Мать Севера: Горящий край

— Все понятно, Кнуд? Майя взглянула на старика снизу вверх, сидя при этом на низеньком табурете. Ноги ее совершенно не держали. Кнуд же разглядывал небольшое изделие, которое ему протянула Соленый Ворон. Оно представляло из себя странную фигурку из дерева, напоминающую по форме обычный современный гвоздь, но с куда более широкой шляпкой и короткой, острой ножкой. Получился "гвоздь" кривым, некрасивым, но, кажется, Майю это не особо заботило. — Много сделать не успеем, — честно признался старик. — Одной ночи мало. — Больше у нас нет, — пожала плечами Майя. — Мы — народ неспокойный. Скоро жители Скагена Куаннинга вздернут или еще чего похуже с голодухи-то. Так что давай, работай. Кнуд коротко кивнул и вышел из жилища друида, где все продолжало кипеть едкое, крепкое варево, которая Майя называла уже не самогоном, а спиртом. Следующим, кто пришел к ней, стал Бруни, под руку ведущий за собой старуху Надью, кухарку Белой крепости. Вид у той был совсем неважный — кожа побледнела, губы сомкнуты, крепко стиснуты от боли, прихрамывает. — Я пытался сказать тебе, Майя, — начал Бруни, присев у ноги Надьи и разматывая ткань, которой она была обмотана. В нос ударил резкий, отвратительный запах гнили. — Но ты была занята. Нога старухи ниже колена распухла так, словно у нее была сломана берцовая кость, однако все было куда сложнее. От долгого пути и недостатка отдыха и нормальной гигиены, ее нога начала буквально гнить, плоть стала разлагаться под обмотками, которые старуха не могла снять вот уже дней десять. — Форр фан да… — выругалась Майя себе под нос, невольно поморщившись от запаха. — Хьялдур? — Ну… — протянул тот задумчиво. — Тут только резать. Скорее всего, придется отрезать выше колена, чтобы заражение точно не пошло дальше. А там… Ну, только надеяться. — Себе отрежь, хер рогатый! — возмутилась Надья. — Ногу он мне резать собрался! — Тише, тише, — усмехнулась Майя, проводя горящей лучиной над ногой старухи. — Может… Может и не понадобится. Хьялдур, сколько спирта уже готово? Хотя бы чарка есть? Друид аккуратно заглянул в сосуд, который по капле наполнялся прозрачной, горячей жидкостью из трубки. Делал он это с опаской, потому как действительно боялся очередного изобретения Майи, не без причин полагая, что оно так же опасно, как арбалет. — Да, будет… — протянул он и фыркнул носом, совсем как настоящий дикий саёк. — Только не говори мне, что этим можно лечить. Это же пить невозможно. — Еще и ослепнуть можно если выпить, — подмигнула Майя, ухмыльнувшись, позволяя себе маленькую ложь дабы уберечь любопытных. — Надья, будет очень больно, но может помочь. — Мамма та… — выругалась старуха на своем родном языке. — Хер с тобой, давай! Бруни, пшел вон отсюда! Мохнатый опешил от такого обращения, однако, поймав на себе серьезный взгляд Майи, и вправду поспешил выйти из жилища друида, в теплую, безветренную ночь. Глубоко вздохнув, он взглянул на крохотные огоньки внизу, в деревне, и невольно усмехнулся, думая про себя о том, что Майя, в конце концов, умудрилась построить целое поселение, хоть и скверно справилась с командованием крепости. Там, внизу, в свете небольших костерков и масляных ламп работали люди. С сажей на глазах и потом на лбу, они трудились над тем, чтобы как можно лучше подготовиться к грядущей битве. Никто не отдыхал, несмотря на слова Майи, и сейчас люди либо чинили оружие, либо общались с близкими перед тем, как уйти и, возможно, никогда не вернуться. Среди таких были и два брата, Варс и Снорри, сыновья Улька и Берты. Они молча, почти не дыша, сидели перед своим домом и слушали то, что им говорила их мать. Ее руки при этом расчесывали волосы женщины, что возрастом была, пожалуй, как она сама, и звали эту женщину Хельгой. Мать Майи, Соленого Ворона, с каждым годом выглядела все хуже и хуже, от ее былой красоты, которой завидовали деревенские девки, не осталось и следа. Сейчас она была лишь бледной тенью себя прежней, а ее некогда прекрасное лицо походило скорее на лицо покойника. Щеки ее