Сахарная вата

Драко Малфой Как бы сильно не хотелось, у меня никак не получается отвлечься от мысли, что сегодня я умру. Но, наверное, не это главное. Мне ведь и правда не с кем даже проститься. Я привык к одиночеству, но когда понимаешь, что вот уже все, становится как-то тошно от мысли, что в жизни не осталось абсолютно никого. Черт, я даже не могу посетить могилу собственной матери. Я даже не знаю, где ее похоронили. Могу только догадываться, что в семейном склепе в мэноре. Подхожу к ларьку, чтобы купить корн-дог, но горло сжимается от тошноты, а во рту привкус горечи. Я больше не хочу есть. Поворачиваюсь к Грейнджер. Она задумчиво смотрит перед собой, отщипывает сахарную вату и кладет в рот. Не могу сказать, что мне интересно, о чем она думает. Кажется, ей хочется сбежать от меня. Я бы и сам от себя сбежал, да нет возможности. Вспоминаю, что она создала в Хогвартсе сообщество по защите домашних эльфов. Название такое еще дурацкое было, и мы смеялись со слизеринцами над ней и ее манией спасти всех на свете. Теперь, кажется, и я попал в этот список. Только ведь меня уже ничего не спасет, почему она все еще тут?! Наверное, их посылают к одиноким Умирающим, чтобы они прожили этот день на полную катушку. Но, черт, это ведь Грейнджер, я вообще сомневаюсь, что она умеет по-настоящему развлекаться. А вообще, если честно, мне здесь нравится. И даже эта идиотская детская карусель понравилась. И зал с кривыми зеркалами, и американские горки, и сосиска в жареном тесте, и даже Грейнджер. Нет, я не влюбился, ничего такого, но с ней неожиданно хорошо. Она не припоминает мне все те ужасы, что творились в прошлом, не припоминает моего ублюдского отношения к ней. Она просто рядом. А еще мне нравится ее смех. Да, это пиздец как сопливо звучит, но раз уж я решил быть с вами честным, то до самого конца. Она смеялась сегодня так много, и это, знаете, напомнило мне о том, что я еще жив. Что, оказывается, я был жив последние два года. А, может, мне просто так не хватало человека все это время, что я готов принимать в свое расположение каждого, кто подойдет ближе, чем на несколько шагов. Я все еще смотрю на Грейнджер. Она устало выдыхает и поднимает голову. Наверное, все-таки она не хочет находиться здесь и делает это только из жалости ко мне. Я злюсь. На нее, на себя, на Отдел смерти, на несправедливость. Я. Не. Хочу. Умирать. Но и ее здесь быть не должно. Мне не нужна ничья жалость. Надо было выгнать Грейнджер еще тогда, на пороге своей квартиры, чтобы не думать о том, как сильно я хочу жить. Я ведь не хотел весь последний год, постоянно мечтал о смерти, но у меня не хватило сил покончить с собой. А сейчас я смотрю на Грейнджер, и внутри меня бурлит отчаяние. Я вспомнил, каково это — хорошо. И я хочу еще. Наверное, лучшим решением будет сбежать. Незаметно, чтобы она не увидела, чтобы не начала меня искать, пока я не выйду из парка. Засовываю руки в карманы и делаю шаг в сторону. Плевать, что я поступлю, как сволочь, но… Я не могу сдвинуться с места, потому что Грейнджер подносит пальцы ко рту и проводит по ним языком. Время замедляется, ее движения замедляются, словно в фильме, и я не могу оторвать от неё глаз. Внизу живота становится невыносимо тяжело, и я только сейчас понимаю, как сильно это возбуждает. Черт, черт, черт! У меня стоит на Грейнджер, и выгляжу я, наверное, как конченный идиот. Даже не хочу представлять, какое у меня сейчас выражение лица. Она засовывает палец в рот и вдруг поворачивается ко мне. Глотку будто выскоблили наждачной бумагой, я не могу даже проглотить слюну. Гортань сжимается, конечности немеют. Грейнджер