Морфий

      Вся комната была заполнена липким паром, подсвеченным жёлтой свечой. После горячей ванны голова слегка кружилась. Всё тело истекало истомой, пока я, прижавшись к стенке из-за слабости, ждал, когда кухарка вынесет всю воду. За влажными окнами гудел ветер, рамы слегка вздрагивали и трещали. Гончаров валялся на постели в расслабленной позе звезды, раскидав влажные волосы по подушке.       Как только кухарка удалилась, я покинул комнату и спустился на нижний этаж. Всё вокруг преобразилось: по широкому коридору стекали чёрно-оранжевые тени, сползающие на пуфики, мелкие картины на стенах и стойку с одеждой. Двери везде были закрыты, а из-под одной из них струился свет — там сидел фельдшер. Пару минут назад оттуда выходила Анна. Она смущённо обошла меня и поднялась наверх к Гончарову.       Я сидел на коленях перед тёмным чуланом и перебирал чужой хлам в поисках гитары. Мне давно не удавалось подержать в руках инструмента, и такая удача меня радовала. К тому же было бы интересно посмотреть на лицо Ивана, когда его одолевает удовольствие… Он, в принципе, произвёл на меня впечатление как человек особенно чувствительный к тому, что его окружает, размышляющий об этом. Но и любят его явно не за это, я бы даже сказал, совсем наоборот. Хотя, впрочем, не думаю, что ему до этого есть дело.       Наконец, я нашёл желанный предмет в крайне плачевном состоянии: с деревянной основы облезли краска и лаковое покрытие, струны были затянуты плохо и местами истончились, колки покрыты коррозией, но всё это мало мешает самой игре, даже может придать ей некоторое очарование таким внешним видом.       Немного поковырявшись со струнами инструмента и приведя их в более подобающее состояние, я поднялся и направился наверх, в спальню. Раскрыв дверь, я стал свидетелем не особо приятной картины: мой пациент смирно сидел за столом, стараясь сдерживать судороги, а Анна Кирилловна в это время готовила шприц.       — Аннушка, не стоит, правда. Я ещё долго смогу обойтись без морфия…       Женщина плавно взмахнула рукой со шприцом, а свободной провела по запястью Ивана.       — Но я же вижу, что вам плохо, доктор… Я забочусь о Вас.       Поначалу я и понять не мог, что она собирается сделать, но как только осознание пришло, во мне проснулось раздражение. Поддаваясь ему, я торопливым шагом вошёл в спальню и, обхватив руку Анны, с силой выхватил шприц и с досадой прокричал ей:       — Что же это вы делаете, в самом деле?! Вы ведь своими руками его убиваете! Вам даже говорят, что не стоит!       Она испуганно окинула меня тревожным взглядом и с силой дёрнулась несколько раз. Из-под чёрного платка на её голове выбилось несколько коротких прядей волос, небрежно падающих на глаза.       Гончаров удивлённо смотрел на меня, слегка опустив голову. Он тихо поднялся и подошёл к акушерке, осторожно взял её под руку и вывел из комнаты. Она хватала его за плечи и шею, что-то тоскливо шептала ему.       — Вы не сможете помочь мне таким образом…       Прикрыв дверь за ней обеими руками, Иван обернулся и с интересом смущённо посмотрел на меня, избегая при этом столкновения наших взглядов.       С этой несносной женщиной неудивительно, что никто не может отучить доктора от морфия, и он сам это понимает. Так почему бы не осадить её равнодушием, как всегда поступал Гончаров с женщинами, к которым вскоре остывал? Анна — не самый лучший идеал, который был в его жизни, но возится он с ней намного дольше, нежели с другими. Неужели заботится о её чувствах после того, как сам был брошен возлюбленной? В это я никогда не поверю, зная легкомысленный эгоизм Ивана. К тому же, он рано или поздно должен понять, что эта любовь постоянно тянет его на дно, и нужно отказаться от неё.       Я с отвращением бросил шприц в сторону и, обойдя стол, устало сел на кровать, поставив себе на колено гитару.       — Если ты будешь таким мямлей, она тебе насильно вколет морфий. Ты должен намного настойчивее сопротивляться ей, иначе время, которое я здесь с тобой провожу, тратится впустую.       Иван молча подошёл к постели и обессилено упал на неё рядом со мной. Он сложил руки на груди и посматривал на меня совершенно пустым взглядом.       — Да понимаю я… Но я так люблю, когда она заботится обо мне, это совсем не та женская забота… Она так настойчива и сильна духом, это ей только на публике удаётся притворяться простодушной и слабой. К тому же, она сама хочет сделать меня счастливее.       — Что хорошего в том, что ты сильнее привыкаешь к наркотику? Или в том, что из вежливости или жалости позволяешь человеку быть рядом? Уж лучше тогда сразу от него избавиться и не мучить ни себя, ни её.       Гончаров на это ничего не ответил, лишь глубоко вздохнул и прикрыл глаза.       На столе мигала керосиновая лампа, из соседней комнаты доносились тихие неторопливые шаги и приглушённые обрывки чужих разговоров. По спальне гулял лёгкий сквозняк, от стен, пыльных стеллажей и пола исходил глухой треск, словно к ним кто-то постоянно прилегал.       Я бросил мимолётный взгляд на умиротворённое лицо Ивана и нежно провёл пальцами по тугим струнам гитары. По комнате пролетела пара лёгких незатейливых аккордов вступления, от которых Гончаров почему-то слегка вздрогнул.       Тоскливая и угнетающая мелодия глухо разносилась эхом по помещению, изредка приобретая более светлый и жизнерадостный мотив. В отличие от многих исполнителей, я старался играть именно в том темпе, который слышал в оригинале с пластинок, то есть в достаточно чётком и торопливом для данной мелодии. Слова самой песни достаточно символичны, пронзительны и, звуча как призыв, могут у меня ассоциироваться только с этим местом. В наше время это произведение малоизвестно, всем своим звучанием оно создаёт ощущения её скромного, даже ничтожного вмешательства в современную культуру, и это отдаётся тяжестью в сердце.        И я запел:

«Я вашей инфернальностью пленён…

Больным огнём очей и пальцев льдом…

Я вашей красотой порабощён…

Тем, как вы с жизнью сводите расчёт…

О-о-о, суфражистка, в тебе струится яд,

О-о-о, морфинистка, устремилась в ад,

Дорогой окаянной в омут ледяной,

У-у-улетай в свой сумрак, в свой покой…»

      Кончив перебирать струны, я снова поглядел на Гончарова, что, скрестив руки за головой, лежал с довольной мечтательной улыбкой на лице.       — Ха-ха, хорошая песня. Про меня, да?       Я прыснул со смеху от его наигранной наивной шутки, прикрывая улыбку ладонью. А надо сказать, что даже заставить меня улыбнуться — задача не из лёгких, не то, что рассмеяться… Но что-то в Иване заставляло меня радоваться, уж очень неожиданно и по-юношески необычно звучали порой его слова.       — Конечно, про тебя. Иначе, я бы не стал петь. А теперь нам следует отдохнуть, завтра предстоит рабочий день.       Иван слегка погрустнел. Это была грусть, которую испытывает человек не столько от неприязни к событию, сколько от безысходности его происхождения. Я поднялся и, немного отойдя, поставил гитару рядом со шкафом. После, прошёлся по комнате, зашторивая окно, за которым нежно падали снежные хлопья, гася надоевшую керосиновую лампу и укладываясь спать, рядом со своим беспокойным товарищем, одолеваемым ломкой.