Сахарная вата

Драко Малфой Умеет же эта дура вовремя испортить настроение. Хотя кого я обманываю, у меня его изначально не было. Черт с ней, просто не буду зацикливаться на ее идиотских словах. Если так хочет, пусть сидит здесь и делает вид, что все хорошо. Думаю, до сих пор ли я презираю Грейнджер так же сильно, как в Хогвартсе. Признаться, за год моего отшельнического образа жизни я познакомился с парочкой маглов. Правда, против своей воли, но все же. Раньше я любил ходить в один небольшой ресторанчик у дома, чтобы выпить привычный утренний кофе, и там начал общаться с одним официантом примерно моего возраста. Неплохой оказался парень. Постоянно рассказывал мне о космосе, других планетах, созвездиях, Млечном пути и прочей ерунде. Меня никогда особо не интересовала астрономия, но его рассказы оказались интересными и увлекательными. Потом он, вроде как, уволился, и мы больше не виделись. А может, ему тоже позвонили из Отдела смерти, кто знает. Не уверен, конечно, что у маглов вообще есть такой Отдел, да и хрен с ним. Вторым маглом стала девушка, которая каждое утро выгуливала в парке свою собаку. Долгое время она с интересом наблюдала за мной, пока однажды ее пес не вцепился в мою ногу. Держу пари, она специально натравила его на меня, чтобы познакомиться. Сразу скажу, у нас ничего не было, хоть она и чем-то привлекала меня. Но Грейнджер… что вообще я сейчас чувствую к ней? Я не знаю. Кажется, ничего. Она, конечно, все еще раздражает, но не до скрипа на зубах. — Предлагаю сходить на местные аттракционы, чтобы я смог скинуть тебя с колеса обозрения. — Я люблю аттракционы, — задумчиво улыбается она. Блять, даже не отреагировала на мои слова. — В детстве мы часто ходили туда с родителями. Я всегда покупала себе сахарную вату. После нее пальцы были такими липкими, что приходилось облизывать их, и мама меня ругала за это. Говорила, что так я поглощаю сотни тысяч вредных микробов. И почему я сейчас представляю, как Грейнджер облизывает свои пальцы? Она разворачивается на стуле, расстегивает пальто и хлопает ладонями по коленям. — Идем на аттракционы? — спрашивает, а сама улыбается как-то грустно. Может, и правда все это к черту? Что я теряю? Подумаешь, проведу свой последний день не в самой приятной компании, но все лучше, чем умирать в одиночестве. — Хотя, это может быть опасно для тебя. — А какая вообще сейчас разница? — кажется, мое равнодушие пугает ее. — Мы можем покататься на лебедях. Это такая карусель для малышей, — она снова виновато поджимает губы. — Издеваешься? — Нет! Просто, зачем лишний раз рисковать? Прищуриваюсь, разглядывая ее. Она совсем не изменилась со школьных времен. Такая же худая, маленькая и неказистая. Пэнси всегда называла ее серой мышью, а я и не мог с ней не согласиться. Грейнджер до сих пор не пользуется косметикой, но я чувствую слабый запах духов. Ее волосы аккуратно собраны на затылке зеленым карандашом. Ее глаза такие уставшие, что хочется дать ей немного поспать. — Мы идем или нет? — нетерпеливо спрашиваю я. — Да, — она поднимается со стула и крутит пальцами большую пуговицу, покусывая губы, — только… — Только никаких идиотских лебедей. Она кивает, и я иду к выходу. Снимаю пальто с вешалки и оборачиваюсь. Грейнджер стоит в коридоре и смотрит так пристально, что вдруг хочется провалиться сквозь землю. *** Пахнет жареной кукурузой и попкорном. Стоит гул, от которого начинает болеть голова. Я никогда не был на аттракционах, видел только из окна своей квартиры и в некоторых магловских фильмах. Тут столько всего, что я не переставая кручу головой, лишь бы успеть все разглядеть, потому что, по всей видимости, Грейнджер куда-то опаздывает: так быстро она идет вперед. Повсюду слышны громкие голоса и радостные крики. Справа от меня какая-то большая лодка, раскачивающаяся из стороны в сторону, переворачивает людей почти вниз головой. Останавливаюсь. Они испытывают такие разные чувства: от ликования и восторга до почти животного страха. Не могу перестать смотреть, будто напитываюсь чужими эмоциями. Вдруг кто-то берет меня за руку и тянет в сторону. Грейнджер крепко сжимает мои пальцы и, не оборачиваясь, ведет за собой. Испытываю недоумение, потому что, кажется, мне приятно. Я не пытаюсь вырваться. Приятно снова касаться кого-то. Я, определенно, псих, но я обещал себе абстрагироваться и представить, что передо мной другой человек. Да, так и делаю. Черт, я даже не знаю, кого представить. Цепляюсь взглядом за зеленый карандаш и теперь просто не могу отделить его от образа Грейнджер. Замечательно, просто, блять, замечательно. Ее ладонь горячая и слегка влажная, а мои пальцы почти онемели от холода. Гермиона оборачивается и улыбается, не переставая идти. Черт, какой же огромный этот парк. Мы вообще когда-нибудь дойдем до пункта назначения? — Мы на месте, — радостно произносит она, останавливается у маленькой будки и отпускает, наконец, мою руку. — Какой-то странный аттракцион, — кисло произношу я. — Это касса. Она, блять, когда-нибудь перестанет улыбаться, как идиотка? Рядом с будкой стоит большой металлический стенд с описанием, кажется, каждого аттракциона. Грейнджер подходит к нему, слегка наклоняется и подзывает меня. — Давай выберем, куда