The other side of the Sun

Что ты боишься потерять, если ничто в этом мире тебе не принадлежит?

*** Противное-противное жжение. По-другому эту дрянь, нашедшую себе место в районе солнечного сплетения, описать сложно. Она там разлагает спокойствие, ненадолго овладевшее сердцем, и разносит оттуда тревогу по в же всем остальным органам. Будто не успеваешь получить что-то очень желанное, как оно уже выскальзывает из вспотевших ладоней. И чем сильнее волнуешься, тем меньше сцепления чувствуешь даже с землей. Напуганный Джошуа заранее зол, уже скучает, не может наслаждаться тем, что происходит с ним сейчас. А очень хочется забыться и брать. Брать все, что дается. Но почему оно ему вообще достается? У этого есть какой-то умысел? Чьих планов часть — это его небольшое счастье? Джошуа кажется, он нашел дающие опору прутья где-то внутри, но они начинают сковывать его снаружи. Они помогают держаться или впиваются в кожу, стоит только дернуться? Есть мысли, от которых чешется тело и с ними ничего нельзя сделать, только оттянуть поглубже. Начинаешь бояться потерь, которые еще не то что не наступили, их вероятность совсем небольшая. Но так усиленно их опасаешься, что сам увеличиваешь их шансы. Можно ли чего так сильно бояться, что, пытаясь избежать этого, начать сам строить? Это же называют судьбой? Такая это ерунда. Но ерунда таинственная. Джошуа бы хотел потрогать ее руками, чтобы понять, какая эта судьба на ощупь. Может, она гладкая, как горка; может, шероховатая, как сухая кожа на ладонях; может, бархатная, скользкая или липкая, потому что никуда от нее не денешься. Чем она пахнет? Металлическими перилами летом, жвачкой «бабл-гам» забытой в кармане зимней куртки, или выбором, который делать не хочется? Судьба вполне может оказаться кашей из последствий этого самого выбора. Вот так выбираешь в школе варианты ответов, решая дурацкие тесты, а потом в будущем из обведенных букв собираются комбинации слов, кратко описывающие сюжетные повороты, которые тебя ожидают. Надо было учиться лучше. — Ты был отличником? — Что? В школе? Ну, вроде, — пожимает плечами Джонхан пытаясь делать вид, что не хочет этим хвастаться. — Третье место по успеваемости. — Значит, был, — Джошуа хмыкает ему на ухо и прижимается грудью плотнее к костлявой спине. Из нее будто что-то торчит, упираясь ему в солнечное сплетение, и сжимается диафрагма. Но вдруг чуть ослабнет хватка и страхи сбудутся. — Такой заучка в очках, да? Почему ему всегда кажется, что все зависит от него? Ни тогда, ни сейчас у него нет выбора – ему можно только смирятся с цикличностью поворотов сюжета. Сколько ни придумывай разные интерпретации, все ощущается ездой по серпантину. А Джошуа кажется, он был создан для хайвея. — А вот и нет, — недовольно дергается Джонхан, но быстро расслабляется и удобнее устраивается в его объятиях. — Я был очень крутой. И, между прочим, чуть не стал капитаном футбольной команды, а однажды даже подрался с одноклассником. У меня шрам на голове остался, я тогда ударился, потому что упал, — он заносит руку за голову, чтобы указать на свое боевое ранение Джошуа, который слегка отодвигается. — Мило, — длинные пальцы слегка поглаживают шрам, спрятанный за густыми волосами, так, будто он только зажил. Нам было так хорошо. Ко всему прилипает это прошедшее время. Даже если оно здесь и сейчас. — Мило? — опять наигранно возмущается Джонхан. — это было круто… для шестиклассника. — Расскажи еще, — шепчет Джошуа и целует его в затылок. Он пробует быть нежнее. И чем сильнее его самого за плечи кусает страх, тем бережнее его собственные прикосновения. Без резких движений. Какая там инструкция, если наступить на мину? *** В панике он срезал трескающуюся в чешую кожу целыми кусками. Казалось, ошметки ее продолжали кровоточить, даже разбросанными по ванной. На предплечьях нарастала новая плоть, такая же ужасная и отвратительная, как та, что он сдирал. Джошуа прекратил плакать, только когда совсем устал. Жилы болели, пальцы ныли и в какой-то момент уже совсем прекратили шевелиться. В тот день он выяснил, что ни лезвия, ни кислота, ни высокие температуры не избавят его от новой кожи. Ее с гордостью носить не получится. Но он просто не умеет опускать глаза. *** С повисшей головой Джошуа смотрит вниз и никак не может понять, почему видит на ногах кроссовки, но чувствует себя босым. Ему мешают разводы подсохшей грязи, крошки асфальта и стекла с чужих ботинок. К ним не нужно прикасаться, чтобы ерзать от брезгливости. Может, он инфантильно поступает? Это всё Джонхан виноват. Заразный. Хочется броситься на него и от него же спрятаться. Голова медленно пустеет, чему тогда продолжать там болеть? За нее нужно браться, а он вместо этого ищет куда бы эту голову положить: на подушку рядом с Джонханом или на барную стойку - все плаха. Маленькие мурашки-Робеспьеры пробегают от затылка к шее и Джошуа тупо хмыкает. А милая девушка за соседним столиком кричит: — Фаааайтин! Только бы тело не подвело. А вообще плевать, плохо все равно будет потом. — Джису, может еще коктейль? — косится на него Сынчоль. Думал ли он перед тем как обратиться к Джошуа, назвать ли его настоящим именем? Судя по морщинке, образованной между бровей, скорее всего да. — За мой счет. Еще и поит его одними сладенькими коктейлями. — С чего такая щедрость? — спрашивает Джошуа, но щуплому барному показывает жестом, что принял предложение знакомого. В заведение стоит такой полумрак, что висящие в ряд над барной стойкой светильники напоминают лампы в кабинете для допросов из фильмов. Одна из таких расположена точно у них над головами. — Ты просто показался мне грустным, — пожимает плечами полицейский. — А других средств я не знаю. Джошуа грустным? Как же так? Он же так усиленно улыбался, когда встретил его после занятий сегодня. Может проблема в том что страх вгрызается ему в лицо и он не может растянуть уголки губ широко-широко? — Ничего, я просто иногда скучаю по дому, а когда скучаю, выгляжу грустным. По дому ли? Или по скоростной односторонней автостраде и пассажирскому месту, каковой ему ощущалась жизнь дома. Но дом, как и главная дорога, однажды заканчивается перекрестком. Потому что откуда знать что попутчики, к которым привыкаешь, не ошибутся поворотом вместе с тобой? На развязке потоки тоже пересекаются, но не сталкиваются. Даже уступать ничего не нужно. Просто не забывай обращать внимание на знаки. — Если что-то случилось, ты можешь мне все рассказать, мы же друзья, — от сложности гримасы на его лице Сынчоль заискивающе наклоняется к собеседнику. — Я всегда выслушаю тебя. Джошуа с трудом сдерживает желание закатить глаза. На его взгляд, Сынчоль сейчас разыгрывает хорошего полицейского, будучи плохим полицейским. — Спасибо, — он даже наклонятся к нему, чтобы слегка стукнуться плечом об чужое плечо. — Правда, спасибо. — Конечно, без проблем! Так по кому ты там скучаешь? — детектив заговорчески ухмыляется и играет густыми неровными бровями. — Признавайся, у тебя там подружка? — Три. — Чего три? — сначала недоумевает Сынчоль. — Три подружки?! Ты шутишь?! — Нет, я решил переехать, чтобы сбежать от них, потому что они узнали, что я изменяю им друг с другом. — Эй, что за истории? — отмахивается от него детектив. — На такое бы даже Сунен не клюнул. Джошуа пожимает плечами и врет: — Он клюнул. Сынчоль хохочет и пьет-пьет-пьет. Пьет, уверенный, что это ему совсем не помешает искусно выуживать информацию из собеседника. Он много болтает, что-то рассказывает, на что-то жалуется, так, чтобы вынудить пожаловаться ему в ответ. Чтобы его проблемы хотелось нейтрализовать своими, куда более важными, потому что ближе к телу. Но Джошуа не на что жаловаться. Разве что на отсутствие жидкости в стакане, что он и делает. Ему наливают-наливают-наливают. — Тебе вообще нравится в Сеуле? Тут дороги уже, где-то на сантиметров двадцать-тридцать. Ему нравятся холмы и река Хан. Кухня, конечно, не такая разнообразная, но вкусно тут везде. А еще Сеул - это его решение и с его последствиями он просыпается. — Да. Но это не значит, что Сеул его не пугает. Он жадный, озабоченный, требовательный и бессовестный. Верит в