The other side of the Sun

Найти того, кто заблудился, гораздо проще,

Чем найти того, кто захочет искать.

*** Удивительное дело организм. Он более чем здоров. Он бессмертен. У него ничего не болит. И всему этому сложному механизму из лучших, отлажено работающих деталей, выламывает шестеренки что-то, у чего нет даже массы в пространстве. Всего-то злая и тревожная мысль, и вот, здоровое сердце заводится аритмией, а сильным легким то ли слишком мало кислорода, то ли много. Джошуа знает что ему причитается за нежность, за заботу, за любовь. Ничего хорошего. Потому что делать надо плохо. (И может поэтому у него ничерта не получается) Тогда кто их с Джонханом задумал? Почему солнце за них Джошуа вознаграждает. Разве эта связь не делает его лучше? Оно столько его привязанностей извротило. Пока под ним было тепло, таяла совесть и растекались границы. Все как и с Джонханом сейчас. В чем смысл позволить кому-то уподобиться себе? Значит, эта связь должна делать хуже другому. Если спасение души Джошуа стоит этого, выходит солнцу очень хочется испортить Джонхана. Но что если оно так извращает чужой смысл? Если допустить мысль, которую допускать себе запрещается, то у бессвязных наблюдений появляется пугающая связь. Как же так нужно было заблудится, чтобы выйти к Джонхану. И теперь кажется столько чужих вздохов было украдено, что, сколько не мерзни, кожа ими согрета не хуже чем её согревал горячий песок и солнце. Но это когда-то, сейчас снег тает, не успевая дотронутся замерших щек. Можно ли вообще потеряться, поднимаясь в гору и никуда не сворачивая? Тут вроде были указатели, но они все равно не там, где должны были оказаться. Намджун оглядывается и хмыкает себе под нос: — I think we are in the wrong place, — ему нравится как это звучит и он повторяет вслух: — wrong place, — он сам в восторге от того что пришло ему в голову видимо. Они побродили еще немного, но потом все же вышли на нужную тропу, ведущую к святилищу шаманов. Глядя уже на само строение из дерева и камня, Намджун внимательно оглядывает Джошуа и загадочно улыбается. Он, по всей видимости, о чем-то задумывается, потом только выдает: — Вот теперь мы в правильном месте, — видимо, эта его мысль зацепила. — Но мы тут не правильные люди, не думаешь? Да, наверное, они несуразные гости на пороге любого святилища с учетом того, что в религиозных сооружениях их интересует больше сооружение, а не религия. Тут люди в ханбоках бьют в барабаны и звучат женские крики, а все внимание Джошуа сосредоточено на красивом красном дереве, на котором в бирюзовых узорах прячется дракон. За обрядным шумом совсем не слышно его шепот. — А мы сюда молиться пришли? Хотя чтобы не нарушать атмосферу, можно конечно. — Мгм, — кивает ему Намджун. Интересно, а почему не он? Или не кто-то другой? Wrong person. Все же очевидно - потому что Джонхан. Он это все. И ничего. Они поднимаются по деревянным ступенькам не спеша, под ритмичные, глухие и звонкие удары. Кажется, даже шелест листьев старается и хочет стать частью ритуального аккомпанемента. На улице прохладно, но собравшихся тут людей погода как будто совсем не смущает. Если подумать это похоже на праздник: алтарь украшен цветами и фонариками; на столах множество разных угощений и фруктов; девушка в традиционном одеянии танцует и поет. Только вот двигается она угловато, резко, точно в нее кто-то вселился. (Дух неистового рейва например). К такому непривычному для себя зрелищу близко приближаться желание не возникает. Что-то в этом всем есть нервирующее и чарующее. Джошуа облизывает губы, чтобы не позволить себе поломанную улыбку. — И они верят в то, что это работает? — его бровь изгибается. Облокотившись на дерево рядом, Намджун пожимает плечами: — Не важно работает это или нет. Важно что они в это верят. Всякие чиновники и бизнесмены убить готовы за эту веру. — И от каких злых духов этот ритуал? — От нас, например. Мы, наверное, и есть злые духи. Главный критерий злого духа – он приносит неудачу человеку и его роду. Мне нравится думать что им это не помогает, все эти танцы с бубном. Злые духи разве как правило не чьи-то обиженные души? — Не помогает? — Джошуа морщится, точно ему физически плохо от косых ударов ножа, которые молодая шаманка наносит тушкам свиней. — Мне это представление как-то не очень нравится. — Думаю, это не нравится не демону в тебе, а эстету. Возможно, тебя даже получится изгнать плохим сочетанием цветов. Джошуа закатывает глаза и фыркает: — И зачем мы тут? Ты меня решил породнить с национальными верованиями? — Нам нужна мудан. Может с этого света нас с тобой изгнать у нее не выйдет, но это не значит что ее дар уж совсем бесполезный. Намджуну кажется, что раз нет никаких физических улик, то может хотя бы невидимые следы найдутся. Все ещё это место Джошуа не нравится. И происходящий ритуал с кромсанием тушек свиней тоже. Длинные дрожащие лоскуты ткани - красные, синие, жёлтые белые и чёрные. Right place. Но если дело не в месте, а во времени? Что если правильное место это не про конкретное пространство, а нахождения себя в нужном моменте, когда не разминулся с чем-то важным? Так и выходит, он не правильный человек для правильного места. С Джонханом, например. Тогда и наоборот работает. Ведь Джошуа верит, что Джонхан — правильный человек в неправильном месте — с Джошуа. Но когда вчера Джонхану пришлось уйти, все равно ощущалось ужасно. У него работа и как будто его увлеченность не позволяет ему заметить физические неудобства. А может ещё знает что каждый его тяжёлый вздох оставляет невидимые, но болючие рубцы на чужом сердце. Старался не хромать и улыбаться, а меньше болеть у Джошуа не переставало. И что бы с ними стало, если бы они разминулись? Был бы на его месте кто-то другой? Ритуал уже сворачивают и начинается суета другого характера. У Намджуна сейчас такое сложное выражение лица, может он той же ерундой занимается? Думает. Джошуа неожиданно посмеивается в кулак: — Ну и типичный же ты кореец – не знаешь, что делать, ищи шаманку. — Не зря же сказано: «Cherchez la femme». Ищите женщину. Тут на его реплику отвечает незнакомый девичий голос: — Женщину, которая все разрулит? Они оба одновременно оборачиваются на девушку, возникшую позади них. Не одна из тех что участвовала в ритуале, но на лице Намджуна промелькает эмоция узнавания, а после сразу появляется улыбка. — Именно, — он слегка кланяется ей, но с его ростом все равно над ней возвышается.— Гоын, здравствуй. Ответной улыбки не следует. У этой мудан в зубах сигарета, пепел которой падает на темно-синий ханбок. У неё правильные и мягкие черты лица, но строгий взгляд. Такая идеальная бледная маска, на которой даже румянец оседает будто пылью. — Почему от него, — она кивает на Джошуа. — тянет могильной землей? Ты в засос со смертью целовался или у тебя рак? Она видимо решила перейти сразу к делу. — Я не болен. — Тогда соболезную. А змею зачем завёл? Это странно. По тому как она держалась, было понятно что их компания вызывала у нее смешанныечувства, однако гордость не позволяла ей дать слабину и выдать напряжение. Может, и правда дух генерала нашептал ей что-то про этих двоих? Мол «Помыслы у них нечистые». — Не пугайся, Джису, — хмыкает Намджун и подбадривающе похлопывает его по плечу, хотя в этом жесте нет никакой реальной надобности. — Это она так тебя впечатлить хочет с ходу. Шаманы любят эту тактику. Она чувствует, что ты сомневаешься. Но Джошуа не сомневается, скорее, он вовсе никаких предположений о исходе этого странного предприятия не делает. Мысленно ему хочется находиться только в одном месте и только с одним человеком. И его это так пугает, что будто именно поэтому долго о чем-то другом думать у него не получается. — Вы хотите кого-то найти, — хмурится девушка и вглядывается в кружева дыма что выпускает изо рта, точно сотканы они из узоров только ей понятных посланий. — Но в этом нет ничего благого. «Какая проницательность» – смеялся голос. — Мы в курсе, — говорит Намджун, доставая из кармана плотно спрессованную в трубку наличку. — Так бы не искали, — он