Морфий

      Это утро я запомню надолго. Я видел белое небо, белую равнину… Вокруг проплывали нечёткие приторно-розовые фигуры, жёлто-оранжевые волны струились изо всех сторон и мои руки… в крови… Только я увидел их, сквозь сон, словно в тумане, послышался далёкий стук о что-то деревянное… Он становился всё отчаяннее, колотили и руками, и ногами. Потом — женский надрывающийся крик, но слов я разобрать не мог в полусне.       Тут рядом со мной кто-то суетливо заворочался, сдёрнул с нас одеяло, порывисто, с грохотом спрыгнул с кровати и стал одеваться.       Моя голова слегка кружилась, мозг всё ещё спал и категорически не желал пробуждаться. Ватное тело совершенно не слушалось меня. Всё же я поднял тяжёлую голову. Вокруг темень страшная, ни черта сквозь неё не видно, только и слышны яростный стук в дверь, жалостливый крик акушерки и короткие стоны и вздохи Ивана.       Его изящная фигура, нервозно собирающаяся в темноте, подрагивала, волна светлых волосы развивалась, как и длинный халат, на который была наспех накинута шуба, приходившаяся ему не по размеру. Когда сборы закончились, он медленно пригладил рукой волосы и настороженно уставился на дверь, постоял так полминуты, видимо, собираясь с мыслями, и побежал открывать. На пороге показалась женщина, которая рывком потащила Гончарова за собой и одновременно начала тараторить про какого-то мужчину, из тела которого стремительно уходит жизнь.       Я протёр глаза и, ума не приложу зачем, поднялся, тоже начиная собираться. Мне удалось лишь накинуть верхнюю одежду, прежде чем я покинул флигель и побежал вслед за своими коллегами в больницу прямо по ещё не убранным сугробам рассыпчатого снега, желая посмотреть на работу Ивана. Стоя в широком запачканном слякотью коридоре, освещённом жёлтыми мигающими и трещащими лампами, я стряхнул с сапог снег и немедля побежал в приёмную, скинув с себя шапку и тулуп.       Раскрасневшиеся на морозе щёки всё ещё горели от теплого больничного воздуха. В кабинете стояла гробовая тишина. Боже, та самая тишина, которую проклинает каждый деревенский врач, оставленный на произвол судьбы с умирающим пациентом без какой-либо подмоги. Лишь редкие и скромные порывы ветра за окнами создавали шум и не позволяли забыться, напоминая о вчерашней буре. Горела белая операционная лампа, освещающая бледно-зелёное оголённое тело крестьянина лет тридцати, с ног до головы покрытое кровавыми надутыми гнойниками и язвами.       Анна мыла руки и наполняла тазы водой, Иван надевал маску и перчатки, брал в руки хлороформ. Фельдшер склонился над больным, скрестив руки за массивной спиной, и курил, пожёвывая сигару.       Доктор внезапно выпрямился и строго подошёл к столу, принимаясь оглядывать пациента. Иван ощупывал его дряблую кожу, светил фонариком в сонные или, вернее сказать, умирающие глаза, придерживая пожелтевшие веки упругими пальцами, пару секунд слушал крестьянина стетоскопом и всё это делал чётко и достаточно быстро, хотя и без торопливого мельтешения.       Наконец, окинув человека равнодушным взглядом, он без объяснений и лишних движений ввёл некоторую дозу хлороформа в едва проступавшую вену больного и перешёл к основной части работы.       До меня, всё ещё пребывающего в полусонном и неприятном состоянии, доносились строгие приказы Гончарова о надобности в том или ином лекарстве и инструментах. Что творилось на столе, мне видно не было, я всё ещё стоял на пороге, облокотившись на дверной косяк, но не разглядеть сосредоточенные и чёткие движения доктора было тяжело.       Фельдшер и акушерка смотрели на Ивана с доверием и уважением. Они ничуть не сомневались в правильности его действий, и не то чтобы это было неоправданно, напротив, он делал всё совершенно верно и предпринимал необходимые действия, но, кажется, только мне одному было видно, с каким изумлением и неуверенностью это давалось Гончарову. Он был очень сосредоточен на пациенте, пожалуй, даже слишком. Но его глаза мелко метались из стороны в сторону, очевидно, ища помощи и спасения в каком-то невидимом существе поблизости. И, несмотря на это, ему действительно удавалось мастерски выполнять свою работу…       Кажется, сейчас я начинал понимать, чем он заслужил некую признательность и уважение своих сожителей, заставил их беспокоиться и волноваться за себя. Внезапно Анна Кирилловна вскрикнула и отшатнулась от операционного стола. Повернув голову в их сторону, я заметил смятённое мельтешение фельдшера, что ошарашено поглядывал на Гончарова и, собственно, доктора, правая рука которого сильно дёргалась из стороны в сторону. Он побледнел от необъяснимого ужаса и застыл на месте, делая шаг назад от рабочего места. Пациент застонал, на кафельный пол тяжёлыми каплями падала кровь. Акушерка с фельдшером обречённо посмотрели в мою сторону.       