силу бирок, раздаривает кумиров нищим и создает идолов для идолов. А еще каждым своим органом правопорядка ненавидит жертв. — Вернуться не думал? Там твоя семья и друзья. Да какого черта его все об этом спрашивают? Может, они так просят или советуют? Хотя больше похоже на то, что прогоняют. — Иногда, но теперь и тут у меня появились друзья, — подмигивает ему Джошуа. — Я всегда успею вернуться. На последнюю реплику Сынчоль молчит и неряшливо чешет нос. — Так, а подружку ты тут нашел? Изящно вытягивать информацию явно не его конек, хотя как разобрать, что конкретно ему нужно. Вдруг совсем неочевидные вещи могут выдать? — Нет, пока, — Джошуа тянется за своим напитком. — А парня? Он замирает, поднеся стакан к губам. Затем улыбается: — Это допрос? — Нет, — тут же отрицательно качает головой Сынчоль. — Я просто пытаюсь поддержать беседу! Ты же из другой культуры, вдруг, если я не спросил бы, решил что я гомофоб, потому что исключаю такую возможность! — Профдеформация, — сам себе кивает Джошуа, и губы смешно поджимает, точно доволен тем сложным словом которое нашел в своем проспиртованном лексиконе. — У тебя все звучит как допрос. — Так кажется потому что я полицейский. Нет, это потому что «все что вы скажете может и будет использовано против вас». Ну и возможно он привык разговаривать с людьми так будто вечно чего-то требует: ответы, документы, права и свободы и далее по списку. Интересно ему в детстве родители все приносили по первому требованию? В принципе, любой разговор это не столько слова, которые произносят люди, сколько действия, направленные на достижение какого-то результата. Даже если мотивация очевидна не сразу, она есть. И она заставляет нас открыть рот, чтобы нести какую-нибудь очередную чушь. — Ты разве на работе сейчас? — хитро косится на него Джошуа. — Нет. Тогда разговаривай со мной как со своим любимым донсэном, я же не преступник какой-то, — он заваливается головой на широкое плечо и для пущего эффекта надувает губы. Сначала Сынчоль напрягается, но видимо заставляет себя расслабиться и даже немного наклоняется навстречу чужому дружескому жесту. Он смотрит и немного завидует: по всей видимости, сам бы хотел повиснуть на ком-нибудь и бухтеть. А ему тут нужно что-то расследовать, кого-то искать и что-то выяснять. Почему Джошуа в этом уверен? Потому что интуиция, это странное нечто собранное из разных ощущений в одно большое и стойкое, сейчас указывает ему. Подсвечивает мелкие детали, будто новые интонации в голосе, интерес в глазах, что отсутствовал раньше и нарочитую расслабленность в квадратных тяжелых движениях. — Мне вызвать тебе такси? — Нет, не нужно, — отрывая голову от чужого плеча, Джошуа отрицательно ей трясет и, глядя на это, детектив морщится, будто у него самого закружилась голова. — Тебя кто-то заберет? — аккуратно уточняет Сынчоль. — Нет. А кто мог бы меня забрать? — спрашивает Джошуа, глядя на него стеклянными глазами напоминающими опустошенные им стаканы. — Да неважно, забей, я просто спросил, — отмахивается полицейский и отворачивается к бару. — Нет, нет, — качает головой Джошуа и поджимает губы. — Скажи, может я кого-то забыл, кому могу позвонить и сесть на шею, кроме Сунена. Я, честно говоря, хочу попасть домой, — он хитро подмигивает Сынчолю. — Ты же вроде хорошо ладишь с профессором из школы? Как его? Ким Намджун, да? Да твою мать. — Да, но не настолько, чтобы просить его меня забрать, — пьяно заливается смехом Джошуа. — Разве? Ты же ходишь с ним выпить или поесть куда-нибудь? А может допрос начался только сейчас? — Хожу, но я думал, что в Корее так принято, нет? — пожимает плечами. — Это, вроде, не значит, что я могу беспокоить его по пустякам. — Мне, кажется, у него бы не возникло проблем приехать, — простодушие у него отыгрывать не получается. — С чего ты это взял? — Думаю, он хороший сонсэнним, — кивает Сынчоль и, к своему несчастью, сильно пьяным, чтобы нести бессмыслицу он не выглядит. — Ерунда какая-то, — саркастично посмеивается Джошуа. — Давай, пока я не решил, что это допрос, ты рассказываешь откуда про него знаешь? — Ну, — детектив постукивает пальцами по барной стойке и слегка переваливается через нее. — Вроде, Джонхан упоминал, что видел вас вместе пару раз, — он строит такую тупую рожу, что Джошуа не понимает что его раздражает сейчас больше, эта насмешка на его лице или сам факт, что он что-то знает о том, с кем он проводит время. И когда и где их встретил Джонхан? И почему они его не встретили? — Могу представить, в каком контексте он это преподнес, — закатывает глаза Джошуа. — Ужасно, когда журналисту не о чем писать, он начинает выдумывать слухи. — С чего ты взял, что он на что-то намекал? — взгляд Джошуа был достаточно красноречив, так что дальше лукавить Сынчоль не стал и сдался. — Ладно, возможно, но я думаю он просто шутил. — Придурок, — говорит Джошуа и облизывает нижнюю губу. «Тебя выводят намеренно!» — Только не подумай, что он гомофоб или что-то такое! — вписывается за своего друга Сынчоль, точно правда боится за его честное имя. — Он просто любит дразнить людей и поддевать их немного. — Не переживай об этом, — отмахивается Джошуа, хотя очень хочет рассмеяться. — Вопрос его толерантности меня мало беспокоит. Ему все о ней и ее проявлениях известно в красках. — Я вот никак не пойму, вы поладили или нет? — бровь Сынчоля изгибается, когда он прищуривается. В пьяную голову Джошуа приходит мысль, что он похож на корейца, и что на кого-то еще он тоже похож. — Когда выясните это, господин детектив, будьте любезны сообщите и мне, — улыбаясь он пару раз легко хлопает полицейского по плечу. Тот улыбается в ответ, но потом строит серьезную мину: — Все узнаете из официального заявления, до этого момента я не могу разглашать детали расследования. Что еще Джонхан упоминает о нем другим людям? Точно не признается в своей… симпатии? Скорее вот так тупо намекнет на его отношения с профессором, но не признается же где ночует. Вроде как Джошуа согласен на такие условия, но почему-то очень жалеет, что рассказывая про него Джонхан никому не скажет «я люблю Джошуа» или пусть скажет «Джису». Но это не важно, когда ни Джошуа, ни Джису этого тоже не услышат. Резко становится душно. Совсем не пьяным румянцем покрывается шея и щеки. Он встряхивает головой и тянется за своим напитком. — А тебя есть кому забрать? — лениво интересуется Джошуа. Ведь проявлять интерес к собеседнику это хороший тон, да? А хорошим сейчас очень хочется быть. — Да, серый Хендай Аванте, — заглядывая в телефон хмыкает Сынчоль. — будет через три минуты. Через две он уже мило прощается с Джошуа, а на выходе, думая, что тот совсем не смотрит, скользит по нему до неприятного серьезным взглядом. Таким, который человек позволяет себе, когда в чем-то уверен. Сам же Джошуа перестает улыбаться, только когда убеждается, что серый Хендай за панорамными окнами бара и правда увозит детектива куда подальше. Прокручивая стакан по барной стойке он медлит, хотя самому бы тоже вызвать такси. Наличие людей, которые могут приехать и забрать тебя откуда угодно, — это привилегия? Если да, то она с чего-то вдруг очень нужна. Он долго смотрит на телефон, потом принимается листать контакты. Когда доходит до нужного, то инстинктивно поджимает губы и слегка хмурится. Блокирует телефон, переворачивая экраном вниз и оглядывается по сторонам, замечая, как пара столиков расходится, а новая компания устремляется к бару. Джошуа встает из-за стойки и, медленно накидывая пальто, выходит из заведения. Снова открывает телефон, чтобы, немного помявшись, переименовать контакт «Журналиста Юн Джонхана» в «Юн Джонхана». Так становится как-то проще нажать на кнопку вызова. Джошуа почему-то, кажется, что ему никто не ответит; что он просто проверит эту свою теорию и вызовет после такси. Однако через пару гудков он слышит немного сонное: — Джису? — Джонхан, забери меня, — голос слегка ниже обычного, возможно, многовато было коктейлей и даже звуки потяжелели. — Что? Забрать? Что случилось? — слышно как Джонхан сразу же подрывается. — Я хочу, чтобы ты забрал меня. У тебя же есть машина, да? Приедь за мной. Видимо от