Не смертельно

Бьёрн бросился к Чезу — мальчик был жив (разумеется, жив, как же иначе?!), хотя грудная клетка едва вздымалась, и, что ужасно, в сознании. До сих пор в сознании. Гнев и горе встали солёным комом в горле; Бьёрн ужасно боялся прикасаться к истерзанному брату, но всё же подхватил того под колени и под спину, укладывая чёрную голову на сгиб локтя. Уложил на постель, переступая через оборотня… Укрыл Чеза одеялом, пряча следы преступления. Чужого преступления, но вина впивалась когтями в сердце Харриса-младшего. Этого не должно было произойти. Если бы он, Бьёрн, вернулся раньше. Если бы успел. Если бы… Он схватил не-отца за рукав и поволок в противоположную сторону. Подальше от кровати. Подальше от Чеза. — Бьёрн?.. Что за… — мужчина очнулся, сморщился, прикладывая руку к затылку. Он валялся на полу, как пьяница, развалив ноги. С расстёгнутой ширинкой, вывалив всё своё хозяйство. Парень стиснул зубы, отводя глаза от кровавых разводов. Мерзость. Низость. Это невозможно. Это ведь…отец. Он восхищался Чезом. Даже чересчур. Папа не мог совершить насилие — подумать страшно! — над ребёнком, пусть и не родным… Да какая разница, родной или не родной ребёнок! Это противоестественно, гадко, подло, скотско!.. Бьёрн сжал кулаки, сдерживаясь изо всех сил, чтобы не вмять тонкий нос внутрь гнилой головы. — Мой отец — не мог…так, — фраза «Ты что творишь с ребёнком, падаль?!» была слишком длинной и складной, потому как парень не смог сразу что-то предпринять. Теперь ярость вернула прежнюю манеру говорить. Герман каркающе рассмеялся. — Я…твой отец, сынуля… Увы и ах. Ты, черт возьми, не вовремя, мне нужна разрядка… — Как ты посмел… Маленького мальчика! — О, да! Это было…супер, — Герман привалился к стене, приняв наконец сидячее положение. И нагло склонил к плечу голову, глядя прямо в искажённое лицо Бьёрна. — Сам попробуй, я тебе облегчил задачу. Теперь Цезарь не такой маленький, — от гадкого хихиканья и пошлой шутки к лицу парня прилила кровь. Он заорал и наотмашь ударил отца прямо по пакостному рту, изрыгающему такие мерзкие вещи, от которых хочется заткнуть уши или повеситься. Удар был сильным, он вырубил Германа, и надолго, скорее всего. Бьёрн удержал руку в последнее мгновение — нельзя было совершать убийство, как бы ни хотелось. Нельзя. Ради Чеза. Ради Карины. Мама (Бьёрн привык называть так мачеху) скоро придёт и наверняка впадёт в истерику или, не дай Бог, в депрессию. Женщина не сможет справиться в одиночку; возможно, в первые дни ей понадобится не меньше заботы и внимания, чем поруганному сыну. Отца… Германа заберёт полиция. Кому-то надо взять обязанности по дому и ответственность за семью — этим кто-то может быть лишь Бьёрн. За убийство сажают. Нельзя оставлять Чеза один на один со своей бедой, беззащитного и сломленного. Замычав как немой, Бьёрн ударил пудовыми кулаками по полу, оставляя в паркете вмятины. Вспомнив о младшем, парень оглянулся, прекращая шуметь — но Чез никак не реагировал на происходящее. Лежал на подушке и смотрел сквозь предметы из-под опущенных век. Бьёрн потащил бессознательного Харриса в свою комнату. Усадил в кресло, брезгливо застегнул чужие штаны, подавляя дрожь рук. Пальцы онемели и не слушались, кое-как справились с застежкой и ремнём. В столе отыскался скотч. Бьёрн примотал отца к стулу, да ещё заклеил рот. После этого позвонил в полицию, вызвал «скорую» и отправил сообщение Карине: «Приезжай. Срочно. Чезу плохо». *** Бьёрн совершенно не знал, как облегчить боль Чеза. А тому явно было больно, несмотря на упорное молчание: подрагивающие пальцы сминали простыни и край подушки, между бровей пролегла глубокая скорбная морщинка, дыхание было неровным, всхлипывающим. В какой-то момент глухой стон сорвался с искусанных губ, кожа стала пепельно-серой, мальчик повернулся набок. — Что? Пить? — Бьёрн кинулся на помощь и еле успел отвести от зелёного лица длинные мокрые прядки — Чеза вырвало на пол рядом с кроватью. — Ничего. Всё хорошо. Всё