протягивает их девушке. Гоын тяжело вздыхает, забирает деньги и прячет их в вороте ханбока. — Я смогу принять вас только поздно вечером. Придёте ко мне в шиндан. *** Плечи болят от тяжести невидимых крыльев. Они могли бы закрыт небосвод, но тянут к земле и не позволяют вознестись. Неужели быть человеком значит иметь такой тяжелый шаг? Небеса отлучили его, точно он дефектный, но все равно позволяют исполнять свою волю. Он никогда не был цельным. Только чей-то потерянной частью. Но так хочется сшить себя с тем недостающим фрагментом. *** Они спускаются с горы в настоящее корейское святилище, в кофейню, где эстетична даже пыль лежит, если таковая имеется. Вот куда паломничество устраивают верующие в себя прогрессивные люди. У них тут проходят свидания и когда они спрашивают друг друга о вере и иногда случается это «Я верю в себя», «Вау, я тоже верю в себя, у нас столько общего!», то считают что это показатель общих ориентиров в жизни. Вот интересно, можно ли считать, что они верят в коллективное «себя». Раз по их мнению это объединяет их точно и стремления у них будут одинаковые. Потому что вера даже в одного Бога, более того, в его одно единственное имя, никогда не была гарантом единения последователей этого имени. А тут может оказаться целых два разных «я». Джошуа думается он бы не стал обсуждать религию на первом свидании. Да и на втором тоже. Такую тему он доверил бы только тому кто сумел бы распутать нагромождения в его голове без всяких обсуждений. — Я убежден, говорить: «я тебя люблю» должно оставаться последним средством, — Намджун комментирует вслух прочитанных им диалог в книге. Удивительно как ему совсем не мешает шум и прочие раздражители, чтобы провалиться в буквы и там увязнуть. Хотя Джошуа для такого и книга бы не понадобилась. — Ты все ещё ищешь остальных участников чата? Пусть их ангел-маньяк и превратил администратора того чата в фарш всмятку (трудно избавится от образа торчащих из его тела палочек для еды), однако его клиентов соучастников преступления полиция искать не торопится. Поскольку мужчина был убит, то в рамках расследования у него прошли обыски и даже найден телефон со всем его преступным содержанием. Быть может, полиция видела даже больше того, что Джошуа с Намджуном нашли в материалах полученных от информатора Джонхана. Но дальше официального заявления дело, видимо, двигать не спешили. Главный мудак же мертв (будто на этом зло заканчивается и не находит себе продолжения в ком-то еще). Статья журналиста Юна как специально утонула в море прочих, освещавших это дело. Профессора Кима такой расклад не устраивает. Возможно, это был его способ искупить вину за пороки собственной души, а может напоминало ему о том на что он способен. Каждый из них искал свой способ доказать что он лучше того, что им предписано. Как бы там ни было, это стало его личным делом, смыслом не останавливаться. — А есть ещё что-то для меня? — Намджун точно намекал на ещё какую-нибудь папку, которую для него могли бы стащить, допустим, у какого-нибудь журналиста. Быть может, была найдена та грань личности Ким Намджуна с обостренным чувством справедливости. — Нет, но я хотел попросить тебя предупредить меня? если найдешь кого-то ещё. — Пойдёшь со мной? Джошуа молчит, потом качает головой: — Не знаю. — У тебя есть о чем волноваться и без этого. — Тебе не кажется, что если ты хочешь заставить меня общаться с духами, то можно хотя бы объяснить что я должен у них спросить? — Кто убийца. — Очень смешно, — саркастично улыбается Джошуа. — Ты типа атеист, а веришь в шаманизм? — Жизнь очень сложно устроена. Что-то же с ней говорит, может духи предков, а может ее собственный голос, потому что ей дано что-то видеть. Не важно как она или другие для себя это объясняют, если это как-то работает, — он закрывает книгу и откладывает ее на стол. — Ты видел его, возможно это единственная существенная ниточка, которая у нас есть. Если она сможет почувствовать его, то может, как она сказала о тебе что-то впервые тебя увидев, то сможет и указать на него. Любая деталь может стать нам подсказкой. — Надеюсь, это услуга хоть недорого стоит, — пожимает плечами Джошуа. — Она нас испугалась, но все равно назначила встречу. — И чего удивительного? Думаешь, мы у нее единственные неприятные типы, которые готовы заплатить, чтобы кто-то снял с них ответственность? Она встречалась с людьми и похуже. — Это небрежно, — пожимает плечами Джошуа. Намджун то ли насмешливо, то ли недоверчиво хмурится и решает напомнить Джошуа о его собственной небрежности. — Что насчет того что я сказал тебе про Джонхана? — Намджун ждет что на него посмотрят, но собеседник только отпивает свой напиток, глядя в окно. — Я правда волнуюсь. — Не стоит, он в порядке, — Джошуа расправляет плечи и расслабляет лицо, будто ему резко стало очень скучно. — Мне все равно на него, в порядке ли ты? Какой милый и одновременно с тем дурацкий вопрос. Как будто Джошуа может быть в порядке, если не в порядке Джонхан. — В полном, — кивает Джошуа. — Но ты у него об этом не спрашивал? (про его там диагнозы всякие) — Мы не в тех отношениях, чтобы я поднимал такие темы. — Да правда что ли? — чуть ли не смеётся Намджун. — Какое мне вообще должно быть до этого дело? — произнося это, Джошуа настолько органично играет эмоцию полного безразличия, что только укрепляет чужую веру в то что ему важно о журналисте всё. Больше на своего хена Джошуа не смотрит, а тот хмыкает: — Я тебя задел? Обида правым не сделает. Намджун делает вдох и устало прикрывает глаза. Он никогда не скажет вслух, но Джошуа и так знает, что ему пророчат разбитое сердце. Да что угодно, главное что это самое сердце у Джошуа все-таки есть. И что, несмотря на все что он сделал, оно все еще способно по кому-то тосковать. *** — Это ты Джошуа? Когда люди зовут его этим именем, у него появляется ощущение, будто он реально обладает чем-то, что принадлежит ему. Джошуа. Его настоящим именем. Джису. Его фальшивым именем. Всеми комбинациями звуков на которые он бы откликнулся. Даже сейчас он слышит не скрежет дверей лифта, что зажимают чужую голову, нет, он слышит: Джо-шу-а… — Пожалуйста, не нужно, — мужчина дергается, но ему уже не выбраться из ловушки. — Если убьешь меня, тебя не оставят в покое! Этот обреченный угрожает ему? Или угрожает Джошуа? Это всё не жестокость, это не любовь к скуке. Разве интересно было бы просто вынуть из него душу? Свою работу же можно выполнять с любовью, быть креативным, искать новые подходы Он нажимает на кнопку вызова лифта и мгновения до чужой смерти отсчитываются этажами. 15… 14… 13... 12… 11… 10.. 9.. 8.. 7.. *** Где он? С кем? Почему не торопится вернуться домой? Уходя из квартиры с утра, Джошуа сменил код на двери. На третью нервную попытку у него получилось. Новый набор бессвязных цифр. Без него страшно. И это ощущение растянуто. Страшно. Страшно. Страшно. Однако при этом же оно бьет автоматной очередью. Страшно-страшно-страшно. Все вокруг – раздражитель, и чтобы не было соблазна ответить на сообщение, Джошуа выключает телефон. Ведь если Джонхан напишет, он не сможет прочитать и не ответить. А если писать ему не станут, то знать об этом не хотелось. Джошуа себя хорошо знает — он будет ждать звонка или сообщения. Как-то не осталось места для переживаний о тех немногих других, которые попробуют с ним связаться. Это пустяки по сравнению с тем маниакальным чувством, которое заставляет судорожно обновлять ленту или ждать сообщения. Люди на многое способны не только ради денег, они дорого заплатят за то что освободит их от страха. И ничего так сейчас не пугает, как снова увидеть чужой страх и боль. Нелепый акт милосердия оборачивается пыткой. А если бы кто-то ещё знал, что они друг другу ближе чем стоило бы, то держали бы в курсе о Джонхане? Получал бы он сообщения от Сунена в духе: «Не знаю что у вас случилось, но он тут расстроен» или «Я знаю что тебе интересно где он. Не волнуйся мы с ним обедаем». От этих желанных и невозможных «если бы» щемит в груди. Это время изменило Джошуа или оно только показало