такого напора Джонхан в таком изумлении, что выдает глупое: — Приеду, — потом на фоне слышны звуки возни. Наверное, он ищет одежду. Потом пробует натянуть ее одной рукой, потому что второй прижимает телефон к уху и спрашивает: — У тебя не получилось вызвать такси? — Я не хочу ехать на такси. — Почему? — У меня же есть ты, — пусть и звучит он насмешливо, но только потому что иначе произнести эти слова вслух не вышло бы. Не дожидаясь ответа он добавляет: — Забери меня отсюда. — Где ты? — видимо, Джонхан до этого убрал телефон от лица, потому что звук меняется, будто стереоэффект наложили. Можно почувствовать пространство вокруг него, но не себя самого там где стоишь. — Я… — Джошуа оглядывается, понимая что почему-то не может сразу сообразить куда территориально привел его Сынчоль, — я не знаю, я скину тебе адрес, сейчас, — он убирает телефон от лица и достаточно резво для пьяного человека находит как ему скинуть свою геолокацию. Потом снова прижимает телефон к уху. — Через сколько ты приедешь? Я не хочу замерзнуть. Вот уж что ему точно не страшно. — Ты на улице? Зайди пока внутрь, я скоро приеду. Но Джонхан то ли забывает, то ли подыгрывает. — Ну, через сколько? — завывает Джошуа в телефон. — Минут двадцать потерпишь? — А где ты? — У тебя. Джошуа ненадолго замолкает, а потом бубнит в трубку: — Ты соврал, — он хоть и пьян, но точно уверен что слышит смешок на другом конце провода. — От меня до сюда минимум полчаса! — Я сейчас передумаю за тобой приезжать, — угрожает Джонхан, но интонация у него мягкая и даже игривая. — Знаешь, я почти уснул. — Забери меня! Я хочу домой! — Выхожу я, уже выхожу, — пока он это говорит, на фоне слышится хлопок двери. — Ты зашел внутрь? Зайди куда-нибудь и не мерзни. Джошуа обязательно зайдет, но не без сожаления отметит про себя, что хотел бы, чтобы Джонхан рассказывал другим о том, что боится, что Джошуа замерзнет. *** Иногда у Джошуа совсем не получалось плакать, хотя по всем ощущениям, именно это с ним и должно было происходить. Но почему-то слезы никак не текли, и ему даже казалось, что их все в нем высушило солнце. Так долго он на него смотрел. Он знал, что они не кончались. У него просто не выходило, когда это было нужно и могло бы помочь. Плакать получалось только так и тогда, когда делалось хуже. Спать выходило плохо. Не спать выходило еще хуже. Глупо жалеть о том, что сделал для себя. И именно поэтому не жалеть не получается. Как и продолжать делать все только для себя. *** Они снова в этой машине. Интересно, каково Джонхану каждый день на ней куда-то ездить, когда сам Джошуа не может отделаться от навязчивых воспоминаний? Их провоцируют звуки, тактильные ощущения и запах салона. Такой большой металлический понятой, который не даст забыть ни одной детали их близости. Для него одного эта машина что-то значит? Только его она провоцирует на кучу вопросов, от которых пухнет пьяная голова? Это могла быть не просто машина, в которой они были вместе, это могла быть машина его Джонхана. Почти его собственная. Как и весь Джонхан. Со всеми привилегиями этого обладания. Так какая там инструкция, если наступил на мину? Пункт первый: Предаться утешительной беспечности, и все для того, чтобы успеть смоделировать жизнь, которая могла бы у тебя быть, если бы ты не подорвался. Ну замечательно же звучит! Губы Джошуа плотно сжаты и выпирают немного сильнее обычного, а от его прищура Джонхану становится неловко. Может что-то испортило ему настроение, поэтому он выглядит недовольным и чем-то ужасно озабоченным? Вдруг, произошло что-то сильно хуже обычного? Хотя, если задуматься, когда они не вместе, запертые в своем пузыре, то все привычно катится к черту. Даже новости читать не нужно, чтобы чувствовать это общее уныние. — Что-то случилось? — будничным тоном пытается спросить Джонхан, чтобы не звучать неуместно взволнованным. Он перечитывал одну из своих старых статей, когда Джошуа позвонил, практически уснул. Вряд ли сам мог предположить, что способен так быстро выбраться из постели и собраться. И все чтобы на него смотрели с укоризной теперь. Но долго на тихое осуждение Джошуа не хватает, он выразительно ведет плечами и говорит: — Да, — чересчур спокойно отвечает он, а значит скорее всего ни черта он не спокоен. — Ты меня никуда не зовешь. — В смысле, куда не зову? — искреннее недоумение на лице Джонхана выглядит непривычно. Ему даже идет этот растерянный вид. — Вот ты даже не понимаешь о чем я, — Джошуа картино отворачивается к окну и вздыхает. — Потому что тебе это в голову не приходило, да? — тон у него странный, точно он озвучивает очевидную причину падения акций компании, но уже свыкся с мыслью о ожидаемой рецессии. — Я устал есть рамен, давай заедем куда-нибудь. — Ты же домой хотел, — от пространных претензий и такой резкой смены темы Джонхан немного теряется. — А теперь я хочу в итальянский ресторан, — а вот сейчас в голосе Джошуа начинают проскакивать истеричные нотки, которые до этого он видимо сдерживал. — Они закрыты, — хмурится Джонхан, потому что не может вспомнить ни одного приличного заведения открытого в такое время. — Хорошие рестораны сейчас закрыты. — Тогда отвези меня туда завтра, — Джошуа пожимает плечами и кидает такой взгляд на Джонхана, что никак как словом «строптивый» этого наглеца разбудившего его ночью и назвать нельзя. Сидит тут на пассажирском, хлопает ресницами, смотрит наглыми и блестящими от алкоголя глазами и требует. Чего-то требует от Джонхана. И когда до того доходит, он не может скрыть удивление: — Ты… ты на свидание хочешь? — Нет, ты же меня не зовешь! — это Джошуа произносит почти радостно оттого что его намеки наконец-то поняли. Неужели. — Но ты хочешь? — Уже сомневаюсь. Как представлю, что мы сидим в парке, на клетчатом пледе, с корзинкой… ты бы кормил меня клубникой? — сложно понять, издевается он или реально мечтательно вздыхает. — Я бы, наверное, уснул у тебя на коленях. Или может пошли бы в кино, как положено взяли бы билеты на последний ряд, чтобы целоваться. Так же влюбленные школьники делают? Пальцы, которые держат руль, сжимаются сильнее. Джонхан сам себе кажется рассеянным, а все из-за пары картинок, что нежно, даже любя Джошуа ему нарисовал. Над ним издеваются тем, что кажется совсем не издеваются. — Тут в Корее же фото-будки популярное развлечение у парочек, верно? Они делают фото на свиданиях, а потом выставляют в интернет, но мы бы не выставили, только повесили бы на холодильнике, да? Мы же не как все? «Не как все» — мозг цепляется за эту мысль и Джонхан отвлекается от дороги на Джошуа, потом снова пробует сконцентрироваться и отворачивает голову. И все равно снова к нему поворачивается. — За дорогой следи, — цокают на него. — Ты такой капризный, когда пьяный. — Еще не капризный. — Еще нет? — Нет, — огрызается Джошуа и в его случае «огрызается» значит маякует Джонхану, что от него в прямой смысле что-нибудь отгрызут, если продолжить. Милая эмоция, настолько что хочется ее растянуть и обмотать ею себя. Она греет Джонхана, вместо печки, которую он забыл включить. — Если ты голодный, то мы можем заехать в круглосуточный. — Не хочу. — Хочешь, тогда попробуем найти что сейчас работает? Или заставим Сунена открыть для нас свой ресторан, — в шутку предлагает Джонхан, хотя не уверен, что его сейчас не заставили бы этот план реализовывать. Джошуа зябко ерзает, тянется включить обогрев и говорит: — В ресторан я тоже уже не хочу. Поехали домой. — Но дома только я и рамен. — Ладно, — судя по голосу, теплый ветерок подувший из печки, заставляет его немного оттаять. — Только варить его будешь ты. Вроде больше не дуется, но то как задействуется его мимика, все еще напоминает о характере и желании его показать. — Дай руку, — просит Джонхан, глядя на дорогу и протягивая к нему ладонь. Джошуа аккуратно кладет свою большую ладонь поверх чужой и шумно выдыхает, когда, переплетая пальцы, Джонхан улыбается. Потом подносит их сцепленные в замок руки к губам и целует тыльную сторону смуглой ладони. Неловкий жест, но он стоит того, ведь теперь Джошуа для него весь как на ладони смущенный и довольный. Может быть, даже поцеловал