Не смертельно

До судебного разбирательства Герман Харрис был начитанным, остроумным и утончённым интеллигентом с несколько романтичными взглядами на вещи. Но в черепной коробке прятался незаурядный ум, в груди билось сердце, способное на сильные и долгосрочные эмоции, так что нельзя сказать, что мужчина был бесхребетным, неспособным добиться намеченной цели. После…случая с Чезом, после суда и вынесения приговора незаурядный ум превратился в хищническую хитрость, сердце горело ненавистью, мстительностью и злобной алчностью. Черты красивого, благородного лица заострились, губы сжались в молчаливую погнутую проволоку, волосы выгорели до пепельного оттенка. Но в глазах зажёгся опасный огонёк — не идея даже, а какая-то звериная первобытная мысль. И эта мысль не покидала ни на миг: Вырваться. Найти. Свести счёты. Герман знал, что его ждёт на зоне — охранники не поленились описать все прелести жизни «любителя малолеток». И это знание не только пугало до дрожи в коленках, но и приводило мужчину в бешенство. Он не был виноват! Вернее, так: он не чувствовал себя виноватым. Цезарь сам нарывался, вертел своей задницей, как… Да ещё и нос совал, куда не следует. И строил из себя непонятно кого, зарывался, смотрел на всех, как на грязь под ногами… Маменькин сынок, мажор на минималках… Ну, ничего, волчонок обломал клыки, забился в нору и не вылезет оттуда в ближайшие пару лет точно. Отчим об этом позаботился, и теперь воспоминания о покорном подростке были единственной отдушиной в аду, куда Харрис-старший попал из-за Чеза. Были и мечты: например, мужчина представлял, что тогда никто не вернулся в дом… и дрессировка зверя продолжалась и продолжалась, планомерно и тщательно… И Карина ничего не заметила… И Бьёрну Герман пустил пыль в глаза… А Цезарь… Цезарь хранил их маленькую тайну… Он сам был надёжно спрятан, так что полиция безрезультатно искала «сбежавшего», «взубновавшегося» подростка, на самом деле привязанного к батареи или к кровати где-то на заброшке или в съемной квартире… Черт, Герман сделал бы всё для реализации своей мечты, в процессе этого дав волю своей богатой фантазии. Он приручил бы Чеза. Приручил навсегда. Но, увы и ах, обстоятельства сложились иначе. И это злило невероятно, злило до умопомрачения, как злит голодную собаку кусок мяса, до которого нельзя дотянуться. Впрочем, голова работала хладнокровно и трезво, отыскивая выход из скверной ситуации. И выход вскоре нашёлся. *** Чез не помнил, каким образом выбрался через узкий лаз, заменявший окно в его комнате. Позади рычал и плевался кровью Джим — эпизода драки Кларк тоже не помнил. Всё воспринималось урывками — а возможно ли иначе воспринимать происходящее, когда всё катится к чертям, сердце готово лопнуть от передозы эмоций, а мозг превращается из клубка мышц в вязкую безвольную субстанцию? Иначе чем деформацией мозга Чез не мог объяснить, почему его понесло от грёбанной школы в сторону парка. Спиной чувствовалась погоня, но неведомая сила (страх?) не позволяла обернуться. Откуда Джим всё узнал? А он знал — это читалось на дне чёрных омутов-зрачков. Почему мстительный враг пришёл один? Почему не позвал верных псов, ведь веселья было бы больше? Двусмысленности в действиях подонка не было — Чез не дал повалить себя на кровать, не позволил длинопалым рукам прикоснуться к обнажённой коже, ставшей в разы чувствительнее — но Джим почти сделал это. Почти сделал… Перемахнув через забор легко, почти грациозно, мальчик собрался перебежать пустое шоссе, блекло освещённое одиноким фонарём. Но вдруг из темноты зажглись два прожектора, ослепляя и дезориентирую — Чез отвернулся и закрылся руками, но свет бил будто отовсюду, проникал везде, заползал под веки… Через минуты, кажется, Чез смог проморгаться, и определил в машине такси. Это была следующая ошибка — он сам направился к авто, да ещё радовался (дурак!), что оно оказалось рядом так вовремя… Он сам сел в салон, на заднее сидение, не глядя даже на водителя, пряча дрожащие руки с карман толстовки и лицо — за взъерошенными чёрными волосами, похожими на торчащие во все стороны перья. Мальчик не хотел, чтобы его видели таким…уязвимым. Может, Джим и не хотел покуситься на тело, может, он просто хотел надавить на больное, припугнуть — но даже этого недо-шага оказалось