кем он был на самом деле? — Джису-хен? — из мыслей выдергивает голос Хансоля. — Чувак, ты чего? — он машет рукой перед чужим лицом. Тик. Так. — Задумался. За обклееными постерами стенами слышен шум телевизора. Что он тут делает? Мир точно вокруг стал интенсивнее, стоило снова к нему обернуться. Странно как можно совсем потерять из виду яркость и громкость. — Думать – это полезно, — и не улыбается даже. Так Джошуа нужно оценить его наряд на какие-то там важное мероприятие, о котором он все прослушал. Рубашка как рубашка. Брюки как брюки. Впервые о чем-то подобном не возникает не единой мысли. Но взгляд примагничивается к часам на запястье Хансоля. До этого подобных украшений на нем никогда не наблюдалось. На его худой пацанячей руке дорогие и массивные часы смотрятся несуразно. Золотые стрелки. Что-то в них и их тиканьи сводит Джошуа с ума. Он их уже видел. Точно видел. Смутное воспоминание – звук шарканья стиральных машин в прачечной. — Тебе идут эти часы. Перед глазами всплывает лицо взрослого мужчины с идеальной укладкой. Он видел его вживую и на фотографиях в статьях — точно помнит ту улыбку, будто она въелась в воспоминания. — Разве? — Удивляется Хансоль и глядит на часы, точно пытаясь привыкнуть. — Я не уверен что этот гламур по мне, но это подарок на день рождения. Пробирает холодок. Это часы Ли Дон Су. Того самого бывшего партнёра Сунена, которого нашли на собственной лужайке. Не может быть. Не могут же это быть они. — Можно посмотреть? — стараясь не выдать напряжения, спрашивает Джошуа. Ему сложно заставить пальцы слушаться. — Конечно. Джошуа поднимает чужое запястье к лицу и внимательно изучает циферблат. Вглядывается в золотые элементы, пока в голове не щёлкает. — Выглядят очень дорогими. Они стоили кому-то жизни. — Да, неловко это, я бы хотел их вернуть. Но я не знаю кто их подарил. — В смысле? Как-то слишком резко поднимает голову. — Я получил много подарков в этом году и поздно их распаковал. Забыл от кого была коробка с ними. Взволнованный Джошуа смерил Хансоля странным взглядом, который последний расценил, видимо, как упрек и удивление его невнимательности. Некоторые жаловались на него, говоря что он безразличный к чужим чувствам человек. Он не был согласен, поэтому покачал головой и сказал: — Я хотел узнать кто их подарил, но у меня не вышло. Никто не признался, но я уверен это кто-то из хенов. Может знают, что захочу их вернуть. Они ахренеть какие дорогущие. — Если узнаешь, кто тебе их подарил, скажи мне, ладно? — выдавливая из себя улыбку, просит Джошуа. — Хочу узнать, где мне тоже такие взять. — Без проблем. Так что, так же нормально? — даже бровью не ведет, выпрямляя руки и демонстрируя свой наряд. Ему, наверное, не сильно интересно мнение Джошуа, но тетя Чхве обязала его проконсультироваться с самым приличным из хёнов. И как это оказался Джошуа? Сложно сосредоточиться на чем-то кроме тиканья золотых стрелок на запястье Хансоля. Они будто начинают тикать и в голове. Этот кто-то близко. Так близко, что ошибиться кажется безопаснее, чем не предпринять ничего. Тик. Так. Тик. *** Так не проще, так правильно. Потому что это нечто слишком близко. И оно хочет крови. Буду резать. Буду бить — все равно тебе водить. Иметь сознание значит слышать больше того, что шумит вокруг. Значит вглядываться в размытое будущее и видеть силуэты последствий. Ориентировку на него дать не получится, но все же лучше, чем зажмуриться и делать вид, что тебя не заметят. Оно наступит. На. Тебя. В носу свербит какофония ароматов из-за расставленных по чужой модной квартире диффузоров. Модной, но не стильной — раз уже в пятый отмечает про себя Джошуа, сидя в полумраке и разминает пальцы в уже новеньких кожаных перчатках. Старые были тоньше, и в них бы сейчас мерзли пальцы. Он даже находит это забавным — думать о такой в процессе взлома и проникновения с целью последующих угроз. Он правда хотел бы ничего не делать. Заняться абсолютным бездействием, но это угрожает ему лишениями, на которые он не может пойти. Раздается пиликанье кодового замка. — Смотри, если ты забыл ее имя, то просто зови ее детка, в чем проблема? — Ли Чан заходит в квартиру, говоря по телефону. Он немного тараторит, но уверенности и запала не теряет. — Ладно, ты мне надоел, давай до завтра. Нет, не интересно, — судя по звукам он скидывает обувь и она разлетается по прихожей. — Пока, говорю, — дверь захлопнулась, шарманка Ли Чана тоже. Джошуа слышит его бодрые шаги по прихожей. И закидывает ногу на ногу в ожидании, когда хозяин наконец-то зайдет в гостиную. Тот в нее залетает, совсем не глядя по сторонам, движется по выученному маршруту, раскидывая куртку, толстовку, одновременно в попытке что-то печатать на телефоне. — Черт, ну и холодрыга, — морщится Чан. Джошуа даже думается, неужели он окончательно слился с креслом, на котором сидит, но нет, Чан все-таки поднимает голову в поисках открытого окна. И тут же дёргается, находя незнакомца, громко чертыхается и вскрикивает: — Что за хрень?! — Голосистый парень оказался. Будто уровень громкости сможет его защитить, подобно яркому окрасу лягушки. — Ты кто вообще?! Глазами блуждает по фигуре Джошуа, потом задерживаются на лице. Он его узнал. Взгляд изменился. — Мы виделись, — спокойно говорит Джошуа, немного растягивая уголки губ в стороны. Он знает что его мимику и интонации внимательно считывают и почти интуитивно на них реагируют. — Я друг Бу Сынгвана, — с их встречей в больнице это никак не связано, но Джошуа знает, что это имя заставит Чана понервничать. — ты же его помнишь? Он был младшим судьей в твоем деле. — Помню. С каких пор друзья судей занимаются взломом с проникновением? — Не думаешь, что он вовремя сменил министерство? — бодро начинает говорить Джошуа, точно и правда затевает дружескую беседу. — Теперь ты взрослый, а значит ювенальный судья не смог бы заниматься твоим делом, — он закидывает ногу на ногу. — Ну, если бы его завели, конечно. — Что? — Хотя ты же не подозреваемый, а твой отец просто долго болел и скончался в больнице. Мои соболезнования. Некоторые люди никогда не сделают ничего по-настоящему плохого, но не потому что они хорошие, не потому что даже если им сильно этого захочется их остановит совесть, принципы или хотя бы логика. Их от зла обычно останавливает трусость и слабость. Так что и она иногда бывает полезна. Но вот Ли Чан на труса не похож. — Мне полицию вызвать или чай предложить? — он так старательно пытается скрыть мандраж, что, двигаясь ближе к кухне, слегка дергается. Слегка промахивается по кнопке электрического чайника. — Не стоит, — вежливо качает головой Джошуа. — Я зашел ненадолго, хотел кое-что уточнить. — Уточнить? — нервно хмыкает Чан. — То есть меня на фонарный столб подвешивать не собираются? Как мило, я рад. — Ты так быстро решил что я маньяк? — А ты нет? Тогда к чему эти появления в духе триллеров? — он незаметно тянется к нижнему шкафчику, где хранит столовые приборы и ножи. Джошуа уже знает, потому что до его прихода все тут осмотрел. — Зачем тебе нож? — В качестве моральной поддержки. — Ты не сильно тянешь на врача, но так вжился в эту роль. — Меня там особо некому было разглядывать. Ты единственный кто видел меня без маски в ту ночь. — Не единственный. — Твой друг? — Ох, если бы, — вздохнул Джошуа. — он ищет тебя, но я бы не хотел, чтобы он смог найти. Потому что если найдёт Джонхан – найдёт и ангел. — А зачем меня искал ты? Я должен стать новой жертвой маньяка? — вещает с артистизмом Ли Чан, — Какая у меня роль? — Да не собираюсь я тебя убивать, — Джошуа откидываетяв кресле, будто просто устал, а не услышал глупость. — Ты принес не того человека в жертву, зачем? Не смог расшифровать сон? — Нет, со сном все было понятно, но я любил своего отца сильнее всех. Он был важнее всех. — И ты подумал, он достойная замена? — брови Джошуа сошлись на переносице. — Но я не понимаю, зачем? Если ты его так любил и не его жизнь должен был забрать, тогда зачем ты это сделал? Я долго над этим думал. Зачем? Твой отец болел достаточно долго. А с его диагнозом каждый