Морфий

      Николай оказался крайне раскрепощённым и разговорчивым человеком, который не отходил от меня всю мою прогулку. Я петлял, ходил дворами и главными улицами, сам стёр свои ноги в мозоли и чуть не заблудился, а он так и шёл подле меня, к тому же держа деревянные вёдра, полные воды.       Подмораживало. Уж начинался снегопад, кусающий щёки и голые запястья, ухудшалась видимость, но всё было ни по чём этому крепкому полоумному человеку. Он всё трещал, то повышая, то понижая интонацию, чтобы привлечь к себе внимание, старался меня разговорить, и, стоит признаться, у него это неплохо получалось. За несколько часов ходьбы он рассказал всё, что только было возможно: и о том, как все в деревне уважают и в то же время посмеиваются над Гончаровым, и о том, как его видели с Анной Кирилловной в жарких объятиях, и о том, как он не показывается в деревне ближайший месяц, и о том, как ко всему этому относится сам Гоголь, и о его собственных отношениях, и о распавшемся с женой браке…       — Николай, что же Вас связывает с Иваном Александровичем, раз вы так много знаете о его жизни? — я сунул руки в карманы и слегка съёжился из-за холода.       Когда я чуть приподнял голову, мне стало видно мечтательную улыбку мужчины, собиравшегося с мыслями.       — На самом делі, більшая часть того, що я знаю — лише слухи. Знаєте чому? — он сделал «интригующую» паузу, слегка зажмуривая глаза, — Они тут разносятся быстрее, ніже думы самого Гончарова. З ним же мені удавалось пару раз мило поговоритi i, понять его, как лёгкого доброжелательного человека, не особлiво серьёзного i не слiшком жiзнерадостного. Я б сказав — скромного i мечтательного. Ха-ха! Он явно пiсарь или художник с такiми наклонностями, только, здається, неудавшийся.       Более он не говорил о нём, предпочёл медленно перейти к рассказу о спившихся здесь художниках, который я, впрочем, не удостоил вниманием.       Откуда-то порывами ветра доносился мягкий запах печного дыма, слышался тяжёлый стук топора о дерево. С всё большей силой валили снежные хлопья, верхний слой одежды уже полностью промок… Мы с Николаем уже подходили к окраине деревни, по левую сторону от нас начинался еловый лес. Тут я обратил внимание на то, что двигаемся мы в тишине, и лишь свист бури нарушает её. Хотя, то было лишь мгновение блаженства — через минуту снова послышался торжественный голос моего спутника.       — К слову, насчёт вас. Як же вы связані с Івашем? Я думав, у него немає нiкаких друзей.       — Я прихожусь ему врачом.       Лицо крестьянина в этот момент было полно изумления…       — Як это? Он же и сам лікар!       — Для других — да. А для меня он пациент.       Из-за деревьев показалась крыша больницы, наконец, настало время расставания с Гоголем. Он проводил меня до самого крыльца и, остановившись, ждал, пока я поднимусь. Николя прищурился и посмотрел на меня, слегка приподняв острый подбородок, растягивая на губах насмешливую улыбку. Он с лёгкостью мог сойти за привлекательного человека, если бы не это паясничество.       — Удачи вам. С пациентом, хи-хи.       Он медленно развернулся и вальяжной походкой направился в сторону пансионата. От его слов у меня почему-то пробежали мурашки по спине, казалось, он догадывается, ради чего я приехал на самом деле. После общения с подобными личностями я начинаю понимать страх и неприязнь моего коллеги к ним, а в совмещении с его интересом к людскому обществу, его жизнь здесь начинает казаться абсолютно невыносимой.       Проводив взглядом Николая, я распахнул громоздкую дверь. Из дома повалил густой, белый пар, в нос ударил запах жареных яиц и супа из сушёных грибов. В кухне раздавалось бурление воды и редкий грохот посуды.       