Сахарная вата

Гермиона Грейнджер — Наши с тобой вкусы навряд ли совпадают, Малфой, — парирую я и вхожу внутрь. Здесь и правда неприятно пахнет. Прикрываю нос рукой и оглядываюсь. Квартира кажется пустой, в коридоре совсем нет мебели, лишь у двери приколочена небольшая вешалка с крючками и к стене приставлен маленький шкафчик для обуви. Малфой провожает меня на кухню. Здесь тоже почти пусто: холодильник, плита, три тумбочки, совмещенные общей столешницей, маленькая раковина, стол и два стула. Окно открыто, тюль колышется от легкого ветра, но неприятный запах все равно стоит. Но, кажется, я начинаю к нему привыкать — убираю руку от лица. — Я ни черта не гостеприимный, поэтому не надейся даже на чай, — ехидно произносит Малфой, опирается о шкафчик и скрещивает руки на груди. Смотрит с интересом, будто ждет моей реакции. — Спасибо, чая я сегодня напилась вдоволь. — Слушай, Грейнджер, чего ты вообще ждешь от этой встречи? — он отводит взгляд в сторону, смотрит в окно и поджимает губы. Выглядит он как-то странно. Не могу понять, то ли грустный, то ли раздраженный. Если бы я узнала, что сегодня умру… даже представить не могу, какой огромный спектр эмоций бы испытала. А он такой спокойный, будто сам давно хотел этого. — Я ничего не жду, — скрещиваю пальцы и кладу руки на стол. — Я даже не знала, что здесь будешь ты. — Двери для тебя всегда открыты, Грейнджер. Ты можешь уйти в любой момент. И если сделаешь это прямо сейчас, буду признателен. Морщится, будто во рту что-то кислое. Я немного знаю о судьбе Малфоя. Слышала только, что отец его умер в Азкабане, а мать — почти сразу после того, как Драко оправдали и выселили из магического мира. Несколько раз видела его в Министерстве, но издалека. Близко подходить даже не хотелось. Кажется, сейчас у него никого нет, раз ему отправили Последнего друга. Жалко его, если честно. Умереть в одиночестве страшно, хотя ровно как и жить. Вдруг вспоминаю о своей жизни и ухмыляюсь сама себе. Мой единственный друг — работа, которая отнимает все время. У меня, можно сказать, тоже никого не осталось. Встаю со стула и подхожу к Малфою. Наши плечи почти соприкасаются, поворачиваю к нему голову. — Чем займемся? — спрашиваю, хоть и единственное мое желание поскорее сбежать отсюда буквально сжимает гортань. Он в недоумении смотрит на меня и хмурится. Уверена, он чувствует то же самое. Так себе из нас получатся друзья, когда на плечи все еще давит груз общих не самых приятных воспоминаний. — Без понятия, ты же у нас всезнайка, вот и придумай, — он цокает языком и разворачивается ко мне лицом. — Если честно, я бы вышла на свежий воздух, — пожимаю плечами, — у тебя в квартире отвратительный запах. — Я не хочу никуда идти, а ты вот можешь выйти, — усмехается и отходит к окну, — и не возвращаться. Его предложение кажется мне чем-то очень привлекательным, и я едва сдерживаюсь, чтобы не принять его. Мотаю головой, словно хочу отогнать эти мысли. Я ведь пришла сюда, чтобы поддержать человека, который точно знает, что умрет. Ему нужна эта поддержка, как бы сильно он от нее не открещивался. Ну, а я могу потерпеть. Да, определенно могу. — Предлагаю определить границы, Малфой. Мы не сможем провести вместе этот день, если будем перекидываться оскорблениями. Мы ведь не дети уже, — говорю с упреком, словно пытаюсь достучаться до него. — Да с чего ты вообще взяла, что я хочу этого? Я тебе прямым текстом говорю, чтобы ты не задерживалась здесь, но ты уперлась, как… — он разворачивается, — как… Блять, я даже не могу придумать достойное оскорбление, — раздраженно выдыхает и идет к выходу. Делать нечего: иду за ним. Вхожу в комнату и приятно удивляюсь: у стены стоит мольберт с красками. — Ты рисуешь? — Нет, — Малфой поднимает с пола кисть и кладет на подставку. — А зачем тогда тебе это? — Психиа… — он