хорошо, — костлявые плечи, блестящие от пота, содрогнулись. Одеяло раскрылось, и Бьёрну стало дурно, когда он увидел кровь на внутренней стороне оголившегося бедра. Чез не стеснялся своей наготы, не пытался прикрыться — да и о каком стеснении могла идти речь? Теперь-то? Борясь с малодушными, совсем неуместными сейчас слезами, Бьёрн аккуратно вернул несчастного на подушку, поправил одеяло. — Я вернусь. Уберу. Сейчас приедет доктор. Поможет. Потерпи…братик. Последнее слово сорвалось невольно. И Чез его почему-то услышал — взгляд мутных пустых глаз стал осмысленным, сфокусировался на Бьёрне. — Ты?.. — Надо идти. Мне. Не вставай. Прошу. Я быстро. — Ты… — голос мальчика был хриплым, еле слышным, но он вспарывал ножом грудную клетку Бьёрна, царапая сердце. Когда это происходило… Чез кричал? Можно ли не кричать, когда так больно? Каково это, когда рвут совершенно неподготовленное, нежное, нетронутое, непригодное по закону природы юное тело? — Ты… Ненавижу… Бьёрн вздрогнул и поспешил выйти. Когда он возвратился с рулоном туалетной бумаги, Чез опять впал в оцепенение, но не в беспамятство. Молодой организм сыграл злую службу, потеря сознания не наступала. А вырубить брата ударом кулака Бьёрн боялся — он прикасался-то с огромной осторожностью, словно Чез мог в любой момент развалиться на осколки. Первыми приехали врачи — Бьёрн вытер с пола желчь, даже промыл место пахучим мылом. Казалось важным уничтожить хотя бы один след слабости Чеза. Тот ненавидел показывать свою слабость.Пусть малость, пусть из всепоглощающего чувства вины — но Бьёрн радовался любой возможности помочь. Скоро эта возможность представилась в избытке — после медиков приехала Карина. С женщиной случилась истерика, пришлось дать успокоительное и приставить «надсмотрщика» — эту роль предполагаемо отвели Бьёрну. — Я хочу его видеть… — Карина раскачивалась, сидя на самом краешке ступени. Крашенные волосы, ещё утром аккуратно уложенные, жалко растрепались. Глаза опухли, но не погасли, как у Чеза — отнюдь, они горели сумасшедшим огоньком. У Бьёрна сердце заходилось от жалости, и он гладил большой ладонью Карину по голове, как девочку. — Кого? — Бьёрн мягко удержал мачеху, когда та попыталась встать. — Пусти! Его, этого ублюдка, эту сволочь… Пустите меня! Не смейте, не прикасайтесь! Я хочу видеть того, кто сотворил такое с моим сыном!.. От укола Карина уснула. Бьёрн уложил женщину на диван, завидуя, что не может так же вколоть себе какое-нибудь лекарство и просто отдохнуть, отрешиться от ужасной реальности, от всех мыслей и чувств… Но ад продолжался; взял обороты тогда, когда приехала полиция. Заспанные и мрачные люди подробно расспросили Бьёрна о происшедшем; протокол составлялся не только по словам свидетеля; очнулся «очевидец». Герман, осознав неизбежность наказания, ничуть не отрицал своей вины. Более того — он выглядел чуть ли не весёлым, и Бьёрн еле сдерживался, чтобы не устроить грязную сцену избиения связанного. Но он лишь сопел и слушал, внимательно слушал подробную «исповедь» педофила. Оказывается, Бьёрн совсем не знал своего отца. Начитанный джентльмен, благородный рыцарь и любимец всей прекрасной половины человечества испарился, эта многолетняя оболочка сползла, как краска на огне, открывая истинное лицо, безобразное в своём самодовольном уродстве. Герман признался, что не замечал за собой пагубной склонности до того момента, пока не встретил Чеза; во всяком случае, ни один ребёнок, тем более мальчишка, не вызывал столь сильного сексуального влечения. Родной сын, по словам насильника, отбивал всякое желание. Но после первого же дня короткого и скомканного знакомства с отпрыском Карины начались каждодневные просмотры порнухи, эротические сны и фантазии на одну и ту же тему; подарки были попыткой понравиться, невинным излиянием сердца, эдаким романтичным признанием. Дружба была отвергнута. Планы поменялись — не «подстраивание» под характер, а дрессировка зверя. Начались подарки против воли. Всё более смелые