Не смертельно

Месяц в новом городе, в новом доме и в новой семье прошёл…замечательно. Да, пожалуй, замечательно: отец выглядел наконец счастливым и обычным человеком, для Карины пасынок стал ни чем не хуже родного сына, и Бьёрн, рано потерявший мать, любил мачеху всем сердцем. Младший брат… Бьёрн, видимо, упустил момент на свадьбе, и с тех пор они с Чезом не разговаривали. Уязвленное самолюбие мелкого можно было залечить изысканным извинением — а Бьёрн так не умел. Да и на свадьбе парень был выбит из колеи и не мог связать двух слов, выдавив за весь день только хриплое «Поздравляю» и «Угу» — на один из вопросов Чеза. Отец часто говорил о Карине и о Чезе (с тех пор, как Харрисы приехали в Техас); буквально грезил этой семьёй. Бьёрн дураком не был — понятное дело, молодая и успешная вдова Кларк привлекла внимание своим банковским счётом. Да и красотой, чего уж там… Но Чез? При чем тут Чез? Как узнал Бьёрн, мальчишка недавно потерял отца, учился в выпускном классе и был не особо дружелюбен, даже позволял в адрес маминого поклонника уколы и насмешки. Но — странное дело! — Герман рассказывал о занозе с довольной усмешкой. Тонкая улыбка и цепкий взгляд блестящих глаз действительно выдавали остоязыкость парня; но Бьёрн не увидел ничего, чем можно было восхищаться. Избалованный маменькин сынок, осознающий свою безнаказанность, наглый и высокомерный. И, кажется, привыкший всем нравиться — но на Бьёрна такая магия не распространялось, не просачивалась, верно, сквозь толстую кожу. А вот Герман попал под обаяние — после свадьбы норовил втереться пасынку в доверие, угождал всем прихотям. — Это низко, — как-то сказал Бьёрн, и Герман выпучил глаза, словно забыл, что сын умеет разговаривать. — Низко? Что ты имеешь ввиду? — Подарки. Сладости. Одежда. Он всё равно не носит. — Это что, ревность? — мужчина усмехнулся, складывая руки на груди. — Вот уж не думал… — Мне просто неприятно смотреть, — пространные объяснения никогда не были сильной стороной Харриса-младшего. И тот долго мнётся, насупившись. — Я не ревную. Это…просто нехорошо. То, что ты делаешь. — Я пытаюсь заменить Чезу отца. Мальчик не виноват, его поведение вполне естественно. Честное слово, я не сержусь на него, хотя вижу, всё вижу, — у Германа нет недостатка в словах, но мужчина почему-то тоже медлит, отводит глаза. Будто что-то скрывает. — И его недоверие, и насмешку. Это пройдёт. А мне не трудно. Мне, наоборот, приятно что-то для него делать. — Зачем тратить деньги? Цезарь этого не ценит. Герман поджал губы — он понял контекст: деньги принадлежали Карине, и в покупках за чужой счёт было мало заслуги. Чез что-то подобное говорил, но это не злило. А сейчас — злит, потому что говорит Бьёрн. — Ты мне нотации читать будешь? Тебе-то что? Камень на моей шее, всю жизнь… Не твоего ума дело! Бьёрну осталось отойти в сторону и смотреть, сжав челюсти, как отец подобострастно вьётся вокруг Чеза, и как маленький мерзавец с самодовольной ухмылочкой вертит в руках плитку молочного шоколада или кожаные митенки*. Отсутствие денег Герман компенсировал воображением, поэтому ему удавалось удивить мальчишку. Иногда. Но по большей части Чез с ноткой равнодушия поводил бровью. А если видел зрителя в лице старшего брата, опускал комментарии: «Я стою чуть подороже» или «О, у меня такая (или такое) где-то валяется». Гадить подобным образом вошло у Чеза в привычку; малец будто вознамерился либо вывести брата из равновесия, либо выжить из дома. Только при Карине чертёнок держал себя в руках; но в её отсутствие не знал пощады. Сперва Бьёрн обнаружил, что кто-то рылся в его комнате. Потом началось: натянув кроссовки, парень почувствовал инородные предметы и вытащил из обуви раздавленных улиток. Пришлось очищать носки и стельки. На спине куртки маркером был нарисован неприличный жест. Пирог сгорел в духовке, хотя Бьёрн ставил умеренный «огонь». В ванне и туалете выключался свет. Чез работал профессионально, сбегал с места преступления и мастерски притворялся не у дел. Бьёрн терпел. Долго терпел. Он не имел привычки жаловаться, да и вряд ли родители помогли бы в этом случае — Чез просто перешёл бы на новый, более опасный уровень. Только когда в магазине из бумажника выпала целая пачка презервативов, лимит выдержки иссяк. — Зачем? — Бьёрну повезло