бы Джонхана, если бы тот не сидел бы за рулем. Хотя, судя по запоздалой реакции на светофоры, они уже ненадежные участники дорожно транспортных отношений. И все-таки есть вопрос, который Джошуа ужасно волнует. — Мне интересно, ты избавишься от этой машины, если со мной что-нибудь случится? — он сжимает сцепленные пальцы, но потом и вовсе отпускает чужую руку. Наверное, чтобы было проще представить, каково бы это было. — Нет. — Почему нет? Она уже хранит воспоминания. Я бы не смог в нее больше сесть, если бы ты не сидел рядом. — Логично, — от паники его улыбка выглядит глуповатой. Джонхан знает что его красных ушей не разглядеть, но чувствует их жар. А еще он не успевает среагировать и пропускает нужный поворот, только дергается слегка, чтобы уж совсем себя не выдать. Надо же было так растеряться. — Ты понял о чем я. — С тобой ничего не случится. Не может. Не должно. Не посмеет случиться. — Скажи это. — М? — Скажи, что волнуешься за меня. — Я же приехал тебя забрать, — наигранно дуться начинает уже Джонхан. За что с ним так? — Ну вдруг ты приехал меня забрать, потому что рассчитывал сегодня на что-то? — пожимая плечами, говорит Джошуа и скучающим взглядом разглядывает горящие вывески за окном. — Только поэтому? — выкручивая руль, Джонхан хмурится на услышанное; его глаза бегают в поиске какого-то дорожного знака. — Чтобы переспать с тобой? Думаешь, мне только это от тебя нужно? Джошуа замечает, что они въезжают на большую парковку перед круглосуточным. — Откуда мне знать? Ты не упоминал, что нужно что-то еще, — он говорит и внимательно наблюдает за реакцией Джонхана, у которого не получается спокойно парковаться. Его движения становятся куда менее плавными и четкими. — Люди, которым друг от друга нужен только секс, не тратят время на действия, которые не ведут напрямую к оргазму, — он замечает, как неприятно бьется чужая рука об ручник перед тем как его дернуть. — Я имею в виду, что, чтобы его получить, необязательно держаться за руки. — Джошуа бросает демонстративный взгляд на витрину круглосуточного. — Зачем мы сюда приехали? — Ты есть хотел, а я вспомнил, что дома у тебя всёза кончилось. Вместо того, чтобы спорить, Джонхан продолжает делать. Просто собирает из всяких мелочей для Джошуа нужный ему ответ. Такой нужный, что вздрагивает, когда Джошуа тянется, чтобы обеими руками обхватить его худые плечи. Обнять, прижаться и просто замереть. Несмотря на неудобную позу и разделяющий их ручник, Джонхан тоже обнимает в ответ. Они сидят так какое-то время, совсем неподвижно, пока Джошуа не обдает дыханием замерзшее ухо. — Я про это. То что я делаю сейчас, нам делать совсем не обязательно. Ему приходится немного отстраниться, чтобы положить ладонь на чужую шею и развернуть к себе. Все для того чтобы было удобнее поцеловать. Но Джонхан чувствует от него сладкий запах выпитых коктейлей, отодвигается и спрашивает: — А это? Целовать тоже не обязательно? Как ты там говорил, «они нам не нужны?». И много во мне такого? Необязательного? Я тебе вообще весь нужен или только какая-то часть? — уголки его губ опускаются, когда он затихает. Забавно. Пил тут Джошуа, а язык это развязывает ему. Как предложить больше, если он не уверен что и это примут? — А ты разве у меня не весь? — будто этот вопрос тревожит Джошуа куда сильнее, чем должен сейчас. Джонхан явно начинает нервничать из-за каждого слова, которые сейчас нужно подобрать так, чтобы было понятно, что его беспокоит, но и не провалиться сквозь землю. — Я не знаю, — тонкие пальцы слабо сжимают руль. — Во мне столько неправильного… Странный испуг овладевает Джошуа. Он резко дергает головой и отворачивается. Его пугает формулировка, но выглядит он от этого так как будто злится. Возможно, так и есть, потому что признать, что в Джонхане есть что-то неправильное, значит признать свою беспомощность сейчас. — В тебе такого нет… Однако его внешняя реакция только раззадоривает обиду в Джонхане. — Нет? Хочешь сказать, что тебе меня достаточно? — то, что в нем болит, теперь красочно играет его онемевшей от переизбытка чувств мимикой. — Тогда я не понимаю, — его взгляд соскальзывает вниз вместе с тональностью голоса. Тише он не становится, но слова точно с трудом проходят по горлу. — Почему мы вроде занимаемся сексом, но ты будто не доверяешь мне. Ты всегда останавливаешься, даже если я прошу, но я же не стеклянный. Если бы ты хотел… — ему не удается произвести «меня». — разве ты бы останавливался, когда я тебе разрешаю? — Джонхан совсем отворачивается и упирается взглядом в приборную панель. Он хотел бы объяснить подробнее свою давно зреющую обиду, но язык не поворачивается на формулировки, и так сказал слишком много. — И я подумал, может, ты не можешь довериться мне, потому что у меня так многое не получается? — влажные пальцы сжимают и разжимают на руль, точно так есть возможность их согреть. — Да, я много чего не умею, но… Если мы только спим вместе, то ты может вообще уже хочешь кого-то… другого? — он произносит эти слова и чувствует, что ими сам себе наступает на горло. — Если тебе нужен секс, почему я, ведь я даже не могу тебя удовлет… — Заткнись, — Джошуа резко его обрывает. Дергает за ручку. Раздается режущий слух: тах. Он выходит из машины, громко хлопнув дверью. Его до магазина провожают не мигающим взглядом. Даже пошевелиться страшно. Джонхан отмирает медленно: то губы зажевывает, то зубы сжимает, а потом и вовсе от досады бьется лбом об руль. И зачем он вообще ввязался в разговор с пьяным человеком? И оправданий-то нет, кроме того, что показалось, что так может быть легче. Еще и в таком глупом положении остался, вроде правду сказал, но она же совсем не в его пользу;выдал все на одном дыхании и остался сидеть теперь в одиночестве. Сам виноват. Джонхан еще пару раз бьется головой об руль. Повелся на капризного красивого парня, хотя знает, что от его ухаживаний цветы вянут. Еще и поверил, что может разговаривать с ним серьезно. Он откидывается головой назад и прикрывает глаза. Надо теперь дождаться пока Джошуа вернется и просто уже отвезти его домой. И поехать потом к себе, чтобы не умереть от стыда. Он опять бьется об руль. Потом трет ушибленное место и надеется что там не будет дурацкого пятна. Он что, школьник? Почему это вообще с ним происходит? Еще никогда так сильно не хотелось прикусить себе язык. Джонхан вроде наблюдает за тем, как Джошуа через пару минут возвращается, но все равно вздрагивает, когда слышит щелчок дверного замка. В чужих руках он никаких пакетов не замечает, но заговорит и спросить что-то об этом не решается. — Тут автомойка есть, давай заедем, — бубнит Джошуа, пристегиваясь и не поднимая на него глаза. — У тебя машина грязная. — Хорошо, — вполголоса соглашается Джонхан и переключает с паркинга на драйв с характерным щелчком коробки. И звук этот заставляет его пассажира тихо выдохнуть. Наверное, даже хорошо, что Джошуа ничего не говорит. Разве от этого не должно быть сейчас легче? А вот нет. Нихрена от этого не легче. Автоматическая автомойка находится почти на той же парковке; в той части, что дальше от выезда на главную дорогу. Подъезжая к одному из боксов, Джонхан останавливает машину у закрытого шлагбаума. Он уже опускает окно, но слышит возню Джошуа, который отстегивается и выходит из машины. — Да я бы достал… — вяло возникает Джонхан, глядя как Джошуа обходит машину, чтобы подойти к терминалу и выбрать режим и способ оплаты. Прикладывает к нему собственную карту. Сверху загорается зеленый сигнал, шлагбаум поднимается. Ждущему пока он сядет обратно в машину Джонхану Джошуа только кивает внутрь бокса и говорит: — Заезжай. Сейчас даже спорить не хочется. Он что, хочет после произошедшего оставить Джонхана один на один с самим собой в закрытой машине еще на пятнадцать минут? Окно поднимается, автомобиль трогается и медленно въезжает, останавливаясь строго по отметкам, внутрь заходит и Джошуа. Освещение в этой коробке интенсивное, но от него не болят глаза. Непривычно, но все вокруг кажется таким четким и потому приятным. Звук предупреждает, что скоро начнется запуск программы «Интенсивной» мойки. Открывая водительскую