достаточно для мощного сдвига. Всё, подавляемое Чезом, все воспоминания, эмоции, связанные с ними, тёмная энергия, экономно растрачиваемая на капризы, огрызания и слезы, вырвалась на свободу — побегом и начинающейся истерикой. Следовало пробежать пару миль вдоль трассы, проветриться, продышаться свежим (даже более чем прохладным) ночным воздухом; но телефон остался в комнате, Чез не был уверен, что сумеет сориентироваться без Интернета… Да и мало ли что может случиться с одиноким безоружным подростком — ночь пугала не столько темнотой, сколько затаившимися угрозами. Скоро он будет дома. Разжалобит мать, чтобы та позволила доучиться с частным педагогом; может, удастся даже сдать экзамены экстерном. Раз это так важно для Карины… Душной учёбе придёт конец. Но и надежде на тихую жизнь — тоже… Расскажет ли Джим кому-нибудь о своей сенсационной «находке»? Сколько людей будет знать постыдную тайну? Как быстро слухи распространятся по близлежащим (и не только) территориями? Чез сжал зубы, представив косые взгляды, оглядки незнакомцев на улице… Неужели придётся снова заточить самого себя в четырёх стенах? Всё равно…лучше ехать домой, здесь небезопасно. Раньше тоже было небезопасно, а теперь… Боже! Да ведь и дом оказался ловушкой, разве нет?! Чувствуя накатывающийся приступ не то хихиканья, не то рыданий, Чез заметался взглядом по салону машины. Рядом с рычагом ручного тормоза лежала бутылка с водой. Мальчик глянул на водителя — тот ещё ни разу не обернулся, в свете фонаря маячил неясный профиль: дедовские кепи и очки, пышные усы и небритые щеки. — Можно глотнуть? Рука с распущенным рукавом, скрывающим пальцы, подала бутылку, пластмасса забликовала, и эта рябь нещадно резанула по глазам. Вода была с привкусом мела*, осадок осел на нёбо, на язык, на гланды… И странно — прохлада не потекла в горло, жидкости будто не существовало — а Чез пил, пил, пил… Высасывал из бутылки всё до капли и не мог никак утолить жажду. Но истерика отступила — парень сумел спокойно назвать адрес, поблагодарил за услугу (и гуманитарную, и транспортную). Вспомнил, что не взял с собой ни цента. Затем ощутил головокружение и потребность опустить неподъемно тяжёлые веки хоть на пару минут. Чёртова усталость. Чёртова ночь. Сознание поплыло, язык опух, шевелился всё более лениво. Но Чез сумел пробормотать: — Разбуди, когда приедем… Брат заплатит… И отключился. Но отчётливо различил смешок и ответ, эхом отозвавшийся в голове: — Заплатит. И ты, и твой…брат. Он — особенно. *** Герман понятия не имел, как сбегать из тюрем; куда там! как сбежать с КПП (путь до тюрьмы был неблизкий, пришлось сделать пару остановок). По дороге Харрис обзавелся «милой» компанией уголовников — у кого-то были серьёзные статьи, у кого-то — год отсидки с возможностью выйти досрочно. У кого-то и того меньше. Вообще, преступникам общаться не позволяли, но охранники, будучи в хорошем расположении духа, закрывали на беспредел глаза. Герман ни с кем не общался. Он уже ловил на себе пристальные взгляды; иногда казалось, что кто-то сообщил этим волкам на цепи о «грехе» Харриса. Кажется, для ведьмы готовили костёр (или как там говорят…). Сбежать, сбежать, сбежать… Вырваться. Найти. Свести счёты. …Это был мизерный шанс, один на миллион; иначе чем везением это было не назвать, но Герман не стал вдаваться в мистицизм и ухватился за возможность сразу. «Возможность» шевелила тонкими паучьими пальцами и грустно хлопала ресницами, тихо раскачиваясь на месте. Этот сумасшедший (Герман подслушал) убил дочь какого-то влиятельного человека (может, неумышленно). Безумец имел лицо с тонкими чертами, отдалённо напоминающее лицо Германа Харриса; непосредственно на зоне примерным сходством было не обмануть, да и проверяли осуждённых не только по фотке паспорта. Но до тюрьмы Харрис не стал тянуть, воспользовавшись ситуацией, как только та стала благоприятной. *** Чез возвратился в реальность точно по хлопку, будто кто-то выдернул его за шкирку с морского дна. Было жарко, мальчику казалось, он сам горит, плавится, как воск. Костёр в центре помещения играл тенями на облезлых стенах; света было странно много, но, одновременно, его будто не хватало, чтобы рассмотреть обстановку как следует. Будто это не огонь был, а прожектор. Прожектор, как фары