Тело было охвачено жаром, я скинул верхнюю одежду и прошёл в комнату, где сидели старый фельдшер с Анной Кирилловной, и носилась кухарка. Под босыми ногами хрустела грязь, засохшая между засаленными ворсинками выцветшего полосатого ковра, распадающегося на нитки. Несмотря на скрип старого дощатого пола, я был не сразу замечен сидящей на кухне компанией. До меня донёсся беспокойный и слегка возмущённый полушёпот Анны Кирилловны:       — Но он и до морфия был… Очень тихим, мечтательным и необычным человеком. Писал, рисовал что-то.       Грудной бас фельдшера:       — И то правда-с. Ну-с, теперь он, по милости вашего «лекарства», совсем спятившим стал. Простых людей сторонится, ни с того ни с сего улыбаться начинает, глядя по сторонам. Я уже молчу о том, что мужчин к себе водит! То того Кольку приводил, то этого Фёдора Михайловича… И ладно бы девушку какую привёл, так нет же, мужчину. Вот почему мужчину-с, а?       Фельдшер сделал резкое движение рукой, облокотив её о стол и подперев ею голову, держась за лысый затылок. Тут кухарка с грохотом поставила кастрюлю на стул и затараторила:       — Ясное дело! Я говорила вам! Какие лекарства? В церковь его надо, в церковь! Так никто же не слушает!       Тут фельдшер повернул голову в мою сторону и с ужасом вздрогнул, медленно выпрямляясь. Вслед за ним так же последовали и акушерка, и кухарка. Они замерли, смотря на меня и, видимо, ожидали реакции. Я же решил пока не принимать их слова к сведению и сказал то, ради чего, собственно, зашёл за кухаркой.       — Приготовьте, пожалуйста, горячей воды для ванны мне и Ивану Александровичу.       После чего, качнув головой, скрылся в коридоре и стал подниматься на второй этаж. Однако, интересное мнение у фельдшера насчёт меня и Гончарова. Впрочем, неприязни к кому-либо хватает в каждом человеке, хотя такого лицемерия я давно не наблюдал за людьми.       Я поднялся в спальню, где ждала меня удивительная картина. Гончаров неподвижно сидел на старом табурете напротив окна. Одной рукой он, изогнув её, опёрся о стул, а в другой держал деревянную длинную кисть и нежно водил ею по стоявшему рядом холсту. Спина Ивана была чуть выгнута вперёд, плечи благородно расправлены. Ноги, изогнутые ровными линиями, сгибались и уходили под табуретку. Благодаря действию препарата движения его были легки и неторопливы… Гончаров расслабленно повернул голову в мою сторону. На его губах красовалась изящная блаженная улыбка, зрачки были слегка расширены, словно две глубокие чёрные пучины.       Подойдя ближе, я разглядел на изображённой им картине портрет… Мой портрет. Самый лучший из всех, которые я когда-либо видел, и который только можно было написать. Оттенки холодные: нежно-фиолетовый, голубой, аметистовый и чёрный с тёмно-синим на волосах, линии и острые, и плавные, все невероятно аккуратные и ровные, композиция чудесна. Было в ней что-то совершенно бездушное, отталкивающее, но в то же время притягательное и неотразимое. Это льстило мне и тешило моё эго. Меня видят именно таким, именно тем самым существом на полотне…       Заметив, куда был обращён мой пристальный оценивающий взгляд, Иван чуточку смутился и заволновался, хотя из-за морфия это волнение выглядело более ленивым и лёгким, нежели то, в какое впадает он обычно. Тем не менее, он слегка наклонил туловище, закрывая своё творение, хотя я и так уже достаточно им полюбовался.       Интересно, он догадывается о том, что о нём думает фельдшер? Если да, то сейчас ему, должно быть, очень горько и противно оставлять такое «доказательство». И думает ли так ещё кто-либо из его знакомых? Все ограничиваются обобщающим «странный и необычный», но никто не раскрывает, что стоит за этими словами.       — Ты выучился здесь рисовать? Не видел, как ты делал это во время учёбы.       