончик члена начинает насаживаться влажный и теплый рот. Совсем не глубоко, но достаточно, чтобы вызвать у Джошуа жар и озноб. Он чувствует себя важным ему. Достойным его любви. Замечая в каком он состоянии, Джонхан издает странный довольный звук и он начинает вибрировать на коже и отдавать по возбужденным нервам. Он проводит языком по каждой венке в поисках приятной пульсации. Хочется изучать Джошуа всего целиком, чтобы продолжить чувствовать это приятное покалывание, когда все больше чужих территорий оказываются захваченными. Делая небольшой перерыв, он переводит дыхание, зависая над направленным в нему в рот членом. Тот влажный в основном сверху из-за естественной смазки, так что Джонхан старается собрать больше вязкой слюны во рту и, медленно разжав губы, пускает ее. Она стекает по головке вниз и Джошуа, глядя на это, чувствует резкую волну еще более сильного возбуждения, его стояк дергается и он уже мало контролирует свое тело. И вот Джонхан пробует взять больше. И чем ниже у него выходит опуститься, тем приятнее и тревожнее становится Джошуа. Ему уже хватает тех ощущения которые есть, чтобы лопнуть в любой момент. — Языком достаточно, — он тянется затянуть резинку, чтобы сползла с чужих волос. — Не нужно так глубоко, тебе может быть больно. — Я хочу попробовать, — словно не замечая неудобства, Джонхан ладонями водит по подрагивающим по бедрам и животу. — Мне и так очень приятно, — говорит Джошуа и решает не давить стон, который вырывается из него следом. Но Джонхан всё равно не слушается и пробует расслабить горло, чтобы суметь взять как можно глубже. Он знает, что полностью у него не получится, но все равно хочет попробовать. Джошуа же делал для него это. И не раз. И вот теперь очень нужно услышать, как ему может быть хорошо. Челюсть немного ноет, но он продолжает скользить ртом по пульсирующему члену. Влажная кожа Джошуа блестит, пока он мелко дергается всем телом и запускает загорелые пальцы в собственные волосы, чтобы убрать их с лица, будто так вместе с челкой распутает и запутавшееся дыхание. Ему то много кислорода, то мало. А задыхаться начинает Джонхан. Он все-таки находит свой предел, но не успевает сделать движение назад во время — автоматически пробует вдохнуть. Джошуа чувствует, как резко сужается чужое горло и его глаза закатываются. Импульсы, бегущие по телу, разбивают текстуры, и в них, похоже, самое время провалиться. Сознание оказывается полностью подавлено эйфорией. Пока сознание скачет, Джонхан начинает кашлять и успевает отпрянуть, продолжая сжимать пальцы, а ему пачкают лицо. Он пытается прикрыть рот, чтобы не пугать даже самого себя громкими звуками и обижаясь на себя за то, что может смазать Джошуа всё впечатление. Поднимает глаза на чужое красное лицо и часто моргает, пытаясь проследить реакцию и забывая о том, что не может дышать. Джошуа сжимает пальцами простыни и часто дышит, на его глазные яблоки начинают приятно давить тяжелые веки. На пару секунд тело принудительно отрубается от основного питания и тяжелеет, позволяя мыслям стать легче с каждым толчком. Однако сквозь рябь высвобожденного напряжения, слышится сдавленный хрип и кашель. Джошуа резко распахивает глаза и пробует подняться на набитых ватой руках. Все еще сотрясаясь после оргазма, он подрывается к Джонхану: — Прости, — у него такая каша из ощущений внутри, что она отражается нервной гримасой на лице. — Черт, — он машинально притягивает его к себе и сгребает в объятия. — Сильно больно? Джонхан не может ничего ему ответить и просто отрицательно качает головой. Дышит он уже тише и не с такими страшными звуками, но его только крепче сжимают руками. Он бы вжимался сам в себя, но это же так же как вжиматься и прятаться в Джошуа. И почему виноват Джонхан, а переживает всегда он? Единственная его вина только в том, что с ним очень сильно хочется быть. Стыдливо зажмуриваясь, Джонхан прижимается губами к крепкому плечу. Его укладывают на постель и за него расправляют напряженные конечности. — Тебе нравится заставлять меня переживать? — даже в такой момент недовольный бубнеж Джошуа вызывает желание его ущипнуть. — Прости, — неопределенным тоном тянет Джонхан. Последнее, чего хочется Джошуа так это чтобы ему было стыдно за себя, но судя по попыткам стать тише воздуха, именно стыд и свою недостаточность он сейчас и переживает. Ему не хотелось доставлять Джошуа проблем, только удовольствие. Но, видимо, зря надеялся, что получится. Совсем не решение и даже не поможет отвлечься, но он прикрывает глаза и тянется рукой к своему ноющему стояку. Он так сдерживался, чтобы обращать внимание только на Джошуа и нигде не ошибиться, что теперь ему даже больно к себе прикасаться. Как хорошо, что вместо своих рук есть руки Джошуа. Они больше, но нежнее. Не свои собственные, но точно знают его лучше. — Не прячь лицо, мне неудобно тебя целовать, — шепчет Джошуа, позволяя вжаться в себя и отдаться ощущениям. В этих руках Джонхану уже так привычно, что можно толкаться в любом темпе, потому что под него подстроятся идеально. Такая мягкая и теплая кожа, что Джонхан сжимает пальцы на плече и выдыхает в мягкие губы. Перед оргазмом он успевает подумать как кончит на смуглые ладони, и тут же скулит. Ощущение влюбленности размера 4XL, так что