Не смертельно

— Будем откровенны, Кларк: какая должна быть причина переводиться под конец года? Ты явно где-то крупно оскандалился… — Пошёл ты. — Оу, а вот это грубо. Тебя не учили вежливости, Кларк? Придется заняться твоим воспитанием… Чез взбеленился, шарахнулся в сторону, пытаясь вырваться из «оцепления»; двое схватили парня за руки и вновь прижали к стене… Вернее, попытались прижать — Цезарь рванулся с неожиданной яростью и набросился на опешивших обидчиков. Разговор произошёл спустя неделю; к этому времени Чез сумел обзавестись…нет, не друзьями, никто не горел желанием даже близко подходить к мрачному замухрышке. Чез сумел обзавестись многими дурными привычками: взглядом исподлобья, сутулостью, дерганьем пальцев. Он стал морщиться, будто то или иное зрелище, те или иные реплики вызывали зубную боль. Из-за молчания голос стал хриплым, тихим, а молчал Чез упорно, порой очень некстати — так, на уроках вопросы учителя повисали в воздухе, весь класс следил за сгорбленной фигурой в мешковатой одежде, а мальчик лишь блестел чёрными глазами из-под длинной чёлки и сжимал губы в ниточку. Педагогам хорошо платили родители учеников, но ставить липовые оценки никто не собирался. Только после того, как Чезу пригрозили исключением, тот пересилил себя. Как сказал один препод — «сделал одолжение». Подростки ввиду своего юношеского максимализма презирали «высокомерную букашку». Обидные прозвища Чез игнорировал, от приближающихся отшатывался; если кто-то подсаживался за парту — каменел и старался незаметно отодвинуться. Большинство задирали новичка со скуки; но Джим, один из интернатских хулиганов, прицепился к Чезу, как репей. То ли придурку было скучнее остальных, то ли ему не понравилось что-то в Чезе… Непонятно. Но не проходила и дня без окриков, тычков и наездов. Рук Джим не распускал — целую неделю, верно, держался. Конкретно сейчас Чез сидел рядом с кабинетом директора, больше всего желая вернуться в свою комнату-коробку. «Камера» была одиночная, раньше предназначалась для наказания, но воспитатель отдал помещение новенькому по настоянию Карины. Женщине не очень приглянулась каморка: голые стены, запах пыли, старых тряпок и сырости, скупая мебель и окно под потолком производили гнетущее впечатление. Однако, Чез наотрез отказался от «нормальной», где был бы сосед. Кабинет директора наконец распахнулся и изверг из себя изрядно помятых, недовольных, но присмиревших гаденышей. Компания злобно покосилась в сторону Чеза… В прошлом он обязательно расправил бы плечи и отвесил бы поклон с наглой улыбочкой; но теперь — нахохлился, ещё больше растягивая карманы толстовки. — Мы не закончили, Кларк, — прошипел Джим; его глаза горели не просто злостью — животной, холодной, самой искренней ненавистью. *** Обещание Чез запомнил хорошо; навязчивое гнетущее предчувствие портило настроение, вкус пищи, запахи… В воздухе витал какой-то кисловатый душок страха и нервного ожидания. Раньше он будоражил кровь, теперь заставлял желудок сжиматься и извергать из себя интернатскую еду. …Это случилось спустя каких-то несколько дней после инцидента. Правда, началось всё с крысы… Вернее, с мыши, натуральной мыши, тощей, растрёпанной, жалкой и безобидной. Но которая ужасно напугала миссис Войлетт. Она была замечательной, эта добродушная полная женщина… Но она была мозгоправом. Чез, весь взвинченный, шёл в уютный кабинет, который терпеть не мог: и сладковатый аромат цукатов, и нежно-розовые жалюзи, и солнечную улыбку интернатского психолога. Мышь попалась случайно, выскочила из-за старого шкафчика; Чез не растерял все свои навыки — по крайней мере, прыткость и ловкость не исчезли окончательно. Вздернутое на воздух за облезлый хвост, создание испуганно пищало, цеплялось за рукав толстовки; Чез сжал добычу в кулаке, игнорируя болезненные царапины и укусы. По тонким губам скользнула улыбка — видела бы её Карина, как бы обрадовалась! Цезарь