день отсрочки наверняка сопровождался ужасной болью. Он попросил? Ли Чан долго смотрит на Джошуа, но в итоге сдается и признается: — Я и не сделал ничего толком. А вот и срыв договоренности с Солнцем. Оно такое очень не любит. — А, так это был благородный поступок, да? Ясно, — произнес Джошуа без особого выражения. — Если ты продолжишь пытаться, за тобой тоже придут. И не важно получится у тебя или нет, ты умрешь. — Ты мне угрожаешь что ли? — Ли Чана будто больше беспокоит что Джошуа как угроза совсем не выглядит и видимо это его и пугает. — Предостерегаю. Потому что не желаю, чтобы тот кто ищет, тебя нашел. Я думаю, ты на самом деле не решился, видимо это пока спасало тебя. — Я не понимаю, — Чан зарывается пальцами в волосы и вскидывает голову. — Я тоже. Я только знаю что, чтобы не умереть, тебе надо прекратить. Тебе не нужно это. — А ты? — он переводит взгляд на Джошуа. — Ты же получается уже кого-то убил. Кто это был? — Я не хотел. — Это не правда, — отмахивается Чан. — Я жалею об этом каждый день. И скорее всего за это меня тоже рано или поздно подвесят на каком-нибудь столбе, но тебе я такой участи не желаю, — ему даже странно произносить это вслух. Быть может хоть чья-то боль не успеет прерваться в смерть. — О, благородно, — закатывает глаза Чан. Джошуа его реакция даже нравится. То, что он делает, это ведь на самом деле эгоизм. Он спасает не его сейчас, а себя самого. Всего лишь попытка спасти себя от чувства вины. — Если Чхве Хансоль твой друг, то береги его, — он говорит это намеренно без особого выражения, чтобы Чан понял насколько информирован его гость. И у него получается вызвать неприятный холодок на чужой коже. — Ты разве не должен сказать, чтобы я держался от него подальше? — Мне кажется, ты бы с этим плохо справился. — Если хотел поговорить, почему было, не знаю, не подсесть ко мне в кафе или еще где? Обязательно было вламываться? — Потому что я все-таки тебе угрожаю… и предостерегаю. Так более наглядно, — пожимает плечами Джошуа, а потом поднимается с кресла и расправляет плечи. — Еще увидимся. — он будто издевается, когда машет рукой перед тем как уйти. Чан кривится, провожая его взглядом. — О, так выйдешь ты через дверь? — Я через нее и зашел, — Джошуа пожимает плечами и взмахивает пальцем, указывая на источник сквозняка. — Окно я открыл, чтобы проветрить, а то душно у тебя. — Хочешь сказать, если я сейчас проверю оно не окажется сломанным? — оглядывается на него Чан и повышает голос, будто ему нужно докричаться до человека в нескольких метрах. — Ага. Чан тут же подрывается к окнам в гостиной, чтобы отдернуть шторы. — Лжец! — Одновременно с тем, как он говорит это, раздается хлопок двери. Чан все равно оборачивается, уже в пустоту добавляя: — Сломал все-таки. Черт, да как он вообще… *** На деревянной табличке, висящей над современной подъездной дверью, написано «ДОМ ДУХОВ». Корейский шаманизм занимательная штука, но знакомиться с ним напрямую у Джошуа желания не возникало. Он бы предпочел только читать об этом статьи за латте с сэндвичем. В них обычно пишут о том, как раньше люди просили у шаманов здоровья для своих детей, а теперь советуют акции какой компании стоит купить или в каких датах лучше всего планировать релиз альбома, если ты генеральный директор музыкального лейбла. Что только не придумают, чтобы снять с себя ответственность. В помещении стоит полумрак, точно нужно нагнать большей таинственности. Да и немудрено, в таком-то антураже, где со стен акварелью глядят духи, а каждый шаг шаманки сопровождается звоном колокольчиков. Фигура генерала внимательно наблюдает за дымом благовоний, с которыми в руках Гоын кружит вокруг Джошуа. Из-за их интенсивности и тяжести трудно было различить прочие запахи, потому и чувствах шаманки судить было трудно. Омовение. Она берёт его ладони и осторожно опускает пальцы в чашу с водой. Весьма состоятельные люди, имеющие возможность получать лучшее международное образование, владеющие активами размером с бюджет какого-нибудь государства - идут советоваться к шаманам. Ну что за беда. Странная каша у людей в головах, но ведь и Джошуа отчего-то тут сидит и волнуется. — Ты этого не хочешь, — Гоын не спрашивает, она точно называет причину по которой не может разобрать послание духов. Те, кажется, просто не могут докричаться до нее из-за плеча Джошуа. — Ты боишься. — Боюсь? Чего? — он морщится от неудовольствия. Она берет горсть риса и изящным, но резким движением рассыпает перед собой. — Правды. Эффектно, ничего не скажешь. Правда. Он сможет ею угрожать. Но почему у него такое чувство будто он этот нож держит за лезвие. — Себя, — говорит она, вглядываясь в рисовые зернышки. Все правильно. Если ты себя хорошо знаешь - не пренебрегай этим. — И его, — в её голосе проскальзывает странная хрипотца, но на это не хочется обращать внимание. Много курит вот и последствия. — А поточнее? — Джошуа жалеет, что она не принимает в кофейне, и у него нет возможности вальяжно пригубить какой-нибудь модный напиток и изобразить неожиданную горечь на язык. — Прячется в сердцах, — хмурится девушка, точно прислушивается к чему-то, что позволит ей услышать картинку. — Как его узнать? — Выжжено, — произносит, и сама переводит вопросительный взгляд на свои руки. — Что именно? Как ожог? — пробует уточнить Джошуа, будто уже смирился что ведет переговоры с духами через девушку. — У этого нет ожога, — она качает головой, не уточняя почему именно так формулирует. — Что-то другое… И что для духов может значить «выжжено»? Джошуа вспоминает разговор с судьей Бу. Он ведь тот же вопрос ему задавал: «Как мне его узнать, если я его встречу?». — Волосы светлые, как будто выжгли? Она согласно качнула головой. — Признак непорочности, — кажется, она уже сама не понимает что несет. — Даже кровью не окрасить. Хрупкий как свет и холодный. Может, у духов просто сбиваются установки из-за того что вместо того чтобы думать о поиске убийцы, Джошуа мысленно находит Джонхана? Поэтому они тоже видят не тот силуэа в расширенных зрачках? Шаманка хватается за грудь и вскрикивает: — Вынимает. Очень больно, — она издает болезней стон. — «Чем я могу помочь?» — вдруг говорит юным голосом.— «Не могли бы вы показать дорогу до ближайшей станции метро? Я забыл телефон дома, и теперь не могу вернуться» — затем сама себе отвечает голосом на пару тонов ниже. — «Знаешь, у меня завтра день рождения» — будто от лица одной из жертв она обращается к Джошуа. Нет, к кому-то еще. — Больно, — ее глаза слезятся против ее воли. Джошуа, кажется, что его начинает немного мутить. Это она что, диалог с маньяком сейчас разыграла? — На тебе его метка, — смену тембра у девушки уже совсем сложно не заметить. До этого она, звучавшая и смотрящая на своего клиента серьезно и сосредоточенно, стала холодной и отрешенной. — Что это значит? Что еще за слова она использует? «Метка» ? Они что, в каком-то дешевом ужастике? Почему у этих переговорщиков с потусторонним такой ограниченный словарь? Она берет Джошуа за руки, убеждаясь что те слегка дрожат. Взгляд у нее точно родительский, но забота там высохла и осталось только требование, от которого возникает стойкое чувство принадлежности. — Наблюдает, защищает и ждет. Оно тебя само погубить хочет. — Он меня защищает? Трудно успеть за сменой ее настроения. — Пожрал тех кто ранил тебя, — удивительно, как у нее друг за другом идут эмоции раздражения и облегчения. — Но за это потребует сполна. Джошуа же знал что однажды тоже станет «жертвой номер», так почему же так паршиво сейчас? Он ведь идеальный кандидат пополнить этот список. Где-то внутри сердце отзывается на такой прогноз стуком, закладывающим уши. Он расправляет плечи и аккуратно убирает свои руки, на что девушка совсем не реагирует. Сжимает ладони в кулаки и разжимает. Пробует дышать глубже. Это здание находится в центре неспящего города, и шум машин тут пробивается сквозь всякие стены. Пусть и приглушенный, но мир вокруг существует. До того момента, когда время замедлило ход. Ведь если совсем увлечься, как заметить что угодил в ловушку? Люди