дверь, Джошуа просит: — Выходи. Тупо таращимуся на него Джонхану в нос бьет запах моющей химии и влажности. — Но сейчас же начнется… — Поэтому поторопись, — Джошуа вытягивает его из автомобиля, крепко сжимая за локоть. За него же тащит, когда, захлопнув водительскую дверь, толкает к задней пассажирской. Он, не рассчитывая силу, запихивает неловко бьющегося об пороги Джонхана на задние сидения и бросает нетерпеливое: — Двигайся, — сам заползает следом, почти верхом, и со всем своим пьяным изяществом изворачивается, чтобы быстрее захлопнуть за собой дверь. Свет ламп еще бьет в окна, так что Джонхан видит каждое его движение и осознает происходящее настолько ясно, что чувствует скачек давления. Снова звучит сигнал. Неуклюже, незнакомо, неаккуратно дергая за рукава, Джошуа скидывает с себя пальто. Звуки снаружи меняются, машина немного вибрирует от воздействия извне. Ее начинает заливать крупной пеной и она, розовая, стекает по стеклам, точно накладывая фильтр. Освещение становится до неприличного интимным, или может все дело в том, как они смотрят друг на друга? Будто ожидают столкновения с чем-то на большой скорости. — Думаешь, я тебя не хочу? — шипит Джошуа в новом приступе накатывающей злобы. Он пробует заглушить ее действиями, но из-за них только распаляется сильнее. Большими ладонями тянется распахнуть чужую одежду. Под ней сжимает худую талию пальцами, и как бы он ни старался не сорваться, все равно рискует передавить. Каждое его прикосновение отчаянно до синяков на бледной коже. — Ты правда не понимаешь почему я терплю? — ему страшно, ведь отпусти он себя по-настоящему, то его проявления любви будут неизбежно сопровождаются чужой болью. Он так сильно злится сейчас именно потому что очень сильно влюблен? — Ты думаешь, я не делаю этого потому что я не хочу? — всегда прохладные пальцы Джонхана сжимают кожаную обивку салона до скрипа. На этот звук Джошуа сразу же обращает внимание. Чужая робость будто красная тряпка. Он хватается за тонкое запястье и сжимает. — Я не делаю этого, потому что я могу случайно… Он давит, кажется совсем не сильно, всего-то большим пальцем на тыльную сторону чужой ладони, но от неожиданности Джонхан болезненно вскрикивает. Его тут же отпускают. Стыд и вина шипят капиллярами в белках глаз. Джошуа правда не хотел заламывать ему запястье, только сжать сильнее руку. У него в глазах столько отвращения к самому себе, но оттого он только больше злится. Резко дергает за грудки, отчего они сталкиваются губами. Хаотичные движения рук встают на паузу. От такого напора Джонхан находит себя совсем беззащитным, потому что давно отвык быть грубее в близости с Джошуа. Но и не может вспомнить, чтобы его прежде целовали с таким остервенением. Чтобы, оттягивая за волосы, так небрежно сжимали в них пальцы. Может розовый фильтр наложили и на сами ощущения чужих губ? Движения Джошуа – всплески всех разом эмоций. Он то давит, то прикусывает, то зависает, то срывается снова. И на все это ему отвечают робко и мягко. Его сейчас трудно узнать. — Я не хочу быть таким, — он кладет ладонь на ширинку и с ощутимым усилием давит, наслаждаясь долгим и протяжным стоном, который вызвал. — С тобой я хочу быть нежнее, — Потом расстегивает замок и сразу забирается пальцами за кромку белья. Он прислушивается к каждому вздоху, что слетает с целующих его лицо губ. Ему не просто хочется Джонхана. Он ему нужен. И каждый оттенок удовольствия, который будет проявляться, неважно, звуком, эмоцией на лице или инстинктивным жестом. Как в нем чего-то может быть недостаточно? — Мне с тобой все нужно, — Джошуа бодается лбом в чужой лоб, — все обязательно. Я чувствую что это правильно, когда тебе хорошо. Потому что в такие моменты я вижу тебя по-человечески уязвимым и нуждающимся. Как нуждаются только люди, которые в чем-то от кого-то зависят. В ушах стоит треск кожи и глухие удары о сидения. Он тянется к упавшему на пол пальто, чтобы достать что-то из кармана. Подглядеть Джонхан не успевает, потому что его прижимают обратно к сидениям и снова тянутся к губам. Позже сильные руки пропадают и тогда Джонхан сам придерживает нежное лицо руками, ему кажется что Джошуа целует его почти на весу. Если бы он знал, как дрожат чужие колени, то только бы убедился в своих ощущениях. А они неожиданно открываются по-новому. Запах становится слаще. Заметно слаще. Он такой знакомый, но вылетел из головы. И если бы только Джонхану удалось чуть-чуть на нем сосредоточиться… но он чувствует влажное и уверенное прикосновение и широко распахивает глаза. — Не холодно? — Шепчет ему на ухо Джошуа, обхватывая его член. Его пальцы проскальзывают по нему вниз, точно случайно. — Я не успел согреть в кармане. — У тебя руки теплые, — Джонхан постанывает, а его брови дрожат. Ему приятно, но он почему-то хмурится. Джошуа целует его в щеку, потом спускается губами по подбородку к шее. В запертом пространстве, с ним наедине, все кажется проживается в нескольких измерениях одновременно. Звуки необычно объемные, картинка четкая, а ощущения сильные. Пена такая розовая-розовая. И стекает так медленно-медленно. А времени ужасно мало. Оно им оголяет нервы. — Больше не сомневайся, — шепотом произносит Джошуа. Его предплечье сжимают, сообщая так о том, что все слышат, несмотря на ощущения и шум снаружи. — Как я могу хотеть кого-то другого, когда мне можно тебя? — Одной рукой он нервно сжимает чужое плечо, но той, что ласкает, движется аккуратно. — Я хочу держать тебя за руку, хочу прижимать к себе, не только занимаясь любовью… А в висках Джонхана теперь пульсирует: Любовью-любовью-любовью… — Шуа, — но его вздоха почти не слышно. — Скажи еще раз, — почти жалобно просит Джошуа, повторяя их первую ночь. — Мне правда нравится, когда ты зовешь меня так. — Д-шуа, — у Джонхана на языке звуки запутывается. Вода бьет по стеклу и оно мелко вибрирует. — Я хочу не только тебя возбуждать, я хочу все остальное с тобой тоже делать, — Джошуа то окольцовывает возбуждение почти целиком, то неторопливо гладит по всей длине, позже его ладонь забирается глубже и сжимает напряженные мешочки. Он для него не просто пит-стоп или попутчик. Он его личный хайвей, со всеми развязками, узлами и съездами. Когда ему приходится убрать руки, он замечает что все чужое тело напрягается будто его резко обесточили; слышит глубокий вдох и снова протягивает к нему руки, но уже кладет их на бедра, чтобы нетерпеливо спустить джинсы с бельем почти до конца. Раздвигает для себя ноги и торопливо выдавливает себе на ладони еще смазки. Времени сильно размазывать и согревать ее у него нет, так что он почти сразу обхватывает одной рукой крепкий стояк, а пальцами второй проводит между ягодиц. — Я всегда хочу в тебя, но я боюсь тебя сломать. — Я справлюсь, — весь дрожит, но пробует усмехнуться Джонхан, пытаясь не показать, что от таких слов Джошуа его коротит больше, чем от самых интимных прикосновений. Его губы кажется тоже дрожат, и Джошуа прижимается к ним своими, чтобы попробовать успокоить. Он позволяет Джонхану вести в поцелуе, аккуратно входя в него. Терпимо-терпимо-терпимо. С каким бы интимными надрывом не звучали стоны Джонхана, в них Джошуа возбуждает понимать свою причастность к его удовольствию. С ним Джонхану точно нравится, с ним ему комфортно настолько, что хорошо до неконтролируемых вдохов и выдохов. Капли пенной воды стекают по стеклу снаружи, но их холодок чувствуется кожей. В ворохе одежды тонкое тело мелко вздрагивает. — А ты сможешь кончить от одних моих пальцев? — горячий шёпот подполяет Джонхану кончики ушей. Такая необходимая тесная хватка на его члене неожиданно ослабевает. — Давай попробуем в следующий раз? — и снова сладкое давление возвращается. — Тебе тоже нужно, — Джонхан хочет к нему прикоснуться, но не может толком пошевелиться в своем скованном положении. Джошуа целует вспотевшую шею, толкается пальцами, но не до упора, и меняет ритм. Его кисть движется все быстрее. По стеклам стекает уже не пена, а вода. — Мне нужно только, чтобы ты успел кончить, — ему очень хочется убрать налипшие на лоб и виски пряди, но он может только прижаться к ним губами. — Об