был так похож на самого себя…прежнего самого себя. *** — О Господи!.. Что это?! Что это?!!!.. — Мышь, миссис Войлетт, — бесстрастно отозвался Чез, с мстительной улыбкой наблюдая, как женщина вскакивает с ногами на стол. Хороший стол, старый, дубовый — будь на его месте ДВП, обязательно переломился бы надвое. — Я пойду, можно? — Что?! Нет! Поймай эту… Аа! Поймай эту гадость! — Да она триста раз как убежала. «От вашего визга», — добавил Чез мысленно. Ещё на входе нахаленок распахнул дверь; на шум сбежались интернатские детишки, с восторгом смотрящие сцену. Эх, почти как встарь… На этот раз Чез был не против публики — отнюдь, это была часть плана. Знал бы он, чем закончится эта выходка… *** Джим шёл по тёмному коридору, беззаботно насвистывая простенькую мелодию. У задиры было хорошее настроение — сегодня днём школу облетела история с миссис Войлетт в главной роли. Пусть Кларк был ненавистным заморышем, всё же он отлично взбаламутил интернатское болото. Вспомни солнышко — вот и лучик: заслышав знакомую фамилию слева по коридору, Джим перестал свистеть и замедлил шаг. Громкий истеричный голос принадлежал миссис Войлетт. — …если Кларк думает, что он всё может!.. — Прошу вас, тише! — …Может только потому, что у него психологическая травма… — Тише, мадам, не так громко. Успокойтесь… — «Успокойтесь»?! Как я могу успокоиться?! Ненавижу мышей! Да, вы можете улыбаться, можете даже поставить лайк под видео, которое сняли дети! — голос женщины сорвался, она всхлипнула. — Сколько лет я работаю… Такого никогда не было! Главное, он знал, понимаете? знал, что я ненавижу мышей! И сделал это специально!!! — Мы примем меры, обещаю, — голос директора был полон сожаления к пострадавшей. — Какие меры, я вас умоляю! Что может образумить этого мальчишку?! Я с ним не первый день знакома — и могу с уверенностью сказать, что никогда не видела такого злого сердца! — Не согласен, мадам. Вы же знаете, что с ним случилось… Джим подкрался так близко к двери, что если бы кто-то вышел из кабинета — ударил бы подростка по носу. Зато парень теперь слышал каждое слово, каждый вздох, каждый шорох — и старался ничего не пропустить. — Да, знаю! Да, знаю! Но то, что Цезаря изнасиловал отец… — Сьюззи, прошу, тише… — …не даёт мальчику права вымещать свою боль на окружающих! Кому он мстит? Мне? За что? Это его мать настояла, и я добросовестно выполняла свою работу, выполняла бы даже без оплаты!.. Миссис Войлетт вновь зарыдала, сморкаясь в платок и качая кудрявой головой. Джим медленно попятился в темень коридора. Тихо скрипела подошва истоптанных кроссовок, хрустел кафель… Злобным торжеством блестели глаза. *** После неудавшегося сеанса мозгоправа Чез закрылся в своей комнате; отчего-то шутка навела на грустные мысли и совсем испортила настроение. Может, во всём виноват контраст… В кабинете орущей миссис Войлетт было весело, совсем как раньше. А здесь, в этой «коробке» возвратилось осознание, Чез вспомнил, кто он и почему он здесь. Стало горько, в горле застрял ком, даже слезы навернулись на глаза. Парень лёг на кровать, свернулся калачиком, подложил ладонь под щеку. Быть может, было лучше остаться дома. Быть может, нужно было сменить комнату, переклеить обои, закупить мебель и перевесить шторы… А может, идея с новой школой была самым лучшим вариантом. Чез не знал. Бессонными ночами, проснувшись от очередного кошмара, мальчик рассматривал различные ходы и их предположительные последствия, но так и не смог определиться с выбором. Он не знал, что бы ему помогло. И можно ли помочь вообще… Единственное, в чем он был уверен — ему осточертела тяжесть в груди, собственное ничтожество и бесхребетность. Он с тоской вспоминал свои шутки и свой смех, флирт с девчонками и стёб над одноклассниками. Однако, тяжесть оставалась. Будто бы он сам её не отпускал. Может, ему нравилось быть несчастным? А что? Жалостью к самому себе страдают очень