застать Чеза выходящим из ванной. В комнате мелкий запирался, и вытурить его оттуда можно было либо хитростью, либо газовой гранатой. — Зачем? — Зачем пакостишь? — Разве? — у Чеза была дурная черта отвечать вопросом на вопрос. И строить невинное лицо при очевидной вине. — Мне не нравится эта игра, — прямо заявил Бьёрн. — И что ты от меня хочешь? — Чез расслабленно прислонился спиной к стене, ничуть не боясь медленно свирепеющего старшего. Не считая полотенца, обернутого вокруг бёдер, Цезарь стоял перед братом голый, аппелируя к состраданию своим худосочным телом. — Прекрати. Всё это. — Ну, ты же знаешь, я ничего не делаю просто так. Школьные годы привили отвращение к подобного рода отношениям. К корысти. К шантажу. И уж тем более Бьёрн не хотел поступать на службу к мелкому вредителю. Но он всё же процедил. — Слушаю. Цезарь заинтересованно склонил голову к плечу. — Вот это другое дело. Со мной, знаешь ли, лучше дружить. Ну натурально — как в школе! — Окажешь мне ряд услуг? — Чез отлип от стены и направился в свою комнату. Бьёрну ничего не оставалось, как последовать за нахаленком. — Ты, я слышал, не так давно закончил школу? Даже экзамены сдал. Я видел твой аттестат, — нагло добавил Чез. — Мы с пацанами завтра хотим сгонять на заброшенную стройку. А послезавтра у меня математика… Намёк был более чем прозрачный. Но Бьёрн угрюмо молчал. Вот, значит, как… Сначала — сделать домашку, подготовить чужой урок. Потом — написать доклад для колледжа. Потом — диплом в институте. — Ну? Разве это так сложно? Я невозможного не требую, — Чез, не скрывая наслаждения, наблюдал за жертвой. Достал из рюкзака пачку Marlboro, демонстративно закурил. — Ой, да не парься, одна штука в неделю! — рассмеялся он, заметив хмурый взгляд. — Только матери не говори — расстроится… Ну, так что с математикой? Ты ведь мой брат. Как в кино — старший помогает младшему с уроками. Бьёрн бы согласился — подумаешь, математика! — но Чез просил (а просил ли?) не потому, что не понимал. Бьёрн не любил, когда им пользовались. *** Чез ухмыльнулся, стоило двери захлопнуться с оглушительным грохотом. Зануда. Пришёл, видите ли, мириться — это было забавно, учитывая, что прекращать озорник не намеревался, только вошёл во вкус. А наивный бугай серьёзно полагал вернуть всё на круги своя, когда между братьями царило холодное равнодушие. Но триумф отравило совершенно непредвиденное обстоятельство: Чез не знал, заметил ли что-то Бьёрн, но весь путь по лестнице к голой спине буквально прилип цепкий взгляд. Стоило обернуться к Герману и сбить прицел ответным взглядом — но Чез лишь нервно повёл плечами. Непонятно. Необъяснимо. Неприятно. Мысли прервал стук. После «Войдите!» дверь отворилась, и на пороге возник Герман собственной персоной. Лёгок на помине. — Я видел… — кадык дёрнулся, мужчина сглотнул. — Бьёрн ушёл недовольный. Вы…поссорились? «Не твоё дело!» — хотелось огрызнуться Чезу. А ещё хотелось укрыться одеждой от пристального изучающего взгляда. Нет, никакой алчности и никакого пугающего голода в лице Германа не изобразилось, но отстранённость явно была напускная. А что пряталось под ней — одному дьяволу известно. — Немного. Это…наше дело, не волнуйтесь, сэр. — Я не волнуюсь. Если… Дружок, если Бьёрн тебе… причиняет неудобство, если вдруг…что-то происходит, ты можешь в любой момент сказать мне. Я с ним поговорю; можешь верить, очень строго. Он страшно упрям, но я своего добьюсь. — Благодарю, — Чез тонко улыбнулся. — Это очень любезно с вашей стороны. Но пока никаких эксцессов. Герман, постояв минуту и буравя Чеза будто бы недоверчивым взглядом, наконец убрался. Цезарь смог вздохнуть свободно только тогда, когда ключ повернулся в замке. Дерьмо. Или не дерьмо? Может, просто фантазия разыгралась? Может, Герман реально волновался, что мальчики подерутся, и взгляд был настороженным, а не…жадным? Чтобы проверить свои предположения, Чез решил просмотреть видеокамеры. Лицо подробно видно не будет, но мимика тела — такая же мимика. Доступ к файлам был лишь на мамином компьютере; пароль Чез не знал, но для сына мать не была загадкой. Если бы Герман был таким же предсказуемым… Судя по записям, отчима привлёк голос Бьёрна. Осторожную, крадущуюся походку можно было объяснить нежеланием вмешиваться в конфликт. Как и то, что Харрис