одновременно радиоприемники и комки волн. Принимают сигналы и сами по себе и есть сигнал. Но чью именно чистоту поймала девушка? — Как его найти? — Он приходит сам. — Он близко? — Ближе чем яремная вена. — У него есть имя? — Он зовётся твоим именем. Гоын резко вздергивает голову и хищно щурится. — Джошуа, — она обращается к нему голосом сломанным и шуршащим. Словно ее голосовые связки натянусь, чтобы смочь передавать звуки с другой волны. От собственного имени Джошуа вздрагивает. В ее глазах от Гоын ничего не осталось. На него смотрел и улыбался кто-то, кому он казался маленьким и смешным. Она склоняет голову то к одному плечу, то к другому. Страшно, но встать с колен сил нет. — Взывая к нам, — ее голос расщепляется на несколько и точно срастается воедино. Как будто колесико радио слишком резко мотнули и две волны зашуршали одновременно. — Взывай и мы ответим. Неведомо откуда берётся чувство уязвимости и родства. Оно устало претворяться. Но ведь это оно научило Джошуа мимикрии. — Мои, — взвыло нечто, срывая голос Гоын. — Принадлежите мне. Ты принадлежишь мне. — Я тебя не знаю. — Лжец, — и улыбается, будто довольно своим выводом. — Я все что ты захочешь. Я то на чем ты находишь себя. Все к чему стремится твоя душа. Разжав плотно сомкнутые губы, Джошуа спрашивает: — Ты знаешь, почему меня пощадили? Он был так близко и отпустил меня. — И отпустит вновь. — Почему? — повторяет вопрос. — Неправильный, непослушный, непокорный, — тараторит сломанный голос. — Его дыхание пахнет проглоченными душами. — Как остановить его? — Смерть нельзя умертвить, — нечто в шаманке начинает изображать удушье и хрипеть. — Только отсрочить. — она хватается за воздух губами, точно его недостаточно. — Вот так, — и резко прекращает. — Еще немного подышать. — Я не хочу умирать! — Джошуа срывается, не находя за что ухватится. Гоын или нечто смеётся: — Тогда извивайся! — хлопает в ладоши, будто ее это искренне забавляет. Она или оно переваливается через стол, хватаясь за плечи Джошуа, и валит его на пол. Он гасит побуждение отбиться, боясь сделать девушке больно. — Госпожа Гоын, — пытается дозваться до шаманки Джошуа. — Гоын! Её тело отшатывается от него и длинные женские пальцы впиваются в волосы, оттягивают их и портят идеально уложеных хвост. Она сидит замерев некоторое время, а потом все ее движения и даже то как вздымается грудь от одышки вдруг снова выглядят естественно. Они знакомы всего день, но он точно может сказать, что теперь узнает в ней девушку, которую видел утром. Она морщится как от головной боли и поднимает на Джошуа воспаленные глаза. — Генерал говорил с тобой? Ох, вряд ли это был генерал. Джошуа слабо кивает как болванчик, уперевшись взглядом в одну точку. Когда он выбегает к Намджуну на улицу, тот протягивает ему стаканчик кофе, но по одному только выражению лица понимает что что-то случилось, и хватает за руку. Его ладони такие же большие как и у Джошуа. — Эй, что случилось? Что она сказала? — Не она и не духи, — пытается подобрать слова, но не понимает как объяснить что вообще с ним произошло, Джошуа. — Ну не Бог же с тобой разговаривал, — хмыкает, пытаясь разрядить обстановку, Намджун. Однако на него так резко и безумно зыркают, что он напрягается. — Или? — Нет, но ничем не лучше. И почему у него не получилось вслух дать этому нечто имя? Хватка профессорских пальцев усилилась — видимо понял. — Что ты спросил? — Кто убийца, — почти истерический смех накрывает Джошуа. — Останешься сегодня у меня, — Намджун не отпускает его и как ребёнка тащит за собой в машину. — И все расскажешь. — Но мне не страшно, — ему врут и возражают. — Зато мне пиздец как страшно. *** Пролетая пролет за пролетом, Джошуа почти сбивает соседа на лестничной клетке. Он спешно извиняется и слышит как ругнулись на китайском, а потом щелчок дверного замка. Он дома. Сколько Намджун держал его у себя? Пару дней? Посадил рядом, точно они какие-то ушедшие в отставку детективы и не давал отвлечься. Вел себя так будто это ему нужна помощь, а не наоборот. Угощал виски, чтобы запить таблетки, иначе было не суметь уснуть. Перед глазами уже двоились фотографии, которые они просматривали в поисках хоть каких-то указаний на участников чата и то кем они могли быть. После такого счастье не видеть снов. Обезболивающее по заветам майора Пейна, там в кино ломали пальцы, отвлекая от пулевого ранения. Может, реально сломать себе руку? Но Джонхан так злился на него тогда в машине. Его разочарованный и недовольный голос стоит эхом в ушах. Он тогда был так зол, что угрожал сам сломать Джошуа руку. От воспоминания щекотно и щемит под рёбрами. Растереть в том районе ладонями не помогает успокоиться. Джошуа прислушивается к стенам. Принюхивается к чужому въевшемуся даже в его собственную одежду запаху. Судя по застиранной футболке, с которой давно стерся принт, внимательный журналист недоглядел и в последний раз ушёл не в своей футболке. А оставленные на кресле наушники, видимо, выпали из его кармана. Только ли тот, кто мало слушает музыку, так небрежно относится к подобному или он просто весь небрежный? Приходил ли Джонхан вообще? Каково ему было понять, что код от двери не подходит? Искал ли он Джошуа? Стыдно. Но не так как если опять, пусть и нечаянно всё испортить. Рухнув на постель, Джошуа раскидывает руки в стороны. Глядит в потолок, когда блуждающей ладонью натыкается на маленькую упаковку под подушкой. Прикрывает глаза, — туда он тянулся похожим движением чувствуя прикосновения влажных губ к щекам. Почти проваливается в фантазию, но выскакивает с постели. «А потом ты ранишь его снова и снова» «Но по итогу твоя смерть ранит его обязательно» Они теперь совсем по-другому даже разговаривают друг с другом. У Джошуа уже не получится притворяться будто верит, что произойди с ним что, то для Джонхана это ничего значить не будет. О его влюбленности известно достаточно давно, пусть чувство это не принято считать устойчивым и долговечным. Может он бредит, но отчего-то уверен: случись пополнить своим именем список жертв, и это точно расстроит Джонхана. Как и всякая боль Джошуа. А ее не миновать. Наушники, футболку и прочие вещи, оставленные своим обжившим чужое пространство хозяином, собирают и бережно складывают на кресло. Позже способ вернуть все это не пересекаясь найдется, как и какая-нибудь бесполезная сумка, куда можно будет все упаковать. Наверное, еще остались всякие разбросанные по квартире мелочи. Например, зубная щетка в ванной, резинки для волос там же на полке или пачка презервативов под подушкой. Но чтобы начать собирать на выброс подобные признаки их совместной жизни, нужно набраться большей решительности. Проще же оставить их и страдать, глядя на них впоследствии. Ну и набор если подумать? Это все что останется ему от них? Даже галерею не придется чистить от фотографий, потому что их и нет вовсе. Ругаясь, Джошуа подползает к стеклу, за которым за ним наблюдают две трещинки глаз и прижимается к нему лбом. Зажмуривается и шепчет одними губами: — Хочешь, будем только ты и я? У нас все будет правильно. Когда он открывает глаза, змея оказывается смотреть на него почти впритык. Переползла и скрутилась у самого стекла. — Я тебе нравлюсь? Своих есть нельзя, к слову. Змея молчит. И правда немой шланг. Но отчего-то это существо начинает вызывать почти нежные чувства. Настолько все плохо. У них с Намджуном даже получилось что-то найти и маленькие ниточки стали сплетаться в сеть. Преступление за преступлением, вина за виной. Маленькая победа на фоне огромного поражения. Поглаживая гладкие края, Джошуа не понимает сколько просидел в обнимку со стеклянной коробкой. Прилип к ней щекой точно ребёнок к игрушке, без которой боится спать. Кодовый замок издает пиликанье. Но дверь не открывается. Все-таки его застали. Джошуа спешно поднимает голову, отрывая лицо от террариума. Засуетившуюся змею в её убежище ставят обратно. Слышится стук, а за ним голос Джонхана: — Джису, открой. Ты там, я знаю. Сначала он просит спокойно. Джошуа будто боится, что Джонхан подберет наугад цифры