они помещаются в него вдвоем. Далеко друг от друга деться не получится, но вариантов положений достаточно. — Я… тебе очки запачкал, — хмурится Джошуа и тянется снять их. Ему протягивают валяющуюся футболку, чтобы их протереть, но он фыркает, и от этого глупого звука Джонхана не выдерживает: — Мне мало, — хрипит он и тянет руки, чтобы пока что просто обнять. *** На лице Ким Намджуна можно увидеть мрачные тени делающие мягкие черты резко твердыми. Разрез глаз, который всегда казался острым, почти звериным, становится еще более пугающе нечеловеческим. Все потому что там уже нет ничего, чтобы напоминало осмысленность. Только чувство глубинного страха, что поднимается из глубины, стоит разуму перестать справляться. Разве нормально чувствовать неприятный привкус во рту, произнося слово «ангел»? Интересно, кого увидел Намджун? У всех же есть ассоциации с этим словом? — Почему раньше не рассказал? — Решил лучше после ужина, не хотел портить тебе настроение. Намджун запрокидывает голову и прикрывает глаза. — Неужели до следующего года не доживем? — Может и доживем, совсем немного осталось, — говорит Джошуа, глядя в окно на продолжающийся снегопад. — Что бы ты хотел получить в качестве подарка? — Дожить до старости. — Неплохо, — хмыкает Джошуа. — Так зачем ты привез меня сюда? — Это адрес, который ты просил. Тут жил тот парень, что продавал наркотики. — Намджун наблюдает внимательно за тем как меняется выражение лица Джошуа, будто не он ему только что самые дерьмовые новости сообщал. — Что? Ты же вроде хотел опросить соседей? — Номер его квартиры? — глаза уже автоматически закатывает. — 56. Кивая, Джошуа дает понять, что скоро вернется, и выходит из машины. Здания тут стоят совсем неприглядные. Обыкновенная для местных спальных районов архитектура, обшарпанное все, но Джошуа и сам живет в таком же месте. Тут все квартирки крохотные, но из-за неплохого расположения за них придется отвалить немалую сумму. Он обходит все квартиры на этаже, но открывает ему только низенькая старушка, чья дверь находится в самом конце коридора. Она смотрит на него некоторое время; изучает маленькими, но живыми и суетливыми глазами. Поджатые ее губы чуть расслабляются, когда она, видимо, оценивает парня перед ней как симпатичного. — Здравствуйте, простите за беспокойство, могу ли я спросить у вас о мужчине, который жил в 56 квартире? — А, тот наркоша? Умер он недавно, а тебе чего? Кто ты такой? Джошуа, чтобы соврать, долго не думает. — Я журналист Юн Джонхан, пишу статью о незаконном обороте наркотиков. — О, журналист, неужели, молодой человек, вам интересно о таком писать? — Кто-то же должен освещать преступления, которые происходят, даже если в них не замешаны знаменитости. — Точно-точно. — А в тот день, когда его тело нашли, вы полицию вызвали? — Нет, другая соседка, она заметила, что дверь у него была открыта. — Не заперто? Разве это не странно? — Странно, молодой человек, — она даже чуть двигается к нему навстречу, кивая головой. — Я вот думаю, его кто-то того… убил. У него всегда какие-то гости были. Может, кто-то из его дружков за дозу его и убил. Я даже ночью видела, к нему парень пришел, наркоман, я уверена, к нему другие не ходят… но этот был чуть другой. — Другой? Вы запомнили, как он выглядел? — Конечно! Он такой красивый был, и конечно я запомнила. Как актер или знаменитость какая. Я поэтому и пыталась его хорошенько рассмотреть, ну пока он не видел. С окна высматривала его потом. — Сможете описать? — Ну блондин, волосы длинные, и я подумала, как жаль что такой красивый, а с такими людьми водится. Выглядел он сильно неважно, но все наркоманы так выглядят. Худощавый, бледный… — перечисляет она и щурится, пытаясь что-то еще вспомнить. Портрет перед глазами вырисовывается мгновенно, потому что в голове живут весьма конкретные референсы. И это так выводит Джошуа из себя, что он даже не может сдержать желание немного поморщиться. Со стороны, наверное, кажется что он учуял что-то совсем дурное. — Вы не против дать мне свой номер? — Конечно, — суетится она, пытаясь найти свой телефон, — когда еще я дам номер такому красавчику? — Благодарю, — он кланяется, и с усилием растягивает уголки губ, чтобы выглядеть добрее. Возвращаясь к машине, Джошуа чувствует себя твердым и одновременно очень хрупким. Точно, не то что от слова, от мысли может разбиться. Вата в голове тяжелеет и хочется найти опору, любую, только бы стоять так же ровно. Сложно разыгрывать безучастность на лице, но Джошуа очень старается. Потому что знает, что Намджун обязательно спросит: — Узнал что-нибудь? — Нет, — качает головой Джошуа. — Ничего интересного. Желания трактовали Джошуа амбиции. Заблуждение, в котором он жил, было размером с олимпийский бассейн, когда он думал, что ему и трех планет Земля может не хватить. Но несмотря на это, мечты как таковой у него никогда не было. С ее приходом в человеческом обличье легче не стало. А на горизонте, тем временем, ему виднелись только вопросы и ни одного разумного довода искать на них ответы. Разнести витрину самому? Орудие уже вложили в руки. Осталось замахнуться. Картинка, запахи и ощущения становятся зернистыми. Все мельче и мельче фракция, из которой складываются впечатления. На что может быть способен Юн Джонхан?