впали, ровно как и глаза, потемневшие от горя. Волосы стали жесткими, непослушными, совсем не похожи теперь на то мягкое, льющееся с плеч золото, что было раньше. Она беспрестанно кусала потрескавшиеся губы и чуть раскачивалась взад-вперед, со страхом глядя на людей с арбалетами. — Тише, тише, Хельга… Ну, посмотрите на это, — вздохнула Берта, глядя то на старшего, то на младшего сына. — Вот и цена вашей командирше. Даже мать родную проведать не пришла. — Мам, она… — начал было Варс, но Берта тут же его заткнула. — Цыц! Командирша… — она все повторяла это слово, будто бы пробуя его на вкус, и вкус его ей явно не нравился. — Сбежала как курица с кривыми ногами, потом пропала на пять лет, а тут вдруг объявилась и вся такая… Такая… — Мам, — снова мягко, тихо сказал Варс. — Ей просто тяжело. Она не спала уже несколько дней. — Тяжело ей… — фыркнула носом Берта, вычесывая особенно непослушный колтун из волос Хельги. — Не ей одной, между прочим. А вы… Агрх, я понимаю Варс, но ты-то, Снорри, сынок! — Я дал клятву, — коротко пробасил Снорри. — Хоть она мне и не нравится. Но я от своих слов не откажусь. — Варс… — с надеждой в глазах Берта взглянула на младшего сына. В ответ тот лишь улыбнулся и сказал, смахивая со лба непослушную прядь седых волос: — Я не могу ее бросить. Не сейчас. Никогда. Проходя мимо дома Берты, Бруни невольно подслушал часть разговора матери и ее сыновей. Он видел в свете луны, как на ее щеках то и дело ярко сверкают крохотные капельки слез. Мохнатый нахмурился, хотел было вмешаться и сказать хоть что-то, но вспомнил, что он здесь лишь пришлый чудак, которым еще долго будут пугать маленьких детей. Здесь не Белая крепость, и его шуточки никто терпеть не будет — как и в прочих деревнях, ему легко могут дать по морде. Опустив голову, он побрел дальше, не зная чем себя занять. И бродил бы по деревне, пугая проходящих мимо неспящих людей, если бы не увидел на берегу одинокую фигуру женщины, которая чувствовала себя здесь такой же лишней, как и он. Афина, обхватив колени руками, молча смотрела на спокойную гладь воды и скалы, черными стенами возвышающиеся над морем. Все здесь было ей чуждо, все было непривычно и странно. К Белой крепости и жизни в ней она успела привыкнуть, но теперь все становилось слишком уж странно. Варвары, окружавшие ее, даже немного ее пугали. — Вспомнил одну шутку про священника… — вздохнул Бруни, падая на песок рядом с ней. — Но тебе не понравится. Афина ничего не ответила. Даже не взглянула в его сторону. И лишь когда Бруни потянулся к ней, хотел коснуться ее плеча, чтобы обратить на себя внимание, женщина, наконец, повернула лицо в его сторону. — Мне страшно, — честно призналась она. — Эй, да ладно тебе, — усмехнулся мохнатый. — Это же не страшнее мертвецов. Эти-то умирают, если их убить. — Да просто… Там была хоть какая-то цель. А здесь непонятно за что, против кого и почему мы вообще сражаемся. — Ага, мне тоже… — вздохнул Бруни, отводя взгляд в сторону. Повисло неловкое молчание. Он чувствовал, что должен что-то сказать, как-то ее успокоить, но ни одной дельной мысли сейчас почему-то не шло в голову. Хоть ты тресни, а в мохнатой голове сплошной бардак, и Бруни совершенно не понимал почему. — А вот… — все-таки набрался смелости на пару фраз он. — Почему бы просто не уйти? Ну, знаешь, домой. У вас же там тепло круглый год, хорошо. — Да некуда мне, — горько усмехнулась Афина. — Это у меня раньше все было — хорошее приданое, учителя из столичных храмов, шелка… А потом, как муж ушел в поход на юг Окциты и не вернулся, то и дом наш, и приданое мое, и шелка… Все, знаешь, как-то быстро рассосалось. — Я не знал, — нахмурился Бруни. — Думал, ты… Ну… — Из прихоти в Белую крепость подалась? — усмехнулась Афина, обнажая белые зубки и откинулась назад, ложась на песок. — Бруни, дурак же ты. Да меня гнали до самого Ледяного моря, когда узнали чем я занималась, чтобы прокормиться. Отцу такая дочь стала не нужна и вредна. — Прости. — Да ничего… — вздохнула она. Какое-то время они просто молчали, думая каждый