Не смертельно

«Не надо! Пожалуйста! Не надо, нет!» — он бы умолял, наплевав на гордость, примерно представляя, какая будет боль. И реальность превзошла все ожидания — боль была адская. Не сильная, а именно адская: Чеза мгновенно прошиб пот, кожа покрылась мурашками, слезы залили лицо, а в глазах потемнело. Суставы выворачивало, мышцы растягивало, каждая клетка, казалось, вибрировала от напряжения. Эпицентром, конечно, была пятая точка; но страдал весь организм, от поджатых пальцев ног до вздыбленных волос. Мозг отказался анализировать ситуацию, сознание уплывало, но, черт возьми, этого было недостаточно. Хотелось умереть. Прекратить. Но ничего не заканчивалось, всё чувствовалось, ярко, чётко и невероятно болезненно, в память врезалась каждая деталь. «Мне больно! Очень больно! Хватит! Я не хочу… Мама! Мамочка, помоги, пожалуйста!.. Кто-нибудь, хоть кто-нибудь!» Никто не пришёл. За громом и монотонным шумом ливня не было слышно даже громких довольных стонов Больного Ублюдка, не то что хрипов. А когда вонючая тряпка убралась с лица, они, эти хрипы, стали совсем тихими. Потому что наступила апатия. Никто, конечно же, не поможет. Да и зачем? Нельзя отмотать время назад. И вернуть то, что отнял отчим. Как там её? Честь? Гордость? Душа? Радость и наслаждение жизнью? Каждый толчок таранил не только тело, онемевшее от боли. То, что раньше мучилось чувствами и переживаниями, обрастало грубой коркой. Грязь просачивалась сквозь поры, тянула лапки вовнутрь, пятнала, клеймила. — Операции прошли успешно. Пациенту следует пробыть в больнице несколько суток, потом можете забрать его, но продолжить курс таблеток. И курс психологической помощи. За питание и уход отвечает медперсонал. У нас лучшие сотрудники, не волнуйтесь. Питание — кормёжка через трубку. Пища — только полужидкая. Выход пищи тоже происходит через трубку. Это не унизительно — то есть, не унизительно для Чеза. Скорее, непривычно. Волнует (на мизерную долю) один-единственный вопрос: «Сколько может вынести человек?». Элисон Бота выжила после 30-ти ножевых ударов в живот и 16-ти — в шею. Её почти обезглавили. И она — выжила. Дзюнко Фурута, японская школьница, вынесла немыслимые пытки, прежде чем её убили: в течение 44 дней её насиловали и изощрённо мучили. За эти 44 дня она почти перестала походить на человека и вряд ли бы восстановилась, но не умерла ведь? Её убили, целенаправленно… Люди годами находятся в сексуальном рабстве. Дети. Подростки. Мир полон несчастливцами. Очевидно, человек может вынести ОЧЕНЬ многое. Досадно… — Ему не больно? Мам, успокойся. Конечно, больно. Но это не самое плохое, честно. Вот через пару суток стоит волноваться — боль отступит, и придёт «никак». Состояние такое. Пугающее, но лишь в той мере, насколько это возможно равнодушному человеку. Чеза хвалили за мужество, с которым мальчик якобы переносил все неприятные процедуры. В действительности же это было, разумеется, не мужество. Отстранённость. Апатичность. Будто Чез был лишь зрителем в спектакле собственной жизни. Его перестало что-либо интересовать. Он часами пялился в стену. Вздрагивал порой от воспоминаний, но те никогда не задерживались надолго — мозговые солдатики загоняли их, эти мысли, в клетку и запирали на замок. Организм таким образом избегал срывов и новой боли. Не вспоминать — не мучиться. Хотя психолог упорно ломился к этим клеткам и пытался вскрыть замки. За это Чез его боялся и ненавидел. — Чем бы вы хотели заняться после выписки из больницы? Честно? Ничем. О возвращении в школу не могло идти и речи — до всего произошедшего Чез намеревался взяться за ум, запрыгнуть в колесо, где крутились все хомяки-одноклассники. Но БУ срезал подкорню это доброе начинание. Как все мечты, желания и хотения. — Полагаю, ничем. — Жизнь только начинается, Цезарь. Вы не должны хоронить себя. «Это уже сделали, не спрашивая моего согласия», — подумал Чез, отворачиваясь к стене. — Определённо, вы правы, доктор. — Вас мучают сны? Постоянно. Но во сне Чез хотя бы чувствует ненависть и жажду мести. А наяву нет ни ненависти, ни мстительности, ни требования справедливости. Лекарства отравляют кровь слабительным