остальном позаботимся дома. — Дома… — повторяет за ним Джонхан и закидывает голову назад. Он хватается за спинку переднего кресла и сжимает с такой силой, что там возможно останется вмятина. В главном сейчас узле тела происходит столкновение, за которым как по цепочке его вибрация тянется по всем органам. Катарсис такой шумный, что ничего не слышно; из-за него движение встает, а покой разгоняется. Обмякший, резко затихший и с прижатым к заляпанному животу членом, Джонхан должен бы выглядеть неприлично. Но его уехавший взгляд и дрожащие уголки губ делают его скорее неприлично милым. С головки все еще стекает вязкая жидкость, что продолжает пачкать кожу. Она даже как-то слишком правильно блестит, настолько, что Джошуа не может удержаться и собирает ее пальцами. Только в тот момент, когда он понимает что подносит их ко рту, он заглядывает чужие в глаза. Джошуа облизывает пальцы, а Джонхан переживет вторую перегрузку системы. Ему сложно в полной мере понять, что с ним только что сделали этим жестом. Выходит, он кому-то принадлежит? Или кто-то принадлежит ему? Вполне конкретный Джошуа. Который сползает с него и дрожащими руками пробует одеть и привести в порядок. Он поправляет Джонхану волосы, гладит по горячей щеке и надувает губы. Теперь уже кажется просто так. Раздается сигнал. *** Ему плохо дается понимать людей, но сейчас он чувствует чужое беспокойство наверняка. Это связь, что он протянул между ними, вибрирует даже на расстоянии. Сколько бы их не разделяло. Кто или что. Он хочет, чтобы эмоции у них были одни на двоих. Если кто-то расстроит одного, второй этого кого-то найдет. Угрозы у них будут общие. Жизнь целая только разделенная друг с другом. Ему кажется раз он чувствует все это, значит с ним поделились. Подали ему сигнал. *** Солнце засучило рукава. Оно будет резать. Если бы Джонхан вернул Джошуа все подаренные ему поцелуи, стало бы легче? Если бы ни одного из них не случилось? Утром и вечером. До завтрака и после ужина. Их уже было столько, что если они были в долг, то давались бы под ужасно высокие проценты. Вложением в будущее разбитое сердце. Рано об этом думать или уже поздно? Он не успел открыть глаза, а мысли уже раскалывают ему голову. Хотя может не стоило столько пить вчера? — Ты ещё тут? — сонный Джошуа звучит так, словно у него еле прорезался голос. Его легкие будто пересохли и их хруст слышится даже в дыхании. Джонхан не отвечает. Но Джошуа знает, что он не спит. Понял это по спокойному, размеренному дыханию, тогда как ночью он слышал только беспокойные и тяжёлые вдохи и выдохи, — точно в какой-то момент он задыхаться начнет. Перед глазами возникает картинка прошедшей ночи: его длинная венозная ладонь ложится поперек изящной дрожащей шеи. — У меня выходной, — Джонхан даже не поворачивается, только подгибает под себя руку, чтобы принять более удобное положение. На его спине россыпь красных и синих пятен, а под одеяло уходят пересекающие их линии. Джошуа почему-то уверен, что если приложит к ним пальцы, то вспомнит движение, которым их оставил. Уголки губ тянутся вниз и если бы Джонхан обернулся, то увидел бы его скорбное выражение лица. — Я планирую спать до обеда. Протягивая руку к вороху одежды на полу, Джошуа подбирает первый попавшийся телефон и, щурясь, вглядывается в экран и сообщает: — Уже час дня. С экрана на него смотрят чужие родители и сестра. И почему-то кажется, что они его за что-то осуждают. — Тогда до вечера, — Джонхан не просто вставать не хочет, он, кажется, лишнее движение боится совершить, и это настораживает. Потому что о нем как обещали заботились дома. Откуда-то же у него эти синяки на плечах и запястьях. Всего-то детали, но из них собираются раздробленные воспоминания о их ночи. С трудом поднимаясь с постели, Джошуа мельком оглядывает разбросанные вещи вокруг и хмурится на беспорядок, который они навели. Смотрит и слышит… …треск ткани, когда стягивая одежду с хрупких плеч, сжимал футболку точно она раздражающая обертка. Пересохшее горло напоминает о себе неприятным ощущениям на языке. Пить хочется еще сильнее и Джошуа босыми ногами шагает к холодильнику, чтобы достать бутылку воды. — Пить хочешь? — спрашивает он, оборачиваясь к Джонхану. — Неа, — доносится ленивое бухтение. Внимательно глядя на него, Джошуа делает несколько жадных глотков. Его сводят с ума мелочи. Насколько же устало и болезненно выглядит Джонхан сейчас. Глядя на него, перестаешь замечать собственное истощение и головную боль. Его растрепанные по подушке вихри ужасно спутаны и почти стоят колтунами. А все оттого как его оттягивали за волосы, как путались в них пальцами, пока держали за голову и толкались глубже в теплый и влажный рот. — У тебя что-нибудь болит? — аккуратно спрашивает Джошуа, откладывая бутылку на кухонный стол. Ведь если Джонхан передумает, то лучше пусть пьет теплую. — Нет, — все так же бурчит в подушку. Неохотно он приподнимается с матраса, чтобы потянуться за валяющимисяя рядом джинсами. Там в кармане находит бумажник. Не глядя, он швыряет предмет Джошуа, который ловит его одной рукой. На это, судя по вялой координации, уходит его последняя ловкость. Сначала в недоумение он смотрит на чужой кошелек, а позже и на его валяющегося с вытянутой рукой хозяина. У Джонхана на предплечье следы от его зубов. Он зажимал рот, прикусив кожу, чтобы не стонать (от боли?). Джошуа помнит что входил в него. И не один раз. Но только пальцами. Но не помнит, сдерживался ли он так как это было нужно Руки дрожат уже в настоящем. — Ты можешь сходить нам за кофе? А то я не стану пить твою дурацкую растворимую ерунду. Джошуа недовольно поджимает губы, и ведет языком по зубам, — неужели Джонхан лазил по шкафам пока он спал? Конечно, он же тут практически всегда. С чего бы этому быть чем-то странным? Он же сам его для себя требует, боясь не успеть прожить их вместе. Он будто сейчас в нескольких местах одновременно. Ругается с Джонханом в машине, неуклюже любит его дома, оставляя раны и синяки, брошен или обманут им завтра. — Ещё не везде успел инспекцию провести? Черт, да если не видел своими глазами чужой вины, тогда можно же не верить? Разве нет? Но Джошуа же верующий. У него уже в базовых настройках прописано - аргументы складываются из ощущений и предчувствия, не из фактов и логических доводов. Но факты и доводы тоже на стороне ощущений. — Я хотел пить, а ты всю посуду спрятал, — долго серьезным тоном разговаривать у Джонхана не получатся и в конце он уже практически ноет. А в ушах стоит его вскрик. Вспышка воспоминаний, как заломал ему запястье. Потом как дергал по машине словно тряпичную куклу. Он согласен обмануться самому, но не согласен оказаться обманутым. То ли немного тошнит. То ли все потяжелело, как от интоксикации никотином. У Джошуа почти каждую следующую затяжку новые легкие. И даже тут у него все как с Джонханом. Будто для него у Джошуа каждый раз новое сердце (старое лопнуло), новая кожа (жаждущая так, точно до этого к ней совсем не прикасались), новая жизнь, взамен той что отжила свое. Жизнь отжила? Белиберда какая-то. Вот бы и у Джонхана в голове была белиберда. А не холодные расчеты, просчитанные ходы и прочее, что в голове того, кто умудряется всех обмануть. Быть и не быть одновременно. Но разве это про его Джонхана? Которому он сам так легко заламывал суставы и которого , способен обхватить руками так, чтобы он никуда не смог деться? Кому он вообще может сделать намеренно больно? — Это называется убрал, а не спрятал. У вещей есть свое место. Джонхан задумывается, а есть ли у него свое место или это распространяется только на вещи? Его бы вполне устроило, то которое он занял, пока Джошуа не ушел. Рядом. — Так сходишь купить нам завтрак? — Мы пойдем завтракать вместе, — Джошуа наклоняется, упираясь в матрас и к нему уже приподнимаются на встречу в ожидании поцелуя, но этого не происходит. Джошуа только пихает в грудь Джонхана кошелек, отчего тот с болезненным шипением валится обратно на постель. — И ты заплатишь за нас сам. — Тогда, знаешь, обойдусь без завтрака, встану ближе к ужину, — на губах его играет слабая улыбка, которую ему хочется, чтобы Джошуа