и вот-вот войдет. Он торопится к двери, чтобы ее удержать. Знает, что открыть не получится, но все равно жмется к ней спиной и крепко упирается ступнями в пол. — Джису, — голос начинает дрожать, но совсем немного. — Код сменил? Пропадаешь на несколько дней и тут… еще и это. Чего на звонки не отвечаешь? — так натужно спокойно звучит, как будто нервы от истерик уже лопнули. — Пожалуйста, Джису. Дай хотя бы убедиться, что с тобой все в порядке, если я тебе больше не нужен, — по его усталым жилам проходят заряженные эмоциями разряды, которые ломают речь. Джошуа хочет что-нибудь ответить, чтобы его осадить, но горло будто ослабло. Точно если он попробует заговорить, то потеряет голос. От удивления хватается за горло и морщится. По ту сторону Джонхан прикусывает губы и, прикрывая глаза, прислоняется лбом к двери. Он прислушивается в надежде услышать, как просочиться к нему по щелям чужой шорох. Ему бы услышать дыхание, звук которого оказался так необходим. Всего несколько дней, из-за которых оставалось только лезьть на стену. — Ты ел? Я принес еду. — Не нужно. Услышав голос, Джонхан выдыхает. — Я не уйду, пока ты не поешь. — Уходи, ты не мой… — Не правда, — Джонхан прикусывает губу, понимая что произнес это не достаточно громко и его могли не услышать. — Не правда, — повторяет он громче. — Так что не нужно меня избегать, — выдохшийся, судя по голосу, но кажется это не мешает ему набирать обороты. Фразы звучат резче и наверняка произносятся с напряженной челюстью. К сожалению для него, если он замолчит, то избегающий его Джошуа не возьмет на себя инициативу, не станет ничего объяснять и в принципе больше не заговорит сам. Так что, давая себе небольшую паузу, Джонхан откладывает пакет с едой в сторону. — Скажи мне, если у тебя что-то случилось, — когда он говорит, то пробует одновременно произносить слова четко, но в полтона. — Скажи, если виноват я. Джису, я не уйду. Рано или поздно тебе придётся выйти. И никуда я не денусь. Серьёзно, открой, — ему с трудом удается не сорваться на бедную дверь. Вряд ли она поддалась бы, но в груди распирает от желания выпустить злость и растерянность. — Я волнуюсь. Очень сильно волнуюсь. — он не осиливает сказать так же громко. Только жмется кулаком в полотно двери. Он правда волнуется. А еще сходит с ума, обижен и раздражен. Когда код не подошел в первый раз, Джонхан думал что просто ошибся, но с каждой следующей попыткой в нем закипало так, что неудачи сопровождались глухими ударами. Так сильно злился и злиться из-за того как страшно. Несправедливость так сильно не злит, как заражающий каждую мысль и клетку тела страх. Зная точно, что за дверью Джошуа, теперь он боится недостаточно аккуратно к ней прижаться и напугать даже стуком. Ни на сообщения, ни на звонки ответа не было. Оказалось, и мест где бы они могли столкнуться, не так много и не в одном Джошуа не появлялся. Никто о нем не упоминал, а спросить самому, точно язык атрофировался. Но уже на второй день «пропажи» Джонхан почти сорвался позвонить Сунену. И как бы он ему объяснял почему спрашивает и с чего решил что Джису нужно найти? Кому нужно? Только Джонхану, может для остальных Джису там же где был всегда. Это ему одному день не знать где, с кем и как Джошуа — повод лезть на стену. Хуже всего, что он к нему не возвращается, даже если бы ничего не рассказал. Мог бы вернуться к Джонхану. Мог бы позволить Джонхану вернуться. — Джису-я, если ты не впустишь меня, я тебя… я до тебя все равно доберусь. Знаешь же. И когда я это сделаю, ты уже никуда не денешься, — как будто уже раскаивается в том, что не приковал к себе – от того и в голосе почти металлический скрип. Джошуа мотает головой. Сам себе запрещает открывать, но все равно потом прижимаетсяухом к двери. За ней всеми своими аномалиями он чувствует Джонхана, и позволяет себе хотя бы так прислониться к его теплу. Почти наверняка замерший и подрагивающий то ли от ветра, то ли от волнения. — Это из-за того, что случилось? Ты хоть понимаешь, что не виноват. Это случайность, понял меня? Если боишься, то положись на меня, — вопреки себе, не позволяет неловкости забрать слова. Жмурится и опасливо размыкает губы. — Я сказал, что не доверяю тебе, забудь. Ты же знаешь это не так, — он прокашливается из-за комка в горле. Все как по методичке, признания до смешного невротизма доводят тело. — Я показал… как мог. И ты мне доверься. Открой дверь, пожалуйста, и я обещаю слушаться тебя. Будешь вести как хочешь сам. Впусти меня к себе. Шуа. Джошуа слышит обращение и зажимает себе рот рукой. У него почти нет сил оказывать сопротивление. Он прикусывает ладонь и бьется головой о дверь. На этот звук Джонхан реагирует нервной кривой улыбкой. — Слышишь, Джису? Помнишь книгу, которую ты дал мне? Ту, которую Джонхан мешал Джошуа дочитывать. — Ты ее не забрал, — подает сдавленный голос Джошуа. Эту его вариацию уже слышали, когда довели до истерики. Почти на том же месте. К нему так сильно хочется подорваться. Вдруг Джонхану не кажется и он плачет. Если бы он мог, забрал себе тяжелые вдохи через рот, то рыдал сам. Чтобы не Джошуа. Чтобы не снова он. — В ней моя закладка, — осторожно произносит Джонхан. — Найди ее, — делает паузу, но не слышит никаких шорохов за дверью. — Ищешь? Он не знает, что произошло. Однако чувствует как сильно облажался по всем фронтам. Ведь не к нему пришли, когда стало тяжело и невыносимо, наоборот от него спрятались. К кому-то другому обращены надежды, а он только тот, из-за кого плодятся переживания и неврозы. Кто-то кто похож на того, кто отворачивается и оставляет позади. И доказать обратное Джонхан не сумел. Все эти признания можно было раньше и может Джошуа бы рискнул искать убежище у него. — Нет. — Пожалуйста. Джошуа поднимается опираясь на стену, потом звуки его удаляются. По ощущениям, последующая тишина для Джонхана равносильна паузе перед выстрелом в русской рулетке. Последнее поставил, чтобы услышать щелчок. В книге, что он так медленно читал, будто тянул время (ведь думал, что продолжит возвращаться) вместо закладки небольшой блокнотный лист. На нем все тем же кривым почерком список: названия, то с адресом, то без. Некоторые отчего-то кажутся уж слишком знакомыми. — Что это? — возвращаясь, спрашивает Джошуа. Первым делом предполагает, что это может быть как-то связано с каким-нибудь расследованием журналиста. Места преступлений или точки, связывающие кого-то конкретного с преступлениями. Но что такого могло произойти в кинотеатрах или в тематическом парке? — Выбирай любое место, — резко настаивает Джонхан. — Но можно и во все сходить если хочешь, — торопливо добавляет он. — А если ничего совсем не нравится, тогда пойдем куда скажешь ты. Джошуа замирает. Снова и снова проходится по списку глазами. — Это…— он хочет было уточнить, правильно ли понимает, но это все на что его хватает. — Там хорошие кинотеатры и музей еще новый, тебе же такое нравится? В ресторанах я совсем плох, так что… я не закончил его составлять. Просто выписал то что хорошо звучало, — его речь ускоряется, пока он объясняет. — Я пойду куда позовешь. Вернее, я позову, а ты скажи куда пойдем. — Джонхан, — Джошуа, кажется, что его раздавит под тяжестью произнесенного им имени. Неужели он задумал все это серьезно? Как так выходит: вокруг один мрак, пора бы сдаваться, а рядом появляется стараться ради тебя тот, кому первому должно быть все равно. Когда он вообще успел и почему не проигнорировал? Он верит, что у них может что-то подобное случится? Хотя какими бы страшными ублюдками не были некоторые люди, и им есть к кому возвращаться. У суровых бритых заключенных тоже дрожат губы при виде сникерса, когда шоколадки в дефиците. Так что если имя Джошуа значится в бестиари, то в пункте о слабых местах там – Джонхан. Кроме звуков его имени, ничего на языке не складывается. — Ты слушаешь меня? С меня попкорн, и игрушку я тебе в автомате выиграю, обещаю, — как еще сказать «у нас все будет по-дурацки и совершенно обыкновенно». — Но условие есть, я хочу хотя бы одно наше фото. Почти готов бить себя в