запинается, и я удивленно смотрю на него, — мне посоветовали. Только сейчас обращаю внимание на его внешность. Вроде он стал немного выше, исхудал, у него очень острые скулы и линия подбородка. Глаза тусклые, губы обветрены, волосы небрежно уложены. Но на нем чистая одежда, почти нет щетины, и пахнет от него приятно. Радует, что он все еще в состоянии ухаживать за собой. И какой-то он красивый, что ли. Как герой-одиночка из типичной романтической поэмы. Есть в нем что-то литературное, я бы даже сказала, художественное. Не похожий на всех, встающий против общества и системы. Боже, когда я уже перестану читать подобные книги? И, знаете, есть у меня одна дурацкая черта, о которой я не могу кому-то рассказывать и от которой мне сложно избавиться: я постоянно влюбляюсь в подобных литературных героев. В реальной жизни мне сложно найти контакт с кем-то, потому что я так часто идеализирую образ мужчины, что окружающим просто сложно ему соответствовать. Да, я знаю, что это совсем не похоже на меня, но ничего не могу с этим поделать. У каждого есть свои скелеты в шкафу, так ведь? Ловлю себя на мысли, что рассматриваю Малфоя уже больше минуты и отворачиваюсь к мольберту. — Психиатр? — спрашиваю настороженно. Неужели Драко ходит к психиатру? — Не твое дело, — огрызается он. Я беру кисть, слегка обмакиваю в краске и делаю мазок. Зеленый. Он контрастирует с серым, но в то же время гармонично дополняет его. Мне нравится это сочетание. — Я тоже ходила к психологу одно время. Еще в школьные годы, — вдруг признаюсь я. Наверное, хочу нащупать хоть какие-то точки соприкосновения. — Я и не сомневался, — усмехается Малфой. — Всегда знал, что у тебя беды с башкой. — Границы, — поворачиваюсь к нему и выгибаю бровь. — Ты помнишь? — Не думал, что тебя до сих пор это задевает. Мы ведь уже не дети, Грейнджер, помнишь? — Наверное, ты прав, — решаю не реагировать на его оскорбления, и наношу второй мазок. Я не знаю, что хочу нарисовать, но мне просто нужно на что-то отвлечься. Слышу, как он нервно топчется на месте. Кажется, хочет что-то сказать или сделать, но я не реагирую. Обмакиваю кисть в красную краску и снова делаю мазок. — Ты решила испортить мольберт символичными цветами? — он подходит ближе. — В смысле? — оборачиваюсь и поднимаю голову, чтобы посмотреть в глаза. Малфой, оказывается, такой высокий. — Слизерин, — указывает пальцем на бумагу, — Гриффиндор, — Оу, — снова гляжу на мольберт, — и правда. Как-то само собой так получилось. Он вдруг забирает у меня кисть и макает ее в желтый. — Пуффендуйцы смертельно обидятся, если здесь не будет их цвета, — усмехается и рисует небольшой неровный круг. — А когтевранцы посчитают это не больше чем жизненной философией, — забираю у Малфоя кисть и случайно касаюсь его руки. Он смотрит на меня, а я решаю не придавать этому значения и окунаю кисть в синий, — ну, или как-то так. — Думаю, они бы прочитали длинную и пиздец какую скучную лекцию о том, как несправедливо ты поступила по отношению к ним, — он кривится своей фирменной ухмылкой. — Серый здесь, определенно, лишний. — Не лишний. — Ну, и кто у нас в Хогвартсе был серым? — Вообще-то Слизерин, — он слегка наклоняется ко мне и выгибает бровь. — Зеленый с серебром. — О, точно! Простите, пожалуйста, мистер Малфой, что не учла всех особенностей вашего прекрасного факультета. Он смеется, откидываясь назад, и я не могу сдержать улыбки. Приятно осознавать, что он умеет что-то большее, чем просто ухмыляться или скалиться. — Нужно отдать тебе должное, Грейнджер, ты в моем доме больше пяти минут, а мне еще не хочется свернуть тебе шею. — Как великодушно с твоей стороны! Когда решишься, предупреди, не хочу умирать сегодня, — тут же виновато поджимаю губы, понимая, какую ерунду только что ляпнула. — А кто меня предупредит, Грейнджер?