ядом. — Относительно. — Хорошо, что вы шутите. Доля сарказма в голосе мальчика была, но Чезу для шуток не доставало лёгкости. Подбирать размытые обтекаемые ответы было своего рода игрой, головоломкой, задачкой для мозгов. Уж не говоря об отличном способе отгораживаться от навязчивого собеседника. *** Разговоры с мамой имели противоположный координат: психолог мариновал проблему, подходя то с одной «безопасной» стороны, то с другой — Карина же усердно избегала опасных тем, делала вид, что ничего страшного не произошло, задавала обыкновенные бытовые вопросы, смеялась и сыпала словами, как горохом. Но за преувеличенно-бодрым тоном парень отчётливо ощущал страх. Мать его боялась: пустых глаз, долгого пристального взгляда, исколотых капельницами рук, копну чёрных, потерявших лоск волос. — Хреново выглядишь, мам, — кривая улыбка тронула серые губы. Карина обрадовалась, как ребёнок: то ли от жаргонного словца, то ли от самого факта, что сын наконец-то заговорил. — О, да пустяки, всё равно я не еду на работу. Только завтра… Но ты не волнуйся — к тебе придёт Бьёрн. Усмешка дрогнула и исчезла. — Он…всё ещё здесь? — Не здесь — дома. — У меня дома? — У нас! Хей, не списывай свою старушку со счётов! — неловко пошутила Карина и осеклась под потемневшим взглядом сына. — Цезарь, милый, да куда же ему деваться? Мы — его семья… — Бьёрн мне никакая не семья! — Чез с удовольствием отметил, что в груди шевелится злость. Эмоция. Не равнодушие. — Он помогает нам, — Карине едва удаётся улыбка. Это настолько неестественно, что причиняет женщине физическую боль, мышцы рта сводит. — Без него… Я не представляю, как без этого бедного мальчика справилась бы. Он заботился обо мне, заботился о тебе… — Да? И как же? — Делал всю работу по дому, готовил, будил меня по утрам! — наигранно-небрежно: — Собирал бумаги для…для судебного процесса. Злость пропадает. От этого только хуже. — Когда? — Когда?.. — мама сделала вид, что не поняла. Неосознанно, скорее всего. — Суд. — Не очень скоро, милый. Ты ведь знаешь, как долго всё это готовится, как долго собираются документы и показания. Но ты не волнуйся, всё будет по справедливости, закон на нашей стороне… Чезу плевать. Он не хочет справедливости. Он ничего не хочет, ему даже всё равно на присутствие мамы. — Я должен быть там? — Это лишь…формальность, Цезарь… Тебе всего лишь нужно будет подтвердить слова адвоката, ответить на пару вопросов, а потом тебе позволят уйти. Вопросы… Интересно, что это будут за вопросы. «Вы пытались спровоцировать обвиняемого?», «Как долго тянулся процесс?», «Кто-нибудь знал о попытках изнасилования?»… Но всё же — это будет…хорошо. Хорошо — пощекотать нервишки. Встретить свой кошмар наяву, слушать ненавистный голос, и при этом не вздрагивать. Улыбаться. — Окей. Мам? — Да, сыночек? — Пусть Бьёрн не приходит. Не нужно. Пожалуйста. — Но психолог говорит, тебе нужно общение с людьми. Чез бы возразил: врач, действительно, советовал групповую психотерапию, но также упомянул, что мальчик вправе избегать тех, кто напрямую напомянал ему о произошедшем ужасе. Бьёрн как раз напоминал — нет, парень ничуть не походил на отца — ни лицом, ни голосом, ни привычками. Только фамилией. И тем, что сводный брат знал и видел. — Я закадрил медсестру, твой Бьёрн всё испортит. Мама улыбнулась, думая, что, раз Цезарь шутит, значит, всё почти в порядке. *** Она прибывала в неведении очень долго, а вот Бьёрн сразу понял, что никакого «почти в порядке» нет. Всё происходило по сценарию полицейского: по возвращению домой парень лишь делал вид, что занимается своими делами. Компьютер, книги, даже бельё — всё только перекладывалось с места на место, когда Карина была поблизости и наблюдала ужасно-жалостливыми мокрыми глазами. Мальчик потерял интерес к жизни, целыми днями валялся в постели без сна, нехотя поднимаясь к завтраку, обеду и ужину. Вероятно, если бы Карина и Бьёрн прекратили уход, Чеза настигли бы истощение и голодная смерть. Он стал вялым, ужасно худым и неухоженным; лицо приобрело серовато-желтоватый оттенок, черты стали резче, подобно изгибам и теням высохших лепестков белой розы. Чёрная футболка превратилась