остался в стороне и наблюдал издали, прячась за углом. Но вот, парни начали подниматься; и гладко расчесанная голова высунулась. Одна рука дёрнулась к волосам, другая залезла в карман. Выждав пол-минуты, Герман на цыпочках (это выглядело очень смешно на видео) поднялся наверх и стал прислушиваться. Едва не столкнулся с сыном, сделав вид, что только что поднялся. Постучал. Зашёл. Поговорил. Вышел. Упер руки в боки, потер лоб. Спустился на кухню и налил себе пару глотков коньяка. Чез в досаде поджал губы — нашёл, черт побери, компромат! Всё увиденное — не наказуемо! Но как объяснить тот холодок, пробежавшийся по позвоночнику, когда чужой хищный взгляд впивался в бледное тонкое тело? Для этого Чез тренировался в школе и после школы, превращая себя в произведение искусства? Для этого бегал по городку и топтал дорожки школьного стадиона? Видео не принесло успокоения, но дало идею: с помощью друга-программиста (одноклассника скорее, а не друга) Чез подключил свой комп к видео-камерам, и несколько недель вёл бессовестное наблюдение за Германом. Тот вёл себя обыкновенно, и единственным «преступлением» была покупка алкоголя — несанкционированная, так как бутылки не ставились на кухню, а уносились в бывшую комнату отца (этого предательства матери Чез так и не смог простить). Контрабандистская деятельность началась давно, со дня свадьбы (молодожёны не уехали на медовый месяц, Карине было не до этого) — а факт того, что никто ничего не заметил, говорил в пользу Германа. Тот всегда выглядел безупречно. Также отчим не оставил привычку «задабривать» пасынка сладостями, хотя Чез после приснопамятного разговора с обоими Харрисами сделался менее дружелюбен и порой грубил; мужчина стал действовать хитрее, вручая презенты при Карине. Герман вообще стал хитрее, не уступая в подлости Цезарю; сторонний наблюдатель ничего не мог заметить, но парень не был идиотом (в отличие от Бьёрна). Вскоре, однако, отчим себя выдал. Выпустил, так сказать, когти. Показал своё истинное лицо. Произошло это в пятницу, когда Карины и Бьёрна не было дома, а Чез только вернулся домой. На окрик никто не отозвался, мальчик решил, что он один: небрежно сбросил верхнюю одежду, спустил компьютер и сел на кухне просматривать записи камер. Это вошло в повседневный ритуал. Но камеры подвели: Герман появился рядом незаметно, будто вырос из-под полов. Чез едва успел захлопнуть ноут. — О… — Герман переводил взгляд с компьютера на покрасневшее лицо подростка. Он был озадачен не меньше парня, застыв на полпути. — Ээ… Ничего страшного… Я тоже…в твоём возрасте…всякие журналы… Это нормально, правда, нормально… — Это…не то, что вы подумали… — пробормотал Чез, не зная, смеяться ему или паниковать. — Цезарь, я ведь просил… — мальчика ощутил терпкий винный запах. Сразу стала понятна причина, по которой мужчина тянул слова и держался одной рукой за стену, двигаясь нетипично-грузно. — Просил…давай на ты? Мы ведь…одна семья… Да, я понимаю, ты ждёшь отца, настоящего отца, и не воспринимаешь меня…как своего. Кто я тебе? Проходимец. Ты…меня не любишь. Я давно заметил… Ты никого не любишь… Но мы ведь здравомс… — длинное слово даётся не с первой попытки, — здавм… — и не со второй, — здравмыслщие люди. Браво. Аплодисменты. Чез не был таким уж недотрогой и неженкой. В школе случалось всякое: и алкоголь, и табак, и дурь; пацан, бывало, и был поставщиком. Или заводилой. Карина многое не знала и о многом не догадывалась; некоторые страницы лихой школьной жизни сына повергли бы миссис Кларк в шок. Но дома была иная обстановка и иные правила, прошедшие проверку временем. Взрослые должны были подавать пример; узнай Карина, что Герман предстал перед ребёнком в непотребном виде, она бы выставила пьяницу вон. Может, это решение проблемы? Но будет ли мать счастлива? Ей только-только полегчало. Она перестала размазывать по щекам и по плечам подруг потекшую тушь. — Хочешь? — отчим вдруг кивнул на компьютер и слегка шатнулся вперёд. — Хочешь…вместе посмотрим? Чеза бросило в жар. Как, черт возьми, Харрис узнал?.. Так, стоп. Герман не в курсе видео-камер, он думает, что… — Не самая лучшая мысль налаживать отношения посредством совместного просмотра порно, — всё же Чез не смог удержаться от улыбки. Но, даже играя с огнём и предаваясь азарту, парень не