грудь, только бы его поняли. Увидели, сколько сопротивления даже собственной натуре он готов оказать на пути к Джошуа. — Джонхан. — Пойдешь со мной на свидание? Раздается пиликанье. Джошуа сам не понимает как у него получается так быстро открыть дверь и затянуть Джонхана к себе. Он хватает его за руку и притягивает ближе. После хлопка двери тут же сам оказывается в крепких объятиях сжимающих худых рук. Только бы не раздавить в ответ от переизбытка чувств. Залезает руками под распахнутую куртку и зажмуривается. Джонхан зарывается пальцами в волосы Джошуа, притягивает к себе его голову, гладит и вдыхает в надежде узнать запах, по которому успел соскучиться. От аромата незнакомого шампуня обидно и почти щиплет глаза. Разуваясь, Джонхан скидывает куртку в сторону, избавляясь от того, что сковывает движение и не позволяет обнимать, как ему хочется. Как-то замедлиться не получается, но и разгоняться страшно. Обхватывает обеими руками и так крепко прижимает как только может. Его порывистые движения уже не такие хаотичные. Он обтекает Джошуа собой. Пробует быть таким нежным, каким только способен человек, охваченный благоговением. Прикосновения, от которых маленькие разряды тока пробегают под смуглой кожей. — Спасибо. — Я еще не согласился, — через всхлип хмыкает Джошуа. — Спасибо, что больше не прячешься. — Злишься? — уточняет неуверенно и позволяет подтолкнуть себя глубже в маленькую квартирку. — Ты сменил код и пропал на несколько дней. Ты видел мои сообщения? — жалостливо произносит Джонхан. — Я злюсь, — он носом утыкается в чужие волосы. — Немного злюсь. Не делай так больше. Не ломай себе руки. Не вини себя. Не рискуй (без меня). — Мне страшно. Прости. Краем глаза Джонхан замечает на кресле свои собранные и аккуратно сложенные вещи. Ему тоже очень страшно. — Тогда давай бояться вместе? Не будем как дураки в хоррор фильмах разделяться, — натужно хихикая, Джонхан продолжает гладить Джошуа по голове. — Одного кошмара с меня хватит, ты пожалуйста, меня больше так не пугай, ладно? — Спасибо, — Джошуа жмется к нему как напуганный зверь. — Расскажешь что случилось? — Мгм, — трется о него щекой, когда кивает. — только давай не сейчас. Джошуа может говорить ему «нет» не испытывая неловкости, и при этом не способен по-настоящему в чем-то отказать. Он хочет с ним спорить, но не уверен что способен серьезно на него разозлиться. Он знает что может плакать при нем, но рядом с ним чувствует себя крепким. — Хорошо. Отстраняясь только чтобы иметь возможность заглянуть в чужое лицо, Джошуа берет замерзшие ладони в свои руки. — Я тебе доверяю, — говорит он, а после подается вперед, чтобы черкнуть носом по чужой щеке и Джонхан вспыхивает сразу. Может, ему оставить больше себя в чужом пространстве, чтобы не было так просто собрать все его вещи? От одной мысли, что с ним хотели проститься, руки сжимаются вокруг сильного, но усталого тела. — Точно? — прижимается лбом и укладывает ладони на узкую талию. — Я могу это проверить? — ловя губами чужие губы, он целует поверхностно и отстраняется как только отвечать начинают настойчивее. — Все что я тебе позволил с собой, я не жалею, но если ты боишься, то я сам тебя очень хочу, — в глаза совсем не смотрит. — Мне было хорошо, и я хочу сделать тоже самое с тобой.. если разрешишь. Джошуа хмыкает: — У нас, кажется, не получается нормально разговаривать, — намеренно не спеша расстегивает толстовку и, снимая, проводит ладонями по плечам. Они далеки от момента пресыщения всем этим телесным что находят друг в друге. И этому отводится отдельное внимание: каждой застежке, узелку и клочку ткани или кожи. Вслед за толстовкой падает сначала легкая чужая майка, потом джинсы с Джонхана, с него же стягивают футболку (ту что ему не принадлежит). Ускоряясь с вещами обращаются все небрежнее. Они то отталкиваются друг от друга, чтобы найти места движениям, то притягиваются обратно. Ужасно хочется быстрее и ближе. — Я честно старался, и мог сказать больше, но твои соседи не оценили бы, — Джонхан ласковыми прикосновениями подталкивает и заставляет Джошуа начать отступать. На уже знакомой теории, на новые позиции. Снова, как в первый раз изучать каждую грань процесса доводя себя почти до религиозной увлеченности. Одежда – часть ритуала. Избавление от нее – это устоявшееся положение, которое нужно соблюсти. Руки торопятся и с узких бедер спускают брюки. От неловкости бледные пальцы цепляются за кромку белья и тянут его вниз тоже. — Думаешь, они слышали тебя? — спрашивает недолго глядя сверху, пока к нему поднимаются. — Не знаю, но если да, то наверняка гадают: согласился ли ты, — Джонхан укладывает Джошуа на постель, не забывая провести ладонью по жилистому бедру к животу, — Давай побудем нормальными хотя бы денек и займемся всякой милой ерундой? Я куплю цветы, заеду за тобой в восемь и…— после он погладит плечи и грудь. — Все что хочешь. Только не смей исчезать. — Серьезно, цветы? — Глупо? Хочется все максимально реальным. Довести чувства до полной осязаемости. Чтобы смогли потрогать все, во что превратилась растерянность и любое переживание. — Очень, — за то как счастливо, пусть и на мгновение блестят глаза Джошуа Джонхан бы согласился признать себя самым глупым человеком на земле. — Но без них можешь не рассчитывать, что я тебе открою. — Какой же ты капризный. Когда ты вернулся обратно ко мне. — Ты обещал быть послушным, — Джошуа губами разглаживает морщинку на его лбу. — Я и буду, если попросишь. Нехарактерный для Джошуа запах шампуня тоже нужно присвоить себе. Расширить им знания о его теле, но лучше бы поскорее от него избавиться. В волосы забираются пальцами, прихватывающе оттягивают. Джонхан целует нетерпеливо с трудом заставляя себя не соваться на слишком размашистый движения. Он совсем не такой смелый, это только жадность и страх. Только ведь привык. Только дорвался до того кому тянет всем естеством. Под его касаниями Джошуа позволяет себе расслабиться и чувствует как накатывает что-то похожее на приятный озноб. За это облегчение он отдаст Джонхану все что угодно. Вот бы тот забрал у него всякую мысль и разжал то невидимое, что душит. Спас бы от ангелов и от собственной обратной стороны. Мышцы лица не слушаются и сокращаются, под веками собирается влага. Прохладная кожа ладоней немного прилипает к коже на груди. Джонхан сжимает пальцы и Джошуа охает. Массирующими движениями его доводят до глупого мычания. У него нашли еще одно чувствительное место, откликающееся на давление возбуждением. И Джонхану возня там нравится не меньше, чем тому кто под ним ерзает. Поцелуем по ключицам спускаются ниже, и влажные прикосновения достаются напряженным бугоркам на груди. У него вся хаотичность по плану. Отступать или наступать – только навстречу. Какой бы невнятной не была у них любовь, она же точно есть? По ощущениям ей конца и края нет. Только бы смочь это доказать. Но как это сделать без боя? Джонхан себя запросто нокаутирует. Чтобы даже он сам не разделил бы их. Ему нужен Джошуа, который знает точно, что много для него значит. Как будто маленькие угольки гаснут на коже, там, где прикосновения нежнее всего. Джонхан берет ладонь Джошуа, массирует, чтобы немного отвлечь, а потом подносит своим губам. Медленно и немного надавливая на нижний лепесток берет сразу два пальца в рот. Он облизывает их, а потом направляет чужую руку вниз. — Покажи как нужно, — просит он у Джошуа, его же пальцы заводя ему между ног. Красный Джоуша понимает сразу же, чего от него требуют и вводит в себя сначала один палец, затем через некоторое время второй. Под отдающий пульсацией в органах скулеж Джонхан то привстает и поднимает голову, чтобы заглянуть в чужое лицо, то опускает ее, наклоняясь вниз, чтобы увидеть, как с каждым толчком длинные пальцы погружаются глубже. За смазкой Джонхан лезет под подушку. Там в щели между матрасом и стеной спрятана та, чей запах только недавно выветрился из его машины. Он не перестает наблюдать за происходящим для него действом, пока выдавливает жидкость. Захотелось держаться за руки. Бледная ладонь ложится