такси… Закрыться руками не получилось — кисти были туго связаны за спиной. Щиколотки — перемотаны скотчем, синим… Рот был заклеен. Черт, как душно… Жарко… Плохо… Тело не слушалось… Заброшка, где Чез отсиживался когда-то — парень узнал это место, смог даже разглядеть детали. Он знал коридоры. Знал лестницы. И знал, откуда должен прийти похититель. Эти шаги, эта вкрадчивая поступь… Этот короткий смешок. Лица не видно — оно в тени; но фигура, фигура немолодого, подтянутого мужчины — его. Руки с аристократически-изящными пальцами — его. Носки чёрных лакированных туфель — его. Харрис вдруг оказался так близко, что ничего, кроме лица, мальчик не видел. Он бы закричал от ужаса, если б мог — и дело было не в скотче, Кларка просто парализовало! Щеки Германа прорезали не только морщины — от уголков рта до ушей тянулись глубокие порезы, сквозь них виднелись зубы. Подобные раны, похожие на следы от когтей животных, кровоточили на лбу, на бровях (в опасной близости от глаз), на подбородке, на скулах, на челюсти. Нос был сломан, притом давно; он успел срастись, но неровно. Кожа неравномерно окрасилась в зелёно-фиолетовый — синяки были и на шее, но ворот свитера скрыл их. Как и прочие повреждения. — Нравится? Твоих рук дело. Это из-за тебя меня так разукрасили. В том аду, куда я из-за тебя отправился, крысеныш… Страшно? Конечно, было страшно, но это было как… Как если бы он должен был испугаться. Как будто ужас был частью какой-то театральной игры. — Ты не представляешь, что со мной делали. Тебе такое и во сне не привидится. А я прошёл через это. И даже сумел оказаться здесь. О, я так долго этого ждал! Губы Больного Ублюдка не двигались, но Чез слышал каждое слово. Огонь ненависти в чёрных, потерявших всё человеческое, глаз, стих, сменившись какой-то подобострастной робостью, почти нежностью. Маска поменялась из агрессивной — на растерянную. — Мы давно не виделись… Ты ничуть не изменился, куколка. Всё такой же дикий, белый, кровь с молоком… Ты скучал по мне? Скучал, ну?! И снова настроение психа изменилось. Но, странное дело — ужас будто отступил, словно выполнил свою задачу. На его место пришло странное спокойствие, чуть ли не удовлетворение: не нужно ни от кого бежать. Не нужно прятаться. Происходящее теперь — неизбежно… Никто ведь не придёт. Раньше не пришёл — и сейчас не придёт. Да и не нужно никого, никого постороннего. Какое это было странное чувство! Находясь среди беззаботных людей, среди их бытовых проблем, Чез ощущал себя чужим. А в этой ненормальной ситуации, один на один с маньяком — успокоился, будто нашёл своё место, как пазл, как винтик в большом механизме. Больной Ублюдок озвучил эти мысли вслух: — Признайся, без меня ты стал облезлой, дрянной, помойной крысой! Все смотрели на тебя с брезгливой жалостью, с отвращением. А для меня ты был и остаёшься сокровищем, моим сладким мальчиком! Мой, только мой… И Чез почувствовал иррациональную гордость от похвалы, облегчение от того, что реально кому-то нужен, необходим. А Герман всё «гладил» словами, всё лепетал с восторженностью ребёнка: — Я приручил тебя? Да? Мне удалось это? Ты стал мои? Ты стал моим… Только моим… Никто больше не понимает. Никого не надо. Мама — дура. Она ничего не понимает, всё пропадает на своей работе. Ей без тебя лучше. Она без тебя расцветает. А Бьёрн… — Бьёрн… — неосознанно Чез повторил это имя, хоть рот был заткнут. Или нет? Скотч успел куда-то исчезнуть. Мальчик был совершенно свободен, но руки и ноги были ватными, в голове звенел душный туман, и бежать никуда не хотелось. Изуродованное лицо БУ скривилось. — Нет, ты не должен звать его! Не смей! Он тебя не любит! Он тоже смотрит с жалостью… А помнишь, как он нажаловался Карине? Откуда я знаю? Ну и что, что меня тогда упекли за решётку! Я всё знаю!!! Думаешь, твой Бьёрн такой святоша?! Твой, да твой! Ты его любишь! Ты сам его полюбил! Чез сжался под обвиняющим пальцем, стыдливо отвёл глаза. — Защиты от него ждёшь? Думаешь, он на твою сторону встанет? Не брат он тебе! И никогда не был братом! Он никто! И ты…ты никто для него! Это было невыносимо… Чез хотел снова услышать что-то постыдно-хорошее в свой алрес, любую подачку. Это был какой-то детский голод, жадность до внимания, самого незначительного…пусть неправильного, пусть низкого, пусть