тут же убирает руку от лица и смущенно улыбается. Надеюсь, она не видит, как сильно выпирает мой член. Надеюсь, пальто все скрывает. Я даже не удивляюсь реакции своего тела. Все-таки, у меня никого никогда не было, а Грейнджер как-никак девушка. Пусть и совсем обычная, невыразительная, но девушка. А я в таком отчаянии, что меня сейчас возбуждает абсолютно все. Она поднимается со скамейки и идет ко мне, по пути выбрасывая эту проклятую сахарную вату. Улыбается, блять, так, как будто все поняла. Подходит так близко, что я чувствую запах жженого сахара. — Решил не брать больше корн-дог? — Не-а, — мой голос предательски хрипит, и я готов вырвать себе связки, чтобы вообще ничего не говорить. — Я тоже уже наелась, — она смотрит мне за спину и облизывает губы. Клянусь, я готов придушить ее прямо здесь. — Мне нужно где-нибудь помыть руки: все пальцы липкие от этой ваты. Ты же, блять, их только что все облизала. — У тебя есть язык, зачем тебе вода? Господи, что вообще я несу? Она смеется так звонко, что у меня гул в ушах стоит. — Это негигиенично, — она хватается за мое предплечье, и у меня темнеет в глазах. Теперь я, определенно, не понимаю, что происходит с моим телом. Член так сильно давит на брюки, что я готов взвыть. — Слушай, ты же вроде хотел сбросить меня с колеса обозрения, — хихикает, как дура, — все еще хочешь? — Весь день не могу отделаться от этой мысли. Очень хочу тебя… — вдруг начинаю кашлять, подавившись собственной слюной. Сука, как же вовремя. — Очень неожиданное признание с твоей стороны, — усмехается она, а я не могу перестать кашлять. Я ее ненавижу. Наконец, останавливаюсь. — Очень хочу сбросить тебя с колеса обозрения, — хриплю, пытаюсь реабилитироваться, но, видимо, уже поздно, потому что Грейнджер заговорщически заглядывает мне в глаза, словно издевается. — Ты не сможешь. — Проверим? — Проверим. Разворачивается так резко, что хлещет меня волосами по лицу, и идет к колесу, которое возвышается над деревьями. — Ты идешь? — она оборачивается. — Или испугался? — Да ты офигела, Грейнджер? — Испугался, — с издевкой дразнит меня, и я срываюсь на бег. Она громко взвизгивает и бежит от меня, оборачиваясь каждые три секунды. Наивная, думает, я не поймаю ее. Догоняю ее у высокого забора и резким движением прижимаю к нему. Она задыхается от хохота, а я не могу… черт, я не могу перестать смотреть на нее. Мне нужно никаких больше аттракционов, никаких развлечений. Я хочу ее. Я так сильно хочу ее, что готов придушить самого себя прямо здесь. От нее все еще пахнет жженым сахаром, и я уверен, что если попробую ее, то она растает на моем языке, словно сахарная вата. Наклоняюсь чуть ниже, а она поднимает голову, встает на носочки и почти касается моего лица носом. — Все равно испугался, — пищит Грейнджер, тут же выскальзывает из моей хватки и отскакивает в сторону. — Ты сейчас договоришься, — мой голос похож на злобное шипение, а ее глаза округляются. Она делает шаг ко мне и снова встает на носочки. — Я не боюсь тебя, Драко Малфой, — она говорит так серьезно, что внутри меня что-то обрывается. — И никогда не боялась. — А стоило бы, — я снова начинаю злиться. — Нет, не стоило, — Грейнджер приподнимается на носочках, закрывает глаза и касается моих губ своими. Делает шаг назад и, улыбаясь, подносит пальцы ко рту. — И что это было? — пытаюсь выглядеть равнодушным, но внутри пылает огонь так сильно, что я боюсь сгореть заживо. Она молчит. Отходит дальше и кивает на колесо обозрения. Разворачивается и идет к нему, а я все еще стою на месте и не знаю, что мне делать дальше. К слову, я и забыл, что сегодня мой последний день. Я