на ту что крупнее и мягко гладит. Когда пальцы Джошуа снова покидают отверстие, то тут же оказываются сплетаться с пальцами Джонхана. Они, измазанные в смазе, пачкают почти всю ладонь до костяшек. Обратно вместе со смуглыми пальцами внутрь проникает палец Джонхана. Заходит плотно, но весь он обильно смазан, из-за чего с ним движения становятся проще и приятнее. Чуть морщась и прикрывая один глаз, Джошуа просит: — Не торопись. — Больно? — Просто много, — он позволяет себе стонать, потому что так проще и быстрее привыкнуть. От осознания того что с ним делают и каким образом его так резко накрывает, что приходится остановиться. Он прекращает растягивать себя, переводя дыхание. — Можешь попробовать, — подгибает ноги в коленях и разводит еще чуть шире. — Только надень презерватив. С ним может получиться дольше. Джонхан молча, из нависающего положения, в котором достал упаковку презерватива, отклоняется назад в полусидячее, чтобы найти более удобную позу. Он послушно выполняет данное указание. Его член ноет, все равно очень чувствительный к каждому прикосновению большой ладони, что размазывает по нему смазку. Каждая минута разлуки теперь оборачивается для него воспаленными до предела нервами. Там и малейшего внимания хватает, чтобы вызвать полную расфокусировку. Входить в Джошуа оказывается так приятно и тепло, что от волнения у Джонхана начинают дрожать руки. Он не понимает от чего так сильно потеет: от жары или того, как резко ускорились все процессы в его теле. Погрузившись наполовину, он спрашивает: — Не больно? Могу дальше? Джошуа только кивает. У его тела высокий болевой порог и повышенная чувствительность. Из-за невротической аккуратности Джонхана это сочетание позволяет ему во всех красках прочувствовать каждое движение. Как медленно в него погружаются; как, будучи внутри, дрожат от нетерпения и волнения; и как кожа липнет к коже. Джошуа любит удовольствие, но иногда оно того не стоит. Он кладет руки на поясницу Джонхана обнимая и мягко надавливает призывая к началу движения. — Не нервничай, я никуда не денусь. Может ли быть место и человек правильнее? Почему, толкаясь в него, Джонхан вспоминает как уверенно лгал, что Джошуа просто красивый, только и всего. Ему бы никогда не хватило лишь этого, чтобы желать обладать кем-то так сильно, как сейчас нужно присвоить себе каждый вздох и стон. Столько всего переплетается в чужих глазах, что через них бы залезть в голову и разобраться, отчего там все так загадочно устроено. Нет места, где бы хотелось оказаться сильнее. Джонхан любит, поэтому удовольствие того стоит. По переливающимся желтый трещинкам в глазах Джонхан догадывается – уже совсем не больно, а только приятно. Ритм ускоряет ненамного, но увеличивает амплитуду толчков. У Джошуа перед глазами все сильнее плывет тепловыми пятнами картинка, и он пробует прикрыться согнутой в локте рукой. Остатками разума он понимает, отчего мелькают горячие пятна. И как же нечестно, что даже так Джонхан очень красивый. Он разложил для себя Джошуа как раскладывают карты — те по которым находят верный путь и те что собираются в беспроигрышную комбинацию. Бледная костлявая рука сжимает смуглое горячее бедро. Джонхан сгребает свой выйгришь и валится на него грудью. Его вены переполняет облегчение и гордость. По ним движение ускоренное и скоро все тело сводит и дрожит. Джонхан кончает и, не находя сил удержаться, ложится сверху весь пульсируя от пережитой разрядки. На влажные лопатки опускается ладонь. Она поглаживает и успокаивает – Джошуа находится первый. Его возбуждение прижато к животу чужим телом, но он не решается ерзать. Только со скулящим звуком выпускает воздух из легких. — Прости, — Джонхану не хотелось прерывать чужое удовольствие своим резко накатившим оргазмом. — Ничего. Его начинают аккуратно гладить по голове. Но разгоряченное из-за него тело все еще напряженно, а возбуждение чужое согревает ему кожу. Джонхан тянется к распухшим губам за ленивым поцелуем. На него откликаются и он выходит из Джошуа, но только для того, чтобы погрузить в него пальцы. Тот вопросительно мычит в поцелуе: — Мм? — Его рука ложится на длинные волосы на затылке и сжимает. Ненадолго прерываясь, Джонхан шепчет: — Позволь хотя бы так, — он делает паузу, чтобы наклонится к чужому обжигающему кожу на губах уху. — У тебя получилось заставить меня кончить от пальцев. Я тоже хочу попробовать. Джошуа так жарко, что кажется, молекулы воды в организме начали кипеть и испаряться. Как слова могут выворачивать нервы наизнанку? Сладкий спазм в животе раздается эхом по телу. При нагреве большинство веществ расширяются. Наверное, такое возбуждение тоже что-то вроде вещества, но сразу в трех состояниях: твердом, жидком и летучем. Ощущаются аномально чувствительными рецепторами на языке и, стоит сглотнуть, усиливается. Одной рукой Джонхан сжимает чувствительные и напряженные мешочки, продолжая доводящие до стонов движения пальцами внутри. Он хочет вызвать те ощущения которые испытывал сам. Пустить мурашки по дрожащему для него телу. Они собираются в комок, который одновременно стягивается в себя и давит, расширяясь. Вспышка удовольствия и ее осколки разлетаются по телу. Член Джошуа пульсирует и с блестящей головки ему на живот начинает разливаться светлая жидкость. Больше ничего не помещается. Только перекрывающая всякие волнения нега. И так замереть. Во времени, в месте и в человеке. Они лежат, соприкасаясь плечами. Можно завтракать вместе, сидеть смотреть фильмы, гулять и принимать душ… столько всего они могут делать так, – соприкасаясь плечами? Расплываться в границах, застревая друг в друге. Джонхан переворачивается набок и прижимается сбоку к лежащему пластом Джошуа. Тот смотрит в потолок и его веки все еще дрожат. Ему кладут ладонь на щеку, чтобы повернуть его лицом к себе. Смотрят на него внимательно и молчат. Джонхан придвигается еще ближе, насколько выходит, и нервно облизывает губы. — Шуа. Он снова использует это мягкое обращения не вовремя размывающей границы близости. И Джошуа не понимает, плавит его это или наоборот заставляет напрячься. — М? — Джошуа носом слегка двигается навстречу к нему. — Пожалуйста, не бросай меня. Оказывается Джонхан боится этого больше, чем мог бы подумать. Он вроде и не встречались чтобы расставаться. Но оттого расставание в их случае ощущается страхом масштабнее. — Тебе не страшно рядом со мной? Мне страшно без тебя. — Нет, я же журналист. — Я серьёзно. — Я тоже. Почему ты так себе не доверяешь? — Потому что хорошо себя знаю. Я не хочу терять контроль, когда я с тобой. Как бы Джонхану ни хотелось сейчас поцеловать Джошуа и признаться в том, что лишать его контроля это особенное удовольствие, он понимает как сейчас это важно и смахивает неуместные игривые мысли. — Ты не теряешь контроль. Почти. Ты не заметил? — Джонхан облизывает губы перед тем, как рискнуть озвучить свои наблюдения. — У тебя уже меньше… — он не знает как это правильно назвать «аномалий», «симптомов» или «признаков, что ты хочешь съесть меня прям тут». — На коже реже проявляется и глаза мигали только, когда… — Джонхан не договаривает «нашел тот самый угол» и, краснея, отводит глаза. — По ним я понял, что ты совсем расслабился и тебе нравится. К сожалению для себя, Джошуа сразу понимает о чем речь, вспоминая как совсем размяк в момент особенно чувственных толчков. Пунцовый, он почти прячется лицом в подушку и ворчит: — Прекращай меня исследовать. — Мне нравится тебя исследовать. После этих слов, Джошу поднимает руку в приглашающем в объятия жесте, хотя все еще на Джонхана не смотрит. Целует куда-то в макушку, только когда к нему прильнув, начинают ластиться щекой. Они же могут вот так? Почему бы этому не длиться вечно? Глаза немного щиплет от усталости и веки почти смыкаются…. — Черт, — вскакивает Джонхан, неожиданно о чем-то вспомнив. — Что такое? — тут же напрягается Джошуа. На него смотрят сконфуженно и неловко улыбаясь. — Я еду за дверью забыл. Смуглыми ладонями Джошуа закрывает лицо, чтобы не выдать смех, и перекатывается от него на другой бок.