намёки. Беззастенчивое подглядывание и пристальное наблюдение. Пьянящий запах страха, злорадство, когда правда начала всплывать наружу. Наконец, открытые и подчас агрессивные действия, демонстрация силы. Харрис ничего не хотел, кроме обладания мальчишкой — а тот, видите ли, дразнил, провоцировал, вынуждал. Рассказ про неудавшийся компромат в ванной поразил Бьёрна. Как можно было ничего не заметить?! А ведь катастрофа могла произойти ещё тогда… Не вернись Бьёрн вовремя. — Вы не говорили, что жертва обращалась к вам за помощью, — голос сотрудника полиции вывел парня из раздумий. Бьёрн сперва непонимающе моргнул, а потом потупил глаза. Он совсем забыл этот эпизод. Стало ещё хуже, ещё более стыдно. Чез просил о защите. Хотел рассказать. И оправдание в духе «Мы просто не поняли друг друга» — неуместно. — Я думал, это…о школе. Он говорил о школе. Мне казалось. Простите. Прости, братик. Ну почему же ты ничего не рассказал?.. А если бы и рассказал? Разве Бьёрн поверил бы? Поверил, что отец способен на такую жестокость? — Ясно. После вышеупомянутого разговора вы решились на преступление? — Именно так, герр фюрер, — Герман как ни в чем не бывало любезничал с дознавателем. Бьёрна успокаивало лишь то, что на лицах «служак» не было и капли участия к виновнику. — Хотя, признаться, я лишь хотел припугнуть крысеныша. Поговорить, может, пощупать. Пощекотать, так сказать; не нервишки, хотя и их тоже… Цезарь, на самом деле, восприимчивый малый; он хорошо запомнил наш «ванный» разговор, даже оставил попытки подловить меня на крючок. У меня, ей-богу, почти получилось приручить его. Эту фразу («приручить его») папаша произнёс несколько раз за весь свой рассказ. Идея проходила красной нитью через все события, но Бьёрн отказывался понимать, что она значит. Как это — «приручить»? Чез ведь не зверь. Да, он избалован, эгоистичен, необуздан. Но адекватен и с принципами. Герман же описывал Чеза как свободолюбивую кобылу, дикую лошадь, которую берут измором, силой, жёсткой хваткой и упорством. И которая потом будет покорна своему господину — последнее никак не подходило Чезу, но Герман лишь загадочно усмехался. И от такой ухмылки по спине Бьёрна тек отвратительный холодок. — Но сучонок сам предложил себя! Он разделся при мне, почти догола — вот вы бы устояли бы перед таким искушением, господин инквизитор? — Прекратите паясничать… — начал полицейский, но его перебил рёв Бьёрна. — Врешь! Ложь! Он — не делал этого! Был дождь! Мокрая одежда! Чез снял, в своей комнате. Ты лжёшь! Двое мужчин с трудом удерживали силача, а тот рвался к ухмыляющемуся клеветнику. Мало отморозку того, что он жизнь мальчишке сломал, так ещё издевается, пачкает бессовестной грязной ложью того, кого теперь унесли на носилках санитары! — Успокойтесь! — повысил голос следователь. — Покиньте помещение, если не можете держать себя в руках! — О, простите моего сыночка, — Герман сделал печальное лицо. — Он дурно воспитан. Да и характер оставляет, как говорил, желать лучшего. Ужасный характер, а каков темперамент!.. Тут не мои гены, готов поклясться на Библии, то мать постаралась… — К делу. Как вы проникли в закрытую комнату подростка? — Через окно — это, смею заметить, лишь призраки умеют проходить сквозь материю, я пока не научился. Морока, конечно, вышла с этой форточкой — но оно того стоило, вы ж понимаете. Вы и сами любите эффектное появление. Цезарек оценил, потешил моё самолюбие. Не зря я себе все ногти ободрал, карабкаясь по подоконнику. Ножничек у вас нет, случайно? Ай-яй, печаль-беда. Сынок, сбегай за косметичкой Карины, будь другом! Нет? Не будешь другом? А, понимаю — хочешь послушать? Признайся, ты ведь хочешь Цезаря, а? Вы ни капли не родные братья, я вас, так сказать, благословляю. Лишь словом, прости — руки связаны. Зад у него, конечно, отменный. А кожа — чистый щёлк! Молчать. Терпеть. Ради Карины. Ради Чеза. Ублюдок нарочно нарывается: хочет подставить Бьёрна, разрушив тем самым семью. Этого не будет. Спокойно. Спокойно. Спокойно… — Ближе