пойдем. — Как называется та лодка? — показываю на тот аттракцион пальцем. — Так, — она наклоняется еще ниже, и я почему-то смотрю на ее плоскую задницу. Блять, псих, — посмотрим, кажется, вот она. Берем билеты? — Ага, — отвожу взгляд в сторону, чтобы она не поймала его. Она покупает билеты, и мы идем к этой лодке. Молча дожидаемся своей очереди и садимся на одно сиденье, рассчитанное на троих. Рядом садится какой-то молодой парень и улыбается Грейнджер. Она кивает и сжимает пальцы на металлической перекладине. Я делаю то же самое и смотрю вперед. Не знаю, о чем я вообще думал, когда решил пойти на этот аттракцион. Здесь нет даже ремней безопасности, и все, что отделяет меня и бетонную площадку, — сраная металлическая перекладина. Я могу просто вывалиться отсюда, и вот так по-идиотски оборвется моя жалкая жизнь. Звучит чертовски соблазнительно. Я не смотрю на Грейнджер, краем глаза только вижу, как напряжено она покусывает нижнюю губу. Лодка начинает медленно раскачиваться, и я жду. Больше минуты не происходит ничего экстремального, и я начинаю думать, что аттракцион неисправен, ну, или что-то вроде того. Лодка набирает обороты, и вот спустя пару мгновений мое сердце подскакивает к глотке и сжимается желудок. Кажется, вообще все мои внутренности сейчас болтаются где-то в пищеводе. Мы почти висим вниз головой, Грейнджер визжит, и не понятно, от страха или от восторга. Я смотрю вниз. Так высоко. И если мы упадем, то точно разобьемся насмерть. Может, садиться сюда было не такой уж и хорошей идеей? Лодка опускается так резко, что, кажется, все мои органы скатываются к пяткам, а я кричу. И вот спустя мгновение мы снова почти вниз головой. Грейнджер цепляется за мою руку и зажмуривается. — Второй раз еще страшнее, — пищит она и тут же истошно кричит, когда вся эта железная конструкция мчится вниз. А я молчу и рассматриваю ее пальцы, которые все больнее впиваются в мое предплечье. Нет, не то, чтобы я спокоен, когда аттракцион смерти раскачивает нас. Наоборот, мои внутренности, кажется, смешались в одну кучу, а горло стянула тошнота. Просто я до сих пор в недоумении: почему мне нравятся эти касания? Я одинок уже очень давно. И уже очень давно никто не прикасался ко мне. Грейнджер кричит, мотает головой и крепко жмурится, а я смотрю на нее. Люблю смотреть на людей в моменте, когда они не способны контролировать свои эмоции. Считаю, именно тогда они по-настоящему красивы. И даже Грейнджер красива, как маленькая серая мышка. Красивая. Наклоняюсь к ее уху: — Открой глаза. — Что? — не открывает, только поворачивает голову ко мне. — Открой глаза, — повторяю я, — когда мы будем наверху. Как только лодка переворачивает нас, Грейнджер распахивает свои огромные ресницы и громко охает, вжимая голову в плечи. — Представь, если мы сейчас выпадем отсюда, — удовлетворенно протягиваю я. Она смотрит на меня, хмурится и сильнее сжимает мою руку. — Будет безопаснее, если ты будешь держаться за поручень. — Если я выпаду, то за мной полетишь и ты, — хитро улыбается она. — Это мой план. Когда лодка начинает опускаться вниз, я резко поднимаю руки вверх и начинаю кричать. Вы удивитесь, но Грейнджер вдруг делает то же самое. Мое сердце готово выпрыгнуть изо рта, но это последнее, что заботит меня. Мне хорошо. Черт возьми, как же мне хорошо. Мне так хорошо не было, кажется... да никогда. Я представляю, что лечу, что ничего больше меня не держит и не тревожит. Нет никаких проблем, галлюцинаций, тяжелых воспоминаний и боли. Я свободен от всего этого. Хочу сделать что-то сумасшедшее. Что-то, чего я никогда не делал, но я понятия не имею, что. Может, встать ногами на сиденье? Глупо, блять. Я тут же упаду вниз, а пока мне этого не очень хочется. Нужно придумать прямо сейчас, пока я не потерял момент. Поворачиваюсь к Грейнджер: ее глаза широко распахнуты, но она не кричит, только облизывает губы и тяжело дышит. Если я сейчас поцелую ее, это будет считаться чем-то сумасшедшим? Я ведь никогда никого не целовал и представлял, что первой будет какая-нибудь красивая девушка моложе меня, но рядом только Грейнджер, а она совсем не подходит под тот образ, что я себе придумал. Но с другой стороны, у меня осталось всего ничего, а я должен попробовать. Или не должен? Черт, я не знаю. Вдруг вспоминаю, что я псих, резко поворачиваю голову Грейнджер к себе и целую. Точнее просто врезаюсь в ее губы своими и тут же отклоняюсь назад. Ее глаза, кажется, стали еще больше. Она удивленно смотрит на меня, наверное, пытается понять причину моего внезапного порыва. — Что это было? — спрашивает громко, но я все равно едва различаю ее слова из-за криков. Блять, я не знаю, что ей ответить. Не скажу же, что она мне понравилась, и я решил подкатить. Нет, потому что это ни хрена не правда. А что тогда? Странный душевный порыв умирающего человека: поцеловать хоть бродячую собаку, потому что никогда до этого не целовался. Фу, блять, и зачем я только подумал об этом. И неужели я сравнил Грейнджер с собакой? Черт, это низко даже для меня. Гермиона отворачивается и сжимает металлический поручень. Смотрит вперед и… улыбается? Она, что блять, реально улыбается? Дура. Возмущаюсь и сам не замечаю, как уголки моих губ тянутся к ушам.