насмешливого. — Я ненавижу его… — Что говоришь? — БУ навис над ним тенью. — Повтори, куколка! Повтори, золотце! — Я ненавижу его, — мальчику было плохо даже лениво шевелить языком, но он смог. — Он предал меня. Не пришёл. — Не помог, — вкрадчиво «заговорил» Харрис, склоняясь к уху подопечного. — Не помог, — послушно повторил тот. — Не защитил. — Не защитил. — Я. Хочу. Уничтожить. Его. — Я хочу уничтожить его. — О, как скажешь! — картинно всплеснул руками Герман, вскакивая на ноги. — Для тебя — всё, что угодно! Он исчез из поля зрения, но его вкрадчивый змеиный шёпот остался, кажется, в подкорке сознания. — Посмотри, кто здесь… Громила пришёл-таки на помощь! Как…неосмотрительно с его стороны! *** Нет, определённо, жизнь к такому не готовила. Не готовила к отрывистым лающим окрикам. Не готовила к грубости конвоя, к сальным шуточкам будущих сокамерников, к мешковатой тюремной робе, к скудной пище. Герману вспомнились шоколадки, которыми он баловал Цезаря. Не ценил мальчишка этих подачек. И сейчас, небось, не ценит… Спит на мягком, ест вдоволь. Никогда ни за что не благодарил, верно, принимал как должное всё хорошее, что для него делали… Волчонок. Истинно волчонок. Стоило вспомнить скулёж мальчишки, и сердце наполнилось мстительной радостью и предвкушением. Вырваться. Найти. Свести счёты. Эх, только бы выбраться! Только бы выбраться! Вот, говорят, можно попасть в больницу, отсрочить неизбежное. А что, если попасть туда с шизиком? Тот худо-бедно, но похож на Харриса, может, это даст форы на пару минут. Можно переодеться в медперсонал… И выйти на улицу якобы для перекура. Далее — дело скорости и удачи. Герман не боялся «добавки» тюремного срока, он перешёл черту, и теперь делал только то, что хотел, не задумываясь о морали. Если бы только ещё был опыт… Но откуда? Впервые Харриса судили и казнили — и за что? За правое дело! За дрессировку необузданного шакаленка! *** — Бьёрн… — Чез почувствовал ком в горле. Без всякой причины — потому что назвать причиной двухметрового парня было бы просто нелепостью! — Тш, я здесь. Всё в порядке… — бормотание было еле слышно. — Бьёрн… Он здесь, он… — Я знаю, тише… Чувства слились в какую-то какофонию: тут были и облегчение, и радость встречи, и страх, и сожаление, и горечь… Слишком много. Слишком много — на одного человека. — Почему ты не пришёл раньше? — прошептал Чез, качнувшись назад. Сильные руки успели поддержать. — Да! — из тени материализовался Герман, к которому Бьёрн моментально развернулся, пряча младшего за спиной. — Да! Почему ты не пришёл раньше, здоровяк? Почему не помог? Почему не защитил? Какой прок в твоей силе? Дурак! Медведь! Только и можешь, что мямлить! Большая ладонь сомкнулась на тонком запястье, потянула, кажется, в сторону выхода… Чез упёрся. На удивлённый взгляд ответил кривой усмешкой. — Медведь, как медведь и есть. — вкрадчиво зашипел Герман, и шёпот, казалось, шёл отовсюду. Потом рычание: — Грррромила… Дуррррак… Пррррредатель… Воррррр… Отверрррнулся… Не поверррррил… — Чез, послушай… — Бррррратик… Бррррратик… Бррррратик… — Я ненавижу тебя, — всхлипнул Чез, сжимая каким-то образом оказавшийся в руке осколок не то стекла, не то арматуры. И следом — медленно, будто через силу вонзил оружие в большое скалоподобное тело, такое мягкое и податливое на поверку. Бьёрн удивлённо посмотрел себе на грудь, на младшего… — Я ненавижу тебя, — беспомощно повторил Чез, будто оправдываясь. Его затошнило, и, верно, от головокружения всё кругом начало меркнуть. — Тише, тш… — Я…не хочу…ненавижу… — Знаю. Это сон. Просто сон. Чез открыл глаза, моргнул — слеза скатилась по мокрой опухшей щеке и впиталась в неприятно — влажную, пахнущую солью, подушку. — Сон?.. — Да, — поспешно повторил Бьёрн, отдергивая руку от младшего. Тот несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул, неровно, со всхлипами. — Опять…этот сон. — Ничего не происходило, — Бьёрн сказал это чётко и спокойно. Раз в пятидесятый, наверное, с тех пор, как Чез вернулся домой. — Герман мёртв. Ты в безопасности. — В безопасности, — хихикнул Кларк, сворачиваясь в клубок и стискивая одеяло в кулаках. Мокрые глаза лихорадочно блестели, глядя в одну точку. — Всё было так реально… — Всего лишь дурной сон. — Дурной сон, да… Расскажи мне ещё раз… Расскажи о нём.