О всевластии и свете

      Взгляд.       Взгляд не напрягает — он уносит в ветвистые заросли беспокойства и тревоги. Нагито порой кажется, что никто так пронзительно и всезнающе не может смотреть, кроме Хаджиме Хинаты.       Или Изуру — этот вариант правдивее. И к истине приближен примерно на девяносто девять и девять десятых процента.       Они работают вдвоём много времени. Повзрослев, Нагито переосмысливает свои поступки, мировоззрение и мысли, переносит их на себя сегодняшнего и хочет, по меньшей мере, закрыть себя под бесчисленное множество замков. Чтобы никто и никогда больше не увидел — не вспомнил — ту личность, от которой вдоль вен растекалась искристая изморозь.       Но Хаджиме-то помнит. Всё. Даже спустя пять лет после завершения симуляции. Даже спустя долгую реабилитацию, спустя бесконечную терапию, восстановление мира, лечение — это всё входит как побочные моменты. Основой тут лежит именно Нагито — повзрослевший, спокойный, собранный.       Человек, чьё влияние в мире поражает. Поражает и новое поколение, и тех, кто застал времена начала Трагедии. В особенности удивляет напыщенных холуев из Фонда Будущего. Те до сих пор предвзято судят Осколков, считая своим священным долгом уколоть кого-либо из них на общих собраниях, в курилках, в коридорах. Причина не важна.       Важно лишь мнимое превосходство и безграничная власть, которую с лёгкостью пресекает Макото Наэги. Однако даже его полномочия не всегда помогают избежать речевой агрессии, медленно перетекающей в драку.       — Я говорил, — цедит Хаджиме, морщась из-за пульсирующей щеки. — Это просто сборище маразматиков.       Нагито встречает злой взгляд разноцветных глаз. Оба пылают открытым недовольством и незатухающим гневом. Его рука медленно оглаживает ссадину от кольца на шершавой коже, пока другая механически вымачивает ватку в перекиси.       — Я предлагал прекрасную идею, — распаляется Хаджиме, стискивая зубы, когда Нагито начинает обрабатывать лицо, — и они всё равно нас не слушают. Прошло так много времени… И всё бесполезно.       — Не бесполезно, — сосредоточившись, Нагито невольно понижает голос до холодно-отстранённого, чем нервирует собеседника ещё больше. — Да, без покровительства Макото наши места занимали бы совершенно другие люди. Но то, что мы ещё можем вносить какой-то вклад, говорит о многом.       Хаджиме поджимает губы и цокает. Перед уставшими глазами всего на мгновение мелькает ватка с грязно-жёлтыми пятнами. Нагито тут же готовит другую. Острый запах медикаментов ощущается неприятным зазубренным камнем в глотке. Это всё знакомо до мелочей после пробуждения в капсулах. Тогда, в этой горячей чёрной неизвестности, жизнь казалась сломанной и непоправимой. И въедливый аромат хлорки, железа и безысходности становился ужасным спутником долгие месяца.       Теперь же от него не просто тошнило или выворачивало. Как открытая гнойная рана, запах возвращал в тягостные времена, от которых хотелось выть, драть волосы, срывать свою бессильную злобу на однотонных бледных стенах, и в сумасшедшие одинокие ночи, глядя в горящее небо, умолять об окончании кошмара.       — Эти суки вцепились в мандаты, которые получили бесчестным путём, — продолжая повышать голос, Хаджиме громко ойкает с грубого тычка в царапину.       — Не кричи, — спокойно осаждает Нагито, в извинение мягко улыбнувшись. — С Макото вряд ли кто-то провернёт подобное. У него чувство справедливости больше, чем у тебя.       Хаджиме недоверчиво щурится, пока пытается понять, был ли это своеобразный комплимент, или его тонко поддели.       — В любом случае, это не даёт им право так нагло вышибать нас из Фонда.       Хаджиме получил достаточно высокую должность сразу после того, как большинство проблем с Джунко решилось: он помог в истреблении идеологии отчаяния и надежды, в восстановлении столицы и (уже позже) окраин, в первую очередь использовал все таланты во благо, чем заслужил безмерное уважение. Даже Бьякуи. А этот показатель стоил многого.       — Мне кажется, ты на себя много берёшь, — вдруг выдвигает Нагито и предусмотрительно отстраняется, заметив опустошённый взгляд.       — Например? — непонимающе переспрашивает Хаджиме, прощупывая липкий пластырь, сильно стягивающий кожу.       — То, что они обсуждали, могло решиться и без твоего участия.       Их утомлённые взгляды встречаются. Хаджиме недовольно вздыхает и резко наклоняется вперёд. Нагито смело, с интересом смотрит на это действие. По губам ползёт колючая усмешка.       — Тогда в следующий раз молча соглашайся, если они отправят нас на отшиб.       Отшибом называли территории, в которых вымерла любая надежда на восстановление. Там в основном до сих пор существуют намёки на анархическое общество, которым командуют остатки последователей Джунко. Фонд активно борется с подобным явлением, но вычистить заразу не получается. Люди, живущие за границей спокойствия, на все предложения переговоров применяют силу. Когда-то их пытались убрать военные — и лишь потратили ресурсы в пустоту.       Сражения могут длиться вечно. Особенно с теми, кто охватывает чуть больше тридцати процентов земного шара.       Хаджиме в наказание за превышение полномочий (бросился защищать Нагито на суде после симуляции) направили на отшиб в слабо заражённую область. Там относительно спокойно, по сравнению с другими, но вот то, чему он там научился, навсегда меняет человеческое восприятие реальности.       — Сплошная безысходность, — говорит Хаджиме, пустыми глазами вглядываясь в стену. — С каждым часом приходит понимание, что ты ничего не можешь сделать. Людям просто всё равно. Они так сильно зомбированы Джунко, что на любое твоё слово отвечают либо агрессией, либо равнодушием.       Фуюхико молча кивает, показывая своё участие в неприятном откровении. Хаджиме, взъерошенный и уставший, выглядит как человек, прошедший убийственную игру дважды.       — И я даже не знаю, что хуже: то, что они бросаются на меня с желанием убить и заполучить Изуру, или то, что они продолжают гонять по замкнутому кругу, считая своё безразличие и вечный пессимизм верными.       — Вечный пессимизм? — недоумённо интересуется Фуюхико, приподнимая брови.       Голос Хаджиме меняется до отвратительно скорбного, а тон напоминает речь глупого человека:       — «А зачем стараться, если ничего не изменится». «Я не пойду в столицу, там так же, как и здесь». Только, сука, тут ты можешь бесчинствовать и убивать, а у нас такое тебе никто не позволит. — Хаджиме прикрывает глаза и поджимает губы. — «Меня всё устраивает, лучше всё равно не буду жить». Они на полном серьёзе считают, что у них там, в их притонах, жизнь абсолютно такая же, как и в столице. На полном серьёзе отказываются думать своей башкой, чем подставляют всё общество.       Фуюхико ёжится, понимая, что пустой взгляд Хаджиме он видел последний раз во время шестого суда. Когда желание сдаться и поддаться отчаянию было заманчивым и сладким. Именно оно удерживало в липком кипятке, затягивая в болотный ил.       И Хаджиме, наверное, имел хоть какое-то право на злобу и презрение к людям, что даже не пытались победить равнодушие и надоевшее всем отчаяние.       Поэтому после того случая Хаджиме больше никогда не хотел возвращаться на отшибы.       Нагито чешет кончик носа, упрямо смотря в печально-настырные глаза.       — Да, они часто нас прижимают, — нехотя соглашается он, смягчаясь. — Однако чем больше ты шатаешь репутацию, тем сильнее тебя будут толкать на отшибы.       — Это замкнутый круг.       Воистину. Всё чаще на собраниях звучало предложение перевести Осколки в заражённые зоны, чтобы те хотя бы попытались разгрести проблемы. В этот раз даже аргумент «военные не справились, что можем мы?» никоим образом не подействовал, скорее, спровоцировал волну насмешек и колючей иронии.       «Ну вы же Осколок. Ой, простите, бывший. У вас в порядке вещей применение насилия по отношению к тем, кто слабее вас».       