Он спокойно кивнул.       — Здесь было так тоскливо, из развлечений лишь книги по анатомии… И много красивых людей.       Гончаров вновь улыбнулся и поднял на меня взгляд.       — И я красив? — больше с иронией спросил я.       — И вы красивы, — совершенно серьёзно ответил он, — во всяком случае, я так вижу.       — Под морфием мир кажется тебе красивее?       Он замялся и слегка наклонил голову.       — Нет, но моё отношение к нему будто становится другим. Только вижу я всё таким… обтекаемым… Невесомым, полупрозрачным. И звуки все разделяются на отдельные волны, и сливаются в другие, совершенно новые, тяжёлые. Этого мне не описать словами, Фёдор Михайлович, это восхитительно.       За чистым, тонким стеклом его туманно-голубых глаз я видел неприятную смесь блаженства, удовольствия, горечи и боли. Ни жалости, ни сочувствия это зрелище у меня не вызывало, только сердце почему-то ёкнуло.       — А тебе только люди кажутся красивыми? Или, быть может, и это место красиво?       — Ох, конечно же, место тоже! У меня и пейзажей много написано… Здесь есть что-то усыпляющее, расслабляющее и в то же время, будоражащее, порывистое!       Гончаров словно весь загорелся. Он резко поднялся со стула, неосторожно бросил кисточку на стол и упал на кровать, мечтательно заложив руки за голову.       — Ты же вроде говорил, что здесь хуже живётся?       — Тоска по лучшим временам есть высшая форма искусства! Быть вдали от любимого места — так вдохновляюще.       — Хорошо творцам живётся, грустно ли, счастливо ли — всё радует и вдохновляет.       Я сел на место Ивана и краем глаза продолжал цепляться за детали картины.       — Хорошо-то хорошо, но знали бы некоторые люди, как тяжко рисовать их очаровательные улыбки, ха-ха…       Он грустно улыбнулся и устремил взгляд в окно, любуясь снегопадом.       Через некоторое время за дверью послышались неторопливые шаги кухарки. Женщина вошла к нам в комнату и, обтирая руки о передник, смущённо сказала:       — Пройдите, пожалуйста, к столу.       Она недоверчиво взглянула на меня и, немного погодя, добавила:       — Я пока приготовлю вам ванну.       Мы поднялись со своих мест и покинули комнату, тихо спускаясь в столовую. Фельдшер с акушеркой уже ушли и, видимо, продолжили беседу в гостиной, подальше от нас. Пускай они теперь бегают от меня и Ивана Александровича, посмотрю я, сколько они продержатся. Сами же потом во всём признаются ему.       А ужин на этот раз в самом деле был хорош. За свою жизнь, проведённую в одиночестве, я уже и отвык от качественно приготовленной домашней еды. Сам я готовлю плохо, да и мне это особо не требовалось, в основном в еде не прихотлив. Только сейчас я понял, что упускаю… Ароматные блюда, скромно стоящие на полупустом столе, имели удивительно утончённый вкус, хотя, стоит заметить, здесь не особо много каких-то особых ингредиентов. С невероятным удовольствием ел и Иван. Он торопливо и в то же время довольно аккуратно орудовал столовыми приборами и не отвлекаясь глядел в тарелку. Справившись с ужином быстрее меня, мой коллега разлил чай по гранёным стаканам и выставил на стол, ожидая меня. Мне нравилось то небольшое проявление внимания и заботливость по отношению ко мне в этом доме. Не у всех здесь она искренняя, но для меня это и роли-то не играет. Главное, что она есть. А очень часто проявлял её мой спутник.       Что же до него, его левая рука уже слегка подрагивала, хотя и было видно, что Гончаров старается подавить дрожь. Мелких телодвижений он делал чуть больше, всё говорило о том, что ему снова хочется ввести вечернюю дозу морфия.       За окном темнело, у дороги звенел чёрный уличный фонарь. Его жёлтый свет стелился по сияющим голубым сугробам. Мы молча допивали горячий напиток и ждали, когда нас позовут.       