о своем. Афина вспоминала юг, свою родину. Там, в Окците, ее называли северянкой, потому что она жила почти что на самом севере Империи, и было забавно слышать, как здесь ее кличут южанкой. Она вспоминала горячий хлеб, испеченный в печи, а не на пару, дуб, под которым засыпала еще маленькой девочкой… А Бруни думал о ней, об Афине. Его мысли были куда проще, да и вспоминать про свой дом ему не очень-то хотелось. Разве что ради нее. — А мне вот тоже… — вздохнул он, ложась рядом. — Идти-то некуда. — Почему? — она повернула голову в его сторону. — Да… Брехня это все, про моего батю. Он вообще никогда не шутил, на самом деле. Очень был угрюмый мужик. Да и дома у нас не было… Так, где кто приютит, кто покормит, а чаще гнали подальше от порога как чертей каких-то. А потом он кашлять стал, ну и… Короче, пошел я в Белую крепость. Афина молчала. Ее взгляд был устремлен в ночное небо, сверкающее миллионами звезд, далеких и холодных. Вдали слышались голоса людей, смех и плач. А они просто молчали. — И сколько таких нужно? — перекрикивая стонущую Надью, улыбнулась Кира, выцарапывая на гибкой, свежей бересте руны. — Дракку! Кхурва! — истошно вопила Надья, когда Майя вскрывала ее ногу, выдавливая из воспаленной плоти гной. — Лучше бы убила к чертям собачьим! — Тихо ты! — шикнула на нее Майя и вытерла рану смоченной спиртом тряпкой. Старуха закричала еще громче прежнего, отчаянно пытаясь вырваться, но Хьялдур крепко ее держал. — Штук пять хотя бы, Кир! — наконец ответила Майя. — Да не дергайся ты! — Поняла, — улыбнулась Кира в ответ. — Кхатца! Кхурва! Вскоре, впрочем, операция была закончена. Старуха тяжело дышала, ее тело покрывали крупные капли пота. Майя, такая же взмокшая и уставшая, уселась рядом с Кирой, вздыхая. — Не смотри туда, — строго сказала она подруге, когда та вновь решила поглядеть на самогонный аппарат. — Не надо тебе знать как оно работает. — Ну Майя! — возмутилась лисичка. — Не Майкай мне! Пиши давай! Взяв еще одну бересту, Майя поудобнее перехватила заточенную палочку в руке и принялась выводить одну за другой сложные северные руны. Они, как назло, пусть и были похожи на те, что Дима видел при жизни, но все же отличались в некоторых деталях, и в целом процесс их начертания был не очень-то быстрым. — Погоди, а что ты делаешь? — прищурился мертвец, нагнувшись над кучкой берестяных грамот. — Пишу? — непонимающе подняла на него взгляд Майя. — Не-не-не, погоди, — он положил руку поверх ее руки, в которой она держала палочку. — Вот это. Что? — Письмо, Дима. Сейчас не время. — Самое время, — усмехнулся он. — Ты пишешь правой рукой. — И? — А я-то левша, — не прекращал улыбаться он, и взял под контроль левую руку Майи. Теперь она, уставившись прямо перед собой, писала руны сразу на двух берестяных грамотах, выводя аккуратные, угловатые руны. Кира, увидев это, невольно раскрыла рот и тут же попыталась сделать так же, но не сумела вывести ни руны. — Думаешь, сработает? — спросил Майю Хьядур, вытирающий руки после операции. — Должно, поэтому и запустим побольше, — ответила Майя. — Надеюсь, Эгиль сделал как я сказала и стал учить детей грамоте. — Будем надеяться, — кивнул Хьялдур и поднял с пола одну из готовых грамот. Прочистив горло, прочел: — С третьим рогом вы откроете ворота и ударите врага в спину. Так сказала Соленый Ворон. — Будем надеяться, — повторила Майя, улыбнувшись. Пар и дым очага, на котором почти доварился спирт, поднимались вверх, к небу, вырываясь из дымоходного отверстия в крыше жилища друида. Стоял странный, непривычный запах, запах чего-то нового, чего-то, что люди вокруг еще не понимали. Новое оружие должно было не убить противника, но сломить его дух. Пусть воинов на стороне Майи было куда меньше, чем у врага, но вместе с Димой, стоящим за ее спиной, она сумела придумать, как они могли бы победить. — Не нужно смертей, — негромко, хрипло сказал Дима. — Нужен страх, — кивнула Майя, выходя из жилища друида и щурясь от ярких лучей утреннего солнца, первых, что пробились далеко на горизонте. — Пора идти.