в мешок, то и дело падающий с плеча; обхват пояса штанов сократился чуть ли не вдвое, завязки болтались вдоль бёдер; тапки валялись по углам — Цезарь предпочитал ходить босиком. А может, просто забывал… К приходу психолога (происходило это 2 раза в неделю) Чез приводил себя в более-менее человеческий вид. Развлекался, отвечая на вопросы врача галантными, ничего не значащими формулировками. И после сеанса закрывался в туалете на полчаса. — Скажи матери, чтобы миссис Брэйд больше не приходила. Бьёрн удивлённо обернулся — Чез впервые заговорил с ним. Взгляд зацепился за голое плечо — младший уже переоделся, уже посидел на закрытой крышке унитаза, в темноте и тишине. И сейчас стоит у стены, воспаленно блестя глазами из-под чёрных паклей. Пальцы нервно теребят край «мешка», ещё больше растягивая. «Разве тебе лучше?» — на этот вопрос Чез ответил бы сломанной усмешкой или язвительностью. Бьёрн прекрасно понимал, что сеансы не помогали, пусть врач был хорошим, Карина заплатила приличные деньги. Но даже специалист не мог сломать стену, которую Чез соорудил вокруг себя. Мальчик не шёл на контакт. Он не доверял, он боялся, он чувствовал себя жертвой. — Хорошо. Чез пристально смотрел целую минуту, отыскивая подвох. Скольких же усилий гордецу стоило перебороть себя и обратиться за помощью к ненавистному старшему брату… — Я не хочу… — Я понял. Только, пожалуйста, пей таблетки. Чез едва заметно сморщился, подошёл к Бьёрну… И выложил на стол целую горку пилюль. Пауза затягивается. — Не говори маме. — Чез, тебе нужно… — Они превращают меня в овоща, мне и так тошно! — яростным, захлебывающимся шёпотом прошипел Цезарь и принялся запихивать таблетки в карман — те соскальзывали со стеклянного столика и падали на ковёр. Бьёрн попытался мягко перехватить костлявые дрожащие руки, но Чез отшатнулся, повалившись навзничь. Вскочил, пятясь к родительской спальне (он не так давно стал ходить ровно. Не так давно перестал хромать, вот только шаркающий шаг и тихие вздохи боли врезались Бьёрну в память очередным кошмаром, очередным напоминанием…) — Не смей прикасаться ко мне, урод! *** «Урод» действительно уговорил Карину отказаться от психолога. Чез, на самом деле, не особо верил, что сработает… Сработало. А ведь Бьёрн не обладал даром красноречия от слова совсем. Как убедил? Неясно. Разве что… Цезарь не хотел принимать за неприятную данность тот факт, что мама целиком и полностью доверяла какому-то незнакомцу. И что приёмыш стал ничуть не хуже родного сына… А может, даже лучше: с родным сыном она не могла свободно разговаривать и непринуждённо смеяться, позволить себе устало вздыхать и жаловаться на работу. Здоровяк был удобен как слушатель, это Чез мог понять; но то, что Карина прислушивалась к советам пасынка и даже беспрекословно выполняла нечастые скупые просьбы — это вызывало глухое раздражение. И, разумеется, ревность. Харрисы отняли у Чеза всё. Больной Ублюдок оказался сволочью — не закончил начатое, не убил. Не захотел, а может, не успел. А не успел уж точно по вине своего сынка. И теперь этот сынок стал для Карины авторитетом, главой семьи, и Чез с бессилием наблюдал за обновлениями в доме. Не участник — немой созерцатель, тень, призрак… Мёртвый среди живых. Тоска, сосущая изнутри, заглатывала всё: любой интерес, любую эмоцию, любое чувство. Это было болото. Жуткая топь. Трясина. Чез не знал, что ему хочется: выбраться или сдохнуть к чертями собачьим. Чужой в собственном доме. Ненужный маме, лишний за семейным столом, эдакий надгробный памятник самому себе, как бельмо на глазу. Чез знал это. Но не спешил накладывать на себя руки — просто не было желания. Или эмоционального срыва. Что-то странное удерживало мальчика от рокового шага, какое-то тревожное чувство неудовлетворённости, какая-то подозрительность. Как-будто кто-то обманул, или спрятал от парня то, что нужно было найти. И Чез честно пытался искать… Некий особенный вкус жизни, смысл, своё место. А это место уже занимали. И Чез ощущал детскую потребность обратить на себя внимание. Капризы в этом случае стали идеальным способом. — Я не хочу это, — Чез оттолкнул тарелку с хлопьями, расплескав