Через некоторое время мы оба уже стояли в комнате с запертой дверью. Я приблизился к лохани, наполненной горячей водой, от которой медленно исходил липкий пар, и начал стягивать с себя одежду. Не успел я освободить своё тело от лёгкой ситцевой рубашки, тихо упавшей на пол, как по оголённым плечам уже неприятно пробежался холод. Я поторопился справиться с брюками и, наконец, окунулся в кипяток. Откинув голову с намокшими волосами назад, я тихо вздохнул и краем полуприкрытых глаз стал наблюдать за Гончаровым.       Иван почти не смотрел в мою сторону. Он, опустив взгляд, всё ещё боролся с тугими пуговицами на рубашке. Когда же она оказалась на полу, он взялся за брюки. Я отвернул голову к окну и медленно водил взглядом по заснеженному пейзажу, пока передо мной вновь не показался морфинист. Он придерживал свои волосы над водой, осторожно погружаясь в неё, и так же расслабленно откинул голову. Губы его были стиснуты, узкие белёсые брови были сложены домиком и слегка подрагивали. Он сжимал оголённые белые плечи, хотя спина всё ещё была пряма, его грудь прерывисто вздымалась. По мутному взгляду полуоткрытых глаз Ивана было видно, чем занята его голова, и от таких мыслей его нужно отвлекать как можно дольше во время «лечения».       Я прислушался к звукам с улицы. Снег, кажется, падает с большей силой, и хлопья стали тяжелее: о крышу, шлёпая, ударялось что-то крупное и рассыпчатое. Свист порывистого ветра монотонно гудел где-то в трубе и почему-то напоминал мне мелодию одного старого музыкального произведения, которое слышал я то-ли в давно забытой передаче, то-ли в исполнении какого-то бывшего приятеля… И сейчас мне вспомнилась она, словно сладкий забытый сон, пробивающийся в тишине сквозь сознание.       — Иван, ты, как я помню, хорошо играл на фортепиано? Даже сочинял свои композиции и играл их по вечерам в академии, когда мы учились.       — Ох, вы помните?.. Да, я очень любил это. Мне нравилось создавать на ходу что-то изящное, уникальное и красивое, что-то, что пробуждает в сердцах публики жаркие эмоции, заставляет их просить меня сыграть ещё… Хотя серьёзными композициями это вряд ли можно назвать, ха-ха. Да и меня сильно прельщала общая атмосфера наших групповых встреч в том тёмном зале при свечах с большой шумной компанией, холодным шампанским и танцами. Чудеснейшими мгновениями было моё участие в тех мероприятиях, — он смущённо и немного тоскливо улыбнулся, опустив взгляд в тёмную воду.       — Верно, а твоё участие особенно радовало всех. Ты ведь так и считаешь, что музыка стоит наравне с написанием картин? Быть может, ты и сейчас играешь, раз так культивируешь красоту?       — Играл бы и Вам с удовольствием продемонстрировал, да инструмента здесь нет…       Это меня расстроило. Как можно жить, хотя бы один раз за месяц не послушав своей или чужой игры на каком-нибудь инструменте? Так ведь и всю духовную культуру растерять недолго.       — Неужели, в самом деле, никакого?       Гончаров заинтересованно поднял голову и изумлённо взглянул на меня, видимо, поражаясь моему любопытству в этой области.       — Есть… Гитара. Я краем глаза видел, когда проходил мимо кухарки, разбиравшей чулан. Только её настраивать надо, да и я на ней не умею.       Я потянулся за приготовленным заранее ковшом и зачерпнул им воду, чтобы ополоснуть волосы. Проговорил сквозь шум воды:       — Я умею. Позволишь поискать её и сыграть тебе? Ты всё равно скучаешь.       Я жмурил глаза из-за водяных потоков, вместе с которыми стекало едкое мыло, и всё равно мне удалось разглядеть ошарашенное лицо Гончарова.       — Да-да, конечно. Я не имею ничего против, было бы чудесно! Я и не думал, что Вам интересно такое, и что Вы умеете.       Я промолчал и продолжил омывать тело.