Это было первое, что протянуло верёвку к пороховой бочке.       «Извините, Хината-сан, но, по моему безумно скромному мнению, ваш голос учитываться не должен. Не сочтите меня грубым, я это говорю не со зла. Однако… ваша проблема, — тут он посмотрел прямо в красный глаз, — может помешать объективному голосованию».       Внезапно полыхнуло у Фуюхико. Он вступил сначала в напряжённый, а потом уже в агрессивный спор — и становилось ясно, что он одними словами не окончится.       «Почему вы обижаетесь на наши слова? Вы уже взрослые люди, должны же понимать всю серьёзность ситуации. — Насмешливый взгляд останавливается на Нагито, чей вид кажется враждебным. — Комаэда, я о вас тоже наслышан. Говорят, у вас превосходная выдержка, не то, что у Хинаты с его гневом. Так вот, пожалуйста, хоть где-то вразумите своих союзников, иначе это собрание закончится вашим общим отстранением».       Ну и верёвка сгорела — предсказуемо, быстро и легко.       Только вот драку начал не Хаджиме. И даже не Фуюхико.       — Больно? — сочувствующе спрашивает он, касаясь распухшей переносицы на бледном лице.       — Я не ожидал от себя такого, — неловко признаётся Нагито, холодно улыбаясь. — Но после их слов я не нашёл ничего лучше, кроме применения силы.       — Ну и хорошо, что ты разбил ему лицо, — Хаджиме злорадно усмехается, из-за чего его плечи расслабляются, прекратив удерживать многотонную плиту. — Они заслужили.       — Да, только вот теперь всё усугубится.       Чем больше росли придирки к Осколкам (хотя дискриминация с предвзятостью начали вымирать уже через полгода после их официального вступления в Фонд), тем сильнее их пытались отпихнуть от власти в опасные места. Макото в последнее время отсутствовал всё чаще, и это давало сильный толчок к самоуправству. Отныне решения принимались ввиду субъективных факторов — личной неприязни — и Осколки вытесняли на отшибы при помощи голосований.       Поднимайте руки — и мы избавимся от надоедливых рож за овальным столом.       Кажется, это именно то, что пропагандировали зачинщики в Фонде.       В любом случае, отстоять в который раз их честь и достоинство не получилось. Зато сломать кому-то нос и пару пальцев стало приятным дополнением к тихому вечеру.       Нагито жмурится с невесомого поцелуя прямо в эпицентр боли. Дрожащие ресницы распахиваются, взгляд впивается в спокойные глаза Хаджиме, в глубине которых горит азарт и неутихший гнев.       — Что ты делаешь? — шепчет Нагито, смяв испачканную ватку.       — Целую, — непоколебимо отчитывается Хаджиме, победно улыбаясь уголком губы.       Нагито смущённо приподнимает брови и отводит растерянный взгляд.       — Сделаем вид, что это была благодарность?       — За что?       — За то, что ты заткнул тому придурку рот, когда он меня бешеным назвал.       Нагито тихо смеётся.       — Ты сломал ему пальцы.       — Да. — Охотно подтверждает Хаджиме, мягко касаясь пушистых волос.       Те белоснежным потоком текут между израненными пальцами и приятным шёлком холодят горячую кожу.       — Не бешеный?       — Нет.       Нагито мгновение о чём-то думает со сложным лицом — словно решает, насколько его идея окажется провальной. Но сдаётся, когда Хаджиме неуверенно зовёт:       — Нагито?       — Извини, — Нагито загадочно сверкает взглядом и кладёт трясущуюся ладонь на повреждённую тёплую щёку, затянутую белым пластырем.       Хаджиме с любопытством прослеживает направление чужого взгляда и самодовольно улыбается в глубине мыслей.       Нагито сам тянется к нему и неумело пытается поцеловать, но заезжает в уголок губы и, сгорая в кипятке смущения, начинает отстраняться. Однако Хаджиме берёт инициативу на себя и с лёгким смехом, умиляясь тому, какой Нагито милый и ласковый, целует его уже по-настоящему.       Наверное, это будет правильно.       Когда с обретённым светом проблемы кажутся незначительными и решаемыми.