к делу. — Да куда уж ближе?! Ближе некуда! Описывать — вам листиков не хватит, да и слов таких нет, чтобы описать!.. Знаете, сажайте меня хоть на сто лет — я не жалею ни о чем! Запретный плод был слишком сладок, я бы повторил, и не раз. Вы вот говорите: «Преступление, преступление!..» Да какое, мать вашу, преступление?! Это кайф, черт вас всех побери! — Герман лихо тряхнул головой, скаля белые зубы, между которыми кровились щели. Всё же Бьёрн разбил ему губы и поранил десна. — Да и потом — не я, так кто другой обязательно пристроился бы к такой шикарной заднице! А я ж, как-никак, родной человек. Ну, порвал маленько — не беда, парень ведь, не девчонка. Оклемается. Да и на долгие прелюдии не было времени, так уж вышло, все мы люди… Бьёрн, не обращая внимания на злорадный взгляд папаши, убежал в туалет. Мальчика так же, как и Чеза, вывернуло желчью и переваренным обедом. Невозможно было слушать эту гнусость спокойно, парень удивлялся и негодовал, глядя на спокойного следователя. Неужели в протоколе появятся все подробности, на которые не поскупится Герман? Неужели кто-то ещё узнаёт о позоре Чеза? Что он делал с тобой, братик? Как долго ты терпел эти издевательства? Ты звал на помощь? Помощь пришла. Только поздно, слишком поздно. *** — Эй, парень! — мальчик оторвал хмурый взгляд от спины своего отца; Германа сажали в машину, увозили в участок. До суда с этим человеком (человеком ли?) ни Бьёрн, ни Карина, ни тем более Чез пересекаться не будут. А после суда — так вообще забудут. Навещать родителя Бьёрн не собирался; передавать письма и посылки — особенно. Нет больше папы. Есть сволочь, родства с которым Бьёрн будет стыдиться до конца своих дней. — Вот тебе мой телефон, — немолодой полный мужчина, едва достающий Бьёрну до плеча, поправил фуражку. — На всякий пожарный, — они оба посмотрели в сторону Германа. — Тяжко тебе придётся, парень. Но ты держись. Слышишь? И не кори себя. Ты не виноват. Бьёрн был не согласен, но не стал спорить. В жёлтом оконном свете усатое лицо следователя казалось круглым, домашним, родным. А Герман ещё у машины растворился в ночной темени, и силуэт выхватывался только полицейскими мигалками. Почему этот добродушный толстяк — не отец Бьёрна? Почему последний должен быть Харрисом-младшим? — Это он сейчас такой смелый, а за решёткой вся его спесь исчезнет, как пшик, — следователь не удержался и сплюнул на мокрый асфальт. Недавний дождь наполнил ночь свежестью, природа дышала полной грудью, жизнь бурлила под спящей пока землёй, предвкушая солнечное чистое утро. И горе, навалившееся на обычную американскую семью, казалось нелепой комедией. — На зоне с такими выродками всегда один разговор. Обещаю, он за всё заплатит. Слово чести. — Спасибо. Спасибо — но Чезу это вряд ли поможет. — Я и сам чувствую себя виноватым, — Бьёрн глянул удивлённо. — Да. Пацанёнок-то частенько устраивал нам весёлые деньки. Не попадался никогда, конечно. Но крови попортил. Всё хотелось, чтобы он угомонился, что б его кто приструнил. Исполнилось желание, нечего сказать — уж лучше пусть шпана и дальше поджигает мусорки и дерётся кирпичами, чем попадает в руки таким вот…нелюдям. Дай боже, чтобы парень с собой ничего не сделал — ты проследи, хорошо? После такого…жить не захочется. И ничего не захочется. Может, не станет мальчик ничего делать, а просто загнётся, от тоски и безделия. — Постараюсь. Помогу. Вообще, с Цезарем Бьёрн видел психолога, да и Карина наверняка наймёт специалиста. Но Чез и раньше не шёл на контакт с теми, кто ему не нравился; а теперь стопроцентно закроется в своей раковине — потому как кто и что может нравиться? — Ну, бывай, парень. И, хотя мокрая насквозь одежда холодила кожу, а несчастные кроссовки при каждом шаге влажно чавкали (он за всю ночь так и не переоделся), Бьёрн возвратился в опустелый, распотрошённый дом только тогда, когда остался у ворот совсем один, большой, как медведь, и молчаливый, как всякий, на кого навалилась большая беда.