молоко по скатерти. Бьёрн ужасно терпеливо принялся наводить порядок, игнорируя горящий взгляд из зарослей тёмной чёлки. — Мальчики? — в комнату впорхнула Карина, ухоженная, как раньше. — Я убежала, вернусь вечером! Медвежонок, ты скоро уходишь? Тебя подвезти? — Уволился, — Бьёрн низко опустил голову, давая женщине возможность оставить лёгкий материнский поцелуй на жёсткой щеке. Карина замерла с расстроенным видом. — Уволился? Но…как же, ты ведь… Тебе ведь нравилось. Нет, у нас, разумеется, есть деньги, всё есть, но на тебя рассчитывал мистер…как его там? — Всё нормально, — неловко пробасил Бьёрн, косясь на распахнувшего рот Чеза. А у того и вправду чуть челюсть на пол не упала; он не знал, чему удивился больше: тому, что мама назвала пасынка «медвежонком», или тому, что Бьёрн бросил свою любимую ферму. Он был настолько шокирован, что даже не увернулся от маминого поцелуя. Закрывая за Кариной дверь, Бьёрн услышал звон бьющейся посуды — звук, который ни с чем нельзя спутать. Парень устало вздохнул, обнаружив на кухонном полу осколки и молочную лужу. — Извини…медвежонок, — едко бросил Чез, намазывая масло на булочку. *** И это было лишь начало. Бьёрн ушёл с работы с целью присматривать за братом круглые сутки, но мелкий именно сейчас начал шевелиться и даже расходиться. Нет, конечно, Харрис радовался тому, что мелкий не лезет в петлю, и даже роль козла отпущения не так уж и печалила… Поначалу. Чем дальше, тем злее становились выходки чертёнка; злоба и безвыходное отчаяние сосредоточились (снова!) на чужом-близком человеке. Хуже всего было то, что Бьёрн чувствовал себя по-настоящему виноватым, и потому позволял над собой измываться. Чеза такое благородство не просто не впечатляло — оно категорически не устраивало. До суда он как-то ещё сдерживал себя — не был дураком, понимал, что без Бьёрна им этот проклятый месяц не пережить. Но вот суд прошёл; Германа упекли за решётку, Карина получила удовлетворение, спокойствие и свободное время, которое старалась тратить вне дома. Чем дальше она находилась от сына, тем больше в ней наблюдалось жизни, красоты и радости. Стыдясь своего малодушия, она лишь надеялась, что Цезарь ничего не замечал. Цезарь всё замечал. *** — Мам, почему он ещё не уехал? — Кто? — включила дурочку Карина. — Сын Германа, — выделил Чез, с удовольствием отмечая, как сорвался вдох матери. — Бьёрну некуда идти, мы же говорили об этом, сынок… Это жестоко — прогонять его. Он ни в чем не виноват. — Тебе просто так легче. Есть на кого свалить домашние обязанности. — Перестань, пожалуйста, — тон женщины похолодел. Мать и сын лежали на кровати. Оба вытянулись на спине, оба разглядывали мистические отблески улицы на потолке. — Я не могу терпеть его рядом с собой… — Послушай, сынок, — мамин голос неуловимо изменился. Неуловимо — для посторонних, но Чез выучил мать наизусть, знал, что означает эта новая нота. Карина явно хотела сказать что-то уже давно, и вот сейчас, в этот самый миг решилась. — Не думай, умоляю тебя, что я хочу сослать тебя с глаз долой. Я люблю тебя, ты мой сын… Я хочу, чтобы ты жил, как нормальный человек. Это…испытание, оно не сломило нас, правда? Мы будем счастливы назло всем. Фразы-пустышки. Но Чез мучительно вслушивается, пытаясь угадать направление разговора. — Ты умный мальчик, Цезарь. Тебе осталось доучиться всего ничего. Пойми, это нужно. Ну зачем ты ходил в школу все эти чёртовы годы, а? — неловкая шутка канула в вязкий ночной омут. — Я нашла тебе школу. За городом, школа-интернат, довольно приличная. Тебе нужна новая обстановка, нужна свобода, наконец. Это место на тебя давит, я ведь вижу. И я понимаю. Продать дом я пока не могу, но мы переедем, хочешь? Когда закончишь школу, мы переедем в другой штат. Ну что ты молчишь, Цезарь?.. — Когда? — Когда? — Когда мне идти в школу? — Как ты хочешь… На этой неделе я туда поеду и всё как следует разузнаю. — Хорошо. Ты супер, мам. — Ты не сердишься на меня? — по-детски спросила Карина, вглядываясь в профиль мальчика. — Конечно, нет. Тем более, ты права. Да. Мне нужно сменить обстановку. «Вы с Медвежонком сможете вздохнуть полной грудью, когда я исчезну…»