многие, c'est la vie, проблема многих эгоистов. А Чез был эгоистом… От философских размышлений Чеза отвлёк стук в дверь. Мальчик подскочил, до рези в глазах вглядываясь в задвижку — точно ли он закрылся? — Эй, Кларк, это я! — голос Джима, эти вальяжно тянущиеся гласные можно было отличить от любого другого голоса. Особенно если слух обострен страхом. — Открой, есть разговор! — Ага, разбежался! — Чез постарался быть спокойным и насмешливым, как тот громила по ту сторону двери. Дрожащие руки схватили лампу со стола — какое-никакое оружие, если вдруг придётся драться. — Да ты не бойся! Я один. Сказать пришёл… В общем, ты классно это придумал. С крысой. Респект. Я оценил. — Спасибо, — голос теперь почти совсем не дрожал. — Не, серьёзно! Наш человек! Да ты выйди! Хочешь с нами? Парни собираются у физрука. — А я что, званный гость? — и всё же в Чезе зародились сомнения. А вдруг правда? Вдруг он прославился и восстановил репутацию? А если уловка? Ловушка? Подлый трюк? Это ведь Джим… Джим, который обещал расправу. Но голос врага был добродушно-весел, приглашение — искренним. — Тип того. Ты ведь нормальным оказался… Кто ж знал, что ты не псих? — А если я реально псих? Джим рассмеялся. И Чез против воли ухмыльнулся. — Ну, псих так псих. Так что, пойдёшь? Я тут торчать всю ночь не хочу. Ребята обещали выпить притащить. Лампа была поставлена на своё место, на пыльную развалюху-тумбу. Чез замер, вслушиваясь: Джим продолжал что-то говорить, так что Кларк понял: хулиган уже нализался. Не в дребезги — речь была более-менее связной. Пусть и беспрерывной. И прихвостней было не слышно от слова совсем — а они не умели быть тихими. В мальчике боролись два чувства: страх и надежда. Страх был продиктован недоверием, инстинктом самосохранения. Надежда… Надежда уступала страху, но не намного. Вот он — шанс. Шанс быть как все, вести пустые разговоры, дурачиться, лапать и целовать девчонок. Пить, курить вместе с физруком. Прятаться в шумной компании, быть её неотъемлемой частью. Вот она — жизнь подростка, которого не ломали, не выворачивали наизнанку, не казнили за одно единственное преступление — чистую, ясную юность! Надежда пересилила страх, и Чез сделал роковую ошибку — он сам открыл дверь. Джим действительно был один. Но он не был пьян — движения были расслабленны, а не замедлены, запах алкоголя отсутствовал вовсе, а взгляд… Зрачок увеличился, однако глаза глядели пристально, хищно, осмысленно. — Идём? — спросил Чез, склоняя голову к плечу. Он ещё пребывал в сладком предчувствии возрождения, он ещё слепо верил. Впервые со дня переезда в интернат он не горбился, стоял прямо, подняв черноволосую голову. — Идём, — оскалился Джим и втолкнул Чеза в комнату, шагнув следом и захлопнув за собою дверь. *** — Хей, тут какой-то коп хочет с тобой поговорить! Бьёрн выпрямился, напоследок легонько шлепнув поросёнка, что вертелся под ногами, по круглому щетинистому боку. Недавно парень вернулся на ферму — после неудачных попыток найти работу. Лучше всего мальчишке удавался грубый незамысловатый труд; но в команде грузчиков были в ходу сальные шуточки, которые травили незажившие раны; индивидуально же никто не нанимал ничего переносить или переставлять. Может быть, в мускулистых руках и прятались таланты; может, мозг в крепкой черепной коробке был способен решать сложные задачи — но Бьёрн не испытывал себя в разнообразных профессиях, его тянуло к уединению и приятной компании гусей, кур, свиней, коров, коз и прочей живности. — Да? — Бьёрн отряхнул руки от грязи, бросив хмурый взгляд на фермера. Старик не прочь был подслушать, пришлось отойти на приличное расстояние. — Вы? Да. Помню. Это был тот самый добрый полицейский, милый толстяк. Однако, сейчас голос в трубке звучал напряжённо, отрывисто, почти сердито. — Я на службе, не могу долго говорить. Так что слушай внимательно, сынок: у нас проблемы. — Проблемы? — Герман Харрис сбежал.