заметил. — Ты серьезно не встанешь? — Хотя, честно говоря, ему бы самому лежать и не вставать пару часов. Никакая регенерация от похмелья не спасает, только делает его более концентрированным. — Чего ты пристал? — ворчливо тянет Джонхан и корчит рожу. — Не хочу я вставать. — Ты не можешь, — констатирует Джошуа, складывая руки на груди и разочарованно щурясь. Его взгляд нервирует, потому что в нем на самом деле столько тоски и беспокойства. Хотя это его интоксикация алкоголем выжила до посеревшего налета на смуглых щеках. От этого каждый синяк на бледной коже болит только сильнее, а то инородное чувство страха, что сопровождало грубые касания вчера, сейчас превратилось в неловкий стыд. Что это было? К Джонхану просто не были также ласковы и нежны, как они к этому привыкли. А ведь это он сам из кожи вон лез, чтобы получить всего Джошуа, даже пьяным, злым и неспособным себя контролировать. Его просто хочется всегда. И любым. И как бы ни ныло тело на утро, Джонхан за себя ответственность несет сам. Его никто и ни к чему не принуждал, да и он сам вчера сильно аккуратен с Джошуа не был. Сложно даже сказать сколько раз они из-за него спотыкались на ступеньках, когда поднимались к квартире. — Все я могу! — ему даже хочется подскочить в знак протеста, но он только брыкается по постели пару раз, а после изображает величайшую усталость. — Я просто не хочу, потому что очень устал! Садясь на постель, Джошуа помогает себе руками подвинуться ближе к Джонхану. Потом разворачивается к нему всем телом и осторожно кладет руки на голые плечи. Те вздрагивают от этого теплого и нежного прикосновения. Большие ладони медленно ведут сначала по рукам, задерживаются на локтях и спускаются к запястьям. Джошуа внимательно следит за чужими реакциями, и как бы Джонхан ни сдерживался, даже то слабое движения желваков или то как он прикусывает губу выдает что ему больно. Всего лишь синяки. Но они оба злятся. Горячими ладонями гладят грудь, потом прощупывают живот и бока, – вызывают тяжелый вздох, но совсем не от боли или дискомфорта. Джонхан пробует скинуть с себя чужие руки и запротестовать: — Хватит уже, — у него не получается посмотреть в глаза, но тон выходит серьезным. — Не больно мне, а приятно, так что не нужно. Если ты просто дразнишься… — он хочет отодвинуть от себя и ему даже подчиняются. — Не брыкайся. Однако Джошуа сползает по постели вниз для того, чтобы заползти руками под одеяло и погладить жилистые бедра. Когда его пальцы оказываются на чужой коленке, Джонхан психует и пробует ударить его ногой. — Да отстань! — даже голос поднимает, но от того как резко его хватают за лодыжку совсем срывается на крик. Немного иначе, но он помнит, как сжимал его лодыжку; чувствовал пульс, надавливая большим пальцем под выпирающей косточкой. Джонхан мерит Джошуа немигающим яростным взглядом. — Что с твоей ногой? — боясь сделать хуже его ступню аккуратно кладут на постель. После Джошуа сразу же отстраняется, что злит Джонхана еще больше. — Отбил о ступеньку вчера, — хоть это и звучит недовольно, но не как ложь. Но ведь Джошуа помнит это ощущение. Как сжимал и давил. Значит это всё-таки ложь? И ему так уверенно лгут, даже пусть и во благо. О чем еще «во благо» ему соврут? — Это я сделал? — Инерция, — уже спокойнее отвечает Джонхан. — Я сам виноват. Потерял равновесие, когда мы поднимались, я сразу даже не понял, что ударился. Интересно, выветрится ли весь тот адреналин, из-за которого любая боль казалась небольшой проблемой, только бы его скорее затолкали в квартиру и раздели. Дали уже наконец-то любить себя тоже, помочь с тем давлением, из-за которого терялось терпение. Насколько было страшно, настолько же не хотелось позволить остановиться и отпустить. Джонхану до мурашек и вспотевших влажных ладоней хотелось, чтобы Джошуа на нем, из-за него же сорвался. А Джошуа помнит только именно то, что это произошло. Как толкнув к стене, он сорвал пуговицы с коричневой куртки. Замша. Он гладил, сжимал и тянул ее, чтобы оказаться ближе. Столько одежды, из которой так неряшливо приходилось распутывать и распутываться. И то слабое, но облегчение, когда кожа наконец-то прижалась к коже. Болезненное, но такое волнующее возбуждение зудело, так сильно и так громко, что заглушало всякие мысли. Все что оставалось Джошуа это одно сплошное жгущее в животе желание. Влажные ладони, которыми его трогали, заставили его кончить на чужой живот. Но зудящее и вибрирующее под кожей влечение заставляло его продолжать вторгаться в Джонхана, снова и снова. Языком, пальцами, чувствами. Тянуться к нему чем-то извне, что никак не удавалось из себя вынуть, чтобы ему вручить. Джонхан принял его. Такого неосторожного в своих движениях и толчках. Он положил свою небольшую ладонь на сжатую в кулак руку Джошуа на свое голове. Наверное, одно только ощущение нахождения себя внутри него было способно довести до оргазма. Потому что они проверили. Джонхан может кончить от одних только пальцев. И в этот момент Джошуа не мог контролировать с какой силой сжимал руки на чужих волосах. Они просто сжимались. Джонхану было хорошо. А еще ему было больно. И теперь Джошуа не может смотреть ему в глаза. Потому что испуг в глазах Джонхана он тоже помнит. То, как Джонхан боялся его. — Не давай мне больше так с тобой поступать, — просит он, поднимаясь с постели и принимаясь меланхолично подбирать свою одежду с пола. — Ты не сделал ничего, чего бы я не хотел. — Тебе больно! — неожиданно даже для себя поднимает голос Джошуа. Он тут же морщится – от громкости собственно голоса виски начинают болезненно запульсировать. — Пройдет! — кричит на него в ответ Джонхан. А, замечая чужое намерение уйти по тому, как быстро натягиваются брюки на стройные длинные ноги, он делает вдох и добавляет уже тише. — Это все пройдет, ты останься. — Схожу все-таки куплю нам завтрак, — также тихо произносит Джошуа, накидывая пальто на плечи. — Я скоро вернусь. Ему хочется о Джонхане заботиться. Так сильно, что суставы пальцев сводит. Но вместо этого куда страшнее снова причинить ему боль. *** Есть что-то особенное в картах города. Джошуа снова смотрит на висящую на стене карту Ангела и прослеживает глазами красные линии на его теле. На металлические кнопки к его плоти прикреплены фотографии. На одной из которых и его улыбающееся лицо. Не просто ландшафты на карте, а чьи-то изгибы; там где проходили дороги, проходили шрамы. Это же Лос Анджелес, поэтому тело худое как у страдающего от тяжелой зависимости; мешки под глазами даже не коричневые, а уже синие; и взгляд высокомерный, говорящий: «Этот ангел падал с такой высоты, что тебе и не снилось». И может поэтому с ним все это случилось, потому что местного языка он совсем не знает и погибает тут, прикованный к побережью? Его сгорающую под солнцем кожу омывает океан и это единственное облегчение, которое у него есть. Джошуа смотрит на хребты и тянется провести по ним пальцем, точно это могли быть торчащии позвонки. Вот бы его фантазии оставались только фантазиями. *** Если бы каждая сброшенная кожа была черствее предыдущей, возможно, сейчас Джошуа бы ничего не чувствовал. Микротравмами, слой за слоем, наростил бы непроницаемый покров, теряя чувствительность. Чтобы чужая боль не брала его, не то что своя собственная. Но новая кожа — всего лишь новая. Ничуть не плотнее, не тверже и не лучше. Поэтому ему жутко холодно сейчас, но это совсем не страшно. Что бы не думали хмурящейся на него бариста и стоящие в очереди посетители кофейни. На безлактозном. Заказ уже оплачен, тогда зачем Джошуа повторяет себе это уже в который раз? На безлактозном. В подстаканнике два стаканчика, оба зачем-то подписаны «Джису», но поскольку произнести хоть что-то кроме: «на безлактозном» оказалось сверх задачей, то оба напитка получились для Джонхана. На безлактозном. Только на пороге собственной квартиры эта мантра обрывается, как если игла проигрывателя ломается об пластинку. «Тах» и все. С этим звуком и дверная ручка щелкает. Когда Джошуа заходит внутрь, он застает Джонхана хромающим из ванной. На него будто новыми глазами приходится смотреть: ребра, что пересчитывал