догоняю ее у аттракциона. Она уже купила билеты, и теперь стоит в очереди. Надо будет ей потом отдать все, что она потратила на меня. На нас. Честно, я не хочу сейчас думать о тех двух поцелуях, о том, что чувствую и чего хочу. Мне кажется, Грейнджер играет со мной, забавляется, потому что знает, я ничего не попрошу взамен. Не будет никакой ответственности и чувства вины за эту мимолетную близость. Я умру, а она продолжить жить так, словно ничего и не произошло. Я просто очередной Умирающий в огромном списке. Это их работа: насыщать день обреченных на смерть приятными воспоминаниями. Пусть и так, этот день стал одним из лучших за последний год. Я бы даже сказал, единственным лучшим. Грейнджер что-то шепчет оператору аттракциона, и мы садимся в открытую кабину, рассчитанную на четверых. Я жду, пока к нам подсядут, но колесо начинает двигаться, и мы поднимаемся в воздух. Я не хочу думать, о чем попросила Грейнджер того молодого парня, и просто смотрю вперед. Нам открывается невероятный вид на город, но холод портит все впечатление. Гермиона, кажется, дрожит, и я сажусь ближе. Стягиваю с себя пальто и накидываю ей на плечи. Она недоуменно смотрит на меня, а меня начинает тошнить. Никогда бы не подумал, что буду заботиться о том, чтобы Грейнджер не мерзла. — Спасибо, — шепчет она и подносит руки ко рту. — Ага, — бурчу я и отворачиваюсь к окну. Блять, как же холодно. Она что-то достает из кармана, я бросаю на нее косой взгляд. Грейнджер незаметно засовывает палочку в рукав и медленно прорисовывает в воздухе руну. Тепло разливается внутри меня, и я, наконец, могу расслабиться. — Нам, конечно, запрещают использовать волшебство при маглах, но не хочу, чтобы ты здесь… — Умер от переохлаждения, — перебиваю ее и снова смотрю в окно. Она берет меня за руку и сжимает пальцы. — Мы же договорились, что ты умрешь в удовольствии. — Когда это? — поворачиваюсь к ней и хмурюсь. — Сейчас, — она склоняет голову набок и улыбается. А в голове снова бьется мысль: я сегодня умру. Наклоняюсь к ней немного, она смотрит прямо в глаза и обхватывает мое лицо руками. Ее ладони сухие и теплые. — Почему ты никогда не был таким в школе? — Каким таким? — Ну, настоящим. — С чего ты взяла, что я настоящий? — Это, наверное, глупо, но я, кажется, чувствую это. — Ты права, это пиздец как глупо. И ты выглядишь глупо. — Ты тоже, — хихикает Грейнджер и сильнее сжимает мои щеки. — Меня ведь вообще здесь не должно было быть. Катался бы вот так с Парвати, — я кисло морщусь, и она снова хихикает. — Ели бы сахарную вату, смотрели какое-нибудь кино, сидели бы в кафе… — она снова становится серьезной, — целовались. — Нет, спасибо, мне не хватало еще целовать… Я не успеваю договорить, потому что Грейнджер… целует меня. Блять, что? Я уже умер? Почему? Как? Я не хочу задавать самому себе все эти вопросы, потому что у меня нет ни одного ответа. Ни одного. Но от этого их не становится меньше, и этот назойливый гул бьет по вискам. Жалость завела ее так далеко? Определенно, жалость. Она раскрывает языком мои губы и скользит им внутрь, слегка склоняя голову. Я делаю то же самое и обхватываю ее талию. Сахарная вата. Черт, я обожаю сахарную вату. Если я по какой-то счастливой случайности попаду в рай, то пусть там все будет из нее. Грейнджер прижимается ко мне. Я спешно расстегиваю пуговицы на ее пальто и завожу руку под толстую ткань. Цепляюсь пальцами за кофту, нащупываю позвоночник. Господи, какая Гермиона маленькая. Она, наверное, вся поместится в моих руках. Она отодвигается назад, убирает руки от моего лица и смотрит в сторону. — Вот бы как-то можно было обмануть Отдел смерти.