переставал следить за реакцией. Та не заставила себя ждать. — Почему нет? — говорить Герман стал быстрее и связнее, будто протрезвел. Но глаза сделались совсем чёрными, значок поглотил радужку, и…их будто затянула матовая плёнка. — Что я там не видел. Да и ты… Ощущение, знаешь ли, острее, когда не один… Чез уже собрался было плюнуть на этику и быстро ретироваться, но Герман, увидев лицо парня, сам отступил. — Извини. Что-то меня…несёт. С тех пор Чез никогда не смотрел записи с камер вне личной комнаты и не доверял тишине дома. За своё поведение Герман, правда, извинился, стал ещё дружелюбнее — но Чезу противно было видеть этого человека. Мысль уехать учиться в мегаполис уже не казалось бредовой — свою новую семью Цезарь ненавидел. И если Бьёрну можно было устраивать гадости и чувствовать при этом радость отомщения, то с Германом приходилось церемониться. Но и на колкости пасынка не было должной реакции — никакого раздражение, лишь сахарная улыбка, чуть ли не умиление. Даже унижаясь, мужчина выглядел победителем. Карина не поверила бы.Чез сам себе не до конца верил: Герман не делал никаких поползновений в сторону приёмного сына, но безнаказанно пялился на подростка, когда тот ел, проходил мимо, мыл посуду, наклонялся за упавшей вещью. И, главное, не запретишь смотреть — это будет звучать более чем странно. Словно Чез — девчонка в мужской раздевалке: «Отвернись! Не смотри! Я стесняюсь…» В школе угрюмость всегда весёлого язвы заметили одноклассники. — Че такой кислый? Девчонка не дала? — обычно на такое Чез тонко улыбался и посверкивал глазами. За это — уважали. За это — боялись. Чез был легендой, загадкой, которую никто не мог отгадать. А тут он выглядел обычным подростком, у которого проблемы. — Пошёл ты. — Эй, братва! Гляньте-ка, Цезарь в печали! — Развеселить вас, ваше величество? Будь проклято это высокопарное имя. Почему матери взбрело в голову назвать сына в честь Гая Юлия? Клеймо на всю жизнь. Раньше, правда, Чез умел ходить с высоко поднятой головой и умело парировать… Подрастерял навыки. И шакалы почуяли. — Пацаны, отвалите от человека, — заступается какой-то чудик. — Хей, ну рассказывай. Дома не порядок? Брат? — Он мне не брат, сколько раз нужно повторить, чтобы до вас дошло! — Да ладно, не ори… Во псих! *** Прошла ещё одна неделя. Германа уволили с работы, и он сидел пока дома, изображая из себя подавленного. Чез только диву давался, как мать не видит очевидного — но Карина сама должна обжечься, мальчик зарекся ничего не говорить. Не он это начал. И не его это жизнь. Он скоро уедет, и вот тогда всё закончится. И слежка. И подарки. Кстати, о подарках: если раньше Герман довольствовался только процессом передачи посылки адресату, то в последнее время, назло Цезарю, отчим следил за сохранностью презента. — Почему ты не носишь худи? «Потому что отдал эту тряпку бомжу с соседней улицы. А ты подметил, урод, да?» — Не хочу. — Но оно тебе идёт. «Ни хрена» — У меня полно других вещей. — Если не веришь мне, пусть мама посмотрит… — подлый ход. — Цезарь, милый, я бы взглянула… — Да выкинул я этот худи! — нет сил сдерживаться, Чез срывается на крик. Карине это не нравится. — Не смей повышать голос! Постой, что ты сказал? Выкинул? Герман подарил тебе хорошую вещь, а ты её просто выкинул? Эта интеллигентная гнида сразу натягивает на лицо скорбную мину. — Это моя вина, милая, послушай… Всё хорошо, он просто устал… Но Чез видит злорадство на самом дне чёрных голодных глаз. Герман словно играл с парнем. Сперва закармливал пряниками. Теперь — угрожает плетью. Но не бьёт. Пугает. Эта игра доставляла бы Чезу удовольствие, он всегда любил пощекотать нервы, быть близким к скандалу. Но вот становиться жертвой ой как не хотелось… Школа отошла на второй план. Чезу не с кем было поделиться переживаниями, а уроки, суматоха и чужие проблемы не отвлекали, лишь добавляли головной боли. Дома мальчишка оставаться опасался — сбегал туда, где никто не мог отыскать. Ещё ребёнком Чез исследовал потайные уголки своего города; он и подумать не мог, что заброшки, чердаки и подвалы станут повседневным убежищем, река — ванной, а все карманные расходы будут уходить на еду, на банальное поддержание сил. Мальчишка исхудал и будто повзрослел, словно пережил войну. Но всё страшное только-только приближалось.