пальцами, торчат; кожа из-за ярких гематом кажется еще бледнее, чем есть; а капилляры на лице бросаются в глаза, делая вид усталым и болезненным. При этом взгляд такой, что только попробуй пожалеть его вслух. — Зачем ты встал? — отставляя пакеты в сторону, Джошуа подрывается к нему. — Тебе лучше сейчас не беспокоить ногу. Дождался бы меня, — он подхватывает и, придерживая за талию, помогает вернутся в постель. — Зачем? — удрученно тянет Джонхан. — Все нормально, с кем не бывает? Джонхан хуже любой фантазии, потому что его нельзя просто сорвать со стены и забыть. Его существование просто несправедливо. От него нет спасения. Легко мечтать о чем-то несбыточном, выдумывать идеал, который невозможен, просто не достижим, а значит быть свободным от него. Потому что его нигде нет. А когда оно из плоти и крови, вот она пытка. Где-то есть, а тебе не досталось. А если досталось, так вообще ужас. Биться в истерике каждую секунду, только бы собой его не замарать, не потерять, не сломать… — Я бы помог, — Джошуа рефлекторно кладет ладонь на чужую щеку. Она кажется ему непривычно холодной, от чего уголки его губ ползут вниз, а морщинка на лбу становится глубже. Жаль, он не понимает, что у него самого температура. — Каким образом? — хмурятся на него в ответ. — На руках бы донес? — Сядь пожалуйста, — Джошуа слабо давит на плечи большими ладонями, чтобы Джонхан опёрся спиной. Стягивая с себя верхнюю одежду, Джошуа поднимается и уходит, чтобы забрать пакеты с едой из прихожей. Потом возвращается обратно и садится на самый край постели. Достает для Джонхана сэндвич, аккуратно вкладывая его в ладони, на что тот хмыкает: — Что, правда можно есть в постели? Ты уверен? — И вот твой латте, — Джошуа достает из пакета подставку с кофе и ставит на пол рядом. — Спасибо, — но на напиток Джонхан внимания не обращает, разворачивая из обертки сэндвич. Пока не слышит: — Он на безлактозном. Можешь пить спокойно, — у Джошуа у самого на голове бардак, но он тянется причесать руками чужие волосы. Старается сильно не дергать, трясущимися пальцами распутывая челку, чтобы не мешать Джонхану запихивать в рот еду. — Как твое похмелье? — он не успевает пережевывать, пока говорит. — Почему ты не ешь, голова болит или тошнит? Они будто пробуют начать утро заново, применительно говоря тише. — Скоро пройдет, — забирая у него отстатки сэндвича, Джошуа вынимает из подстаканника один из стаканчиков кофе и передает Джонхану. — Это так странно, — делая большой глоток, тот отставляет его на пол. — что оно вообще у тебя есть. — Ничего странного, продукты распада алкоголя никуда не деваются, — положив руки на колени, Джошуа оглядывается вокруг в поисках пакета. Когда находит, то тянется к нему, чтобы достать упаковку какой-то мази. — И зачем тогда супер тело, если все равно страдать от похмелья? — комментирует Джонхан, но даже по тому как меняется его интонация слышно, что он о чем-то задумывается, наблюдая за чужими действиями. Ничего страшного, кажется Джошуа. На его лбу испарина, а мысли в легкой дымке, но тяжело вздыхает он глядя на чужие (свои) отметины на теле. Красивом, желанном теле, которым дорвался обладать и не смог сберечь. Так Джонхана раздражает, что по замедленным жестам Джошуа понятно, что он чувствует слабость, а бледные губы выдают его недомогание, но он все равно возится тут с ним. Начинаешь чувствовать себя чем-то хуже чем обузой. Каково это, когда тебя желают, но не могут прикоснуться так как хочется?. Приходится ли Джошуа вечно сдерживаться, когда он с ним? Тогда тем более, какой в нем толк? Метка за меткой. Джошуа вчерашний стремился оставить их как можно больше. Джошуа сейчас мажет на них мазь в надежде, что так синяки пройдут быстрее. — Почему ты не говоришь, что тебе больно? – спрашивает он, пытаясь за металлическим голосом спрятать чуть ли не жалобный всхлип, видит же, как это бесит Джонхана. Но Джонхан отворачивается. Потому что ты меня бросишь. — Потому что мне не больно. Такие нежные и мягкие у Джошуа руки, именно таким рукам и быть самым опасным оружием. Ощущать их тепло уже стало необходимостью, и от мысли что Джошуа больше ими к нему не притронется, у Джонхана начинается приступ тахикардии. Взгляд, которым на него смотрят, кажется измученным и обреченным, от того он весь постепенно набивается ватой. Что ему сделать, чтобы его все равно снова трогали? Как показать (соврать), что он совсем не боится? Лишь бы это не заканчивалось. Но спрашивает первым Джису: — Да что мне сделать, чтобы ты мне сказал? Хочется запротестовать. Разубедить Джошуа в собственной боли, раз она так его огорчает. Если глаза, в которые ему так нравится смотреться, мутнеют и гаснут, то он готов притвориться что боли не существует. Хуже того, что она действительно ему нравится. Бывает же такое? Бывают люди, которых возбуждает грубость и сила. Что если обмануть себя самого, представить, что он один из таких? — А что? Ты так хочешь это услышать? Может, тебе это нравится? — Джонхан резко перехватывает руку Джошуа за запястье и кладет на свою шею, подаваясь вперед, чтобы создать еще большее удушающее давление. — Если тебе этого хочется, можешь продолжить, я разрешаю. Слышишь? — надавливает еще чуть сильнее и почти закашливается. — Так я смогу быть достаточным? Джошуа парализует, как от резкого оглушающего удара. Фантомный звон стоит в ушах, губы немеют и получается только складывать их в немом вопросе. Ладонь, которой он сжимает тонкую шею, начинает дрожать. Все тело Джонхана отторгает такое отношение, рефлекторно сжимается, но что-то в его голове заклинивает и он не может остановиться. Почти на том же физическом уровне, на котором дрожит и мерзнет от волнения. Джошуа распахивает глаза: — Зачем ты так? Быть с кем-то, наверное же значит быть всем, что ему нужно? Если Джошуа, чтобы не сопротивляться каждый раз себе самому, нужно быть с ним таким образом, то Джонхан будет. — Если от этого тебе станет лучше. Если тебе так нравится… И это пугает Джошуа. Потому что это значит, что если что, его никто не остановит. Напротив, Джонхан сломается, но не станет ему сопротивляться. Может даже точно также как сейчас будет бояться, но подставлять шею и себя всего. А ведь стоит Джошуа совсем немного сжать пальцы и получится без труда пережать трахею. Вдруг из-за своей природы он и правда получает удовольствие и поэтому не может остановиться? Дыхание Джонхана сейчас принадлежит ему. Полностью. Что если ему и правда это нравится? Да. Но не так. Точно не так. Он хочет, чтобы Джонхан задыхался от самых нежных, долгих и глубоких поцелуев. Дрожал только он нетерпения и желания, а не от страха, потому что на самом деле не хочет, чтобы было больно. Джошуа выдыхает. — Думаешь, я плакал тогда, потому что мне нравилось? — он расслабляет кисть и начинает медленно поглаживать пальцами кожу, вызывая громкий вздох. — Тогда в бассейне… — ласковое прикосновение поднимается по шее к подбородку. — Или в наш первый раз тут? — продолжает гладить лицо, но сам наклоняется прижаться губами к плечу. — Тебе ведь нравится, когда я трогаю тебя вот так, — Джошуа с таким трепетом к нему прикасается, что все рецепторы под кожей Джонхана мгновенно электризуются. — Тебя возбуждает, когда я ласков с тобой. Он зацеловывает пятна на коже, не потому что они ему нравятся. А только надеясь, что это по какому-то волшебству заставит их исчезнуть. Почему у него нет такой силы? Джонхан закрывает глаза и подается ближе. Неуверенно укладывает ладонь на сильную спину. Может, он только поэтому и спросил — чтобы в очередной раз, не прося, получить нежное подтверждение. — Тебе этого правда достаточно? — выдыхает он, растворяясь в прикосновении. Вместо ответа его снова целуют, но уже в висок. Джошуа тихо шепчет на ухо: — Ты идеальный. Он не понимает, как можно этого не знать. Как может Джонхан задаваться подобными вопросами? Когда одни только мысли о нем,способны изводить его тело так, что теряется всякий контроль. Его хочется кожей, ушами, глазами… всем, на что он может влиять. А его влияние кажется тотальным. Жаль в Джошуа столько изъянов, что ему просто нельзя обладать чем-то подобным. Никакой ему любви.