Не помню, как я оказался перед пациентом с иглой в руках, зашивая дёрганый порез Гончарова и заканчивая операцию. Он должен был принять с утра дозу, но, по стечению обстоятельств, ему пришлось держаться без неё, что, как видно, удалось плохо. Будучи на финишной прямой, Иван совершил жестокую ошибку, которая навсегда оставит след на груди крестьянина совсем рядом с сердцем.       Во флигель я возвращался последним. Мне долго пришлось разговаривать с пациентом, объяснять ему всё приключившееся с ним и доказывать, что именно я оперировал его с самого начала, дабы не портить врачебную репутацию в деревенских кругах (она здесь и так плохая). Убирать рабочее место в полном одиночестве так же пришлось мне, так как акушерка сразу же после операции ринулась вслед за разбитым Гончаровым, а фельдшеру оставаться было незачем.       И вот я рассуждал наедине с собой, как же всё-таки отвратительно завершился триумф Ивана. Он говорил о том, что на работе никоим образом не отображается его зависимость, что он сдерживает себя, но сегодня, видимо, это убеждение было разрушено. Если бы не моё присутствие в тот момент в кабинете, пациент бы однозначно умер от неосторожной руки врача. С другой же стороны, вчера вечером он снова остался без своей дозы, которую утром уже не успел вколоть и, скорее всего, не будь моего вмешательства в это дело, всё завершилось бы успешно. Но кто знает, как всё сложилось бы на самом деле.       Наконец, я закончил приводить кабинет в подобающее состояние и, накинув свой тулуп, вышел в пустой коридор, а оттуда — на улицу.       Окрестности уж было не узнать: солнце медленно поднималось, и небесная тьма под ним почти растаяла, небо сияло голубизной. Поблёскивал свежий хрустящий снег на занесенной тоненькой тропинке до флигеля. Из-под белого покрова, прямо под некоторыми берёзами и елями выскакивали срубленные ветви. Вдали белел заброшенный завод с кучей выпуклых окон.       Равномерно гудел ветер за железной дорогой и смешанными кучами деревьев. С нескольких сторон жилых участков раздавался отчаянный лай собак. Глухо звенел прибор, предвещающий приближение проходящего поезда. Железная дорога неуклюже спускалась под площадь, заваленную свежими сугробами. Дома заволокло туманом и пургой, здания казались низкими, прижатыми к бескрайнему небосклону.       Я быстро добрался до флигеля и, не раздеваясь, поднялся на второй этаж за шприцом морфия. Когда я проходил мимо гостиной, мне был слышен ласковый приглушённый голос Анны Кирилловны. Со шприцом в руках я распахнул двери залы и застал двоих медиков на тёмно-красном диване вдали комнаты у столика с едко пахнущей керосиновой лампой, а то есть совершенно разбитого Ивана Александровича с пустым взглядом, изогнувшегося в совершенно неестественной позе и, собственно, акушерку, что склонилась над ним, поглаживая его предплечье своей изящной ручкой, и сладко успокаивала его, обвиняя в инциденте всех вокруг, кроме него, подобно змею-искусителю:       — Ванечка, ты ведь понимаешь, что являешься чудесным врачом!.. У каждого в практике случаются мелкие ошибки… Это ничего, это ведь не твоя вина… Это всё морфий. Ты ведь не совершил ничего плохого, Фёдор Михайлович всё исправил. Ну же, посмотри на меня, — она настойчиво притянула его к себе за острый подбородок, заглядывая прямо в глаза, — если бы ты был ужасным человеком, я бы не любила тебя так сильно.       Её глаза игриво поблёскивали, голос звучал уверенно и настойчиво, но Иван, кажется, даже не пытался прислушиваться к ней. Он едва сжал губы и слегка хмурился, но ничего ей не отвечал.       Я всё ещё стоял на пороге, слегка ошарашенный данной романтической картиной, но, когда Аня полезла к Ивану обниматься, как бы в доказательство своей рабской любви (хотя об этом её никто не просил), полностью вошёл в комнату. Женщина вмиг отпрыгнула в сторону и, коротко простонав, неуверенно вскочила с дивана. Она устремила на меня несколько испуганный и в то же время недовольный взгляд.       Гончаров же только взглянул на меня — сразу слегка отвернулся. Причём нисколько не виновато, скорее, скептически или даже саркастически. Откуда в нём такая уверенность или же её имитация, я ума не приложу. Указав акушерке на дверь и сев подле Ивана Александровича, я приказал ей уходить, чтобы я мог спокойно вколоть доктору морфий. Она удалилась, изящно поддерживая подол своей юбки руками, и мы остались наедине с морфинистом.       В тишине я готовился вколоть морфий, хотя меня немного отвлекал дурманящий аромат стойких Аниных духов.       Гончаров некоторое время молчал, а после проговорил:       — Я знаю, о чём Вы будете говорить, не томите, пожалуйста.       Я усмехнулся:       — Нет, ты не знаешь, что я тебе скажу. Несмотря на то, что ты и правда совершил ошибку, потеряв над собой контроль, я впечатлён твоей стойкостью. Если бы ты вовремя смог принять морфий, то, вероятно, даже избежал неудачного окончания операции, — я отложил шприц в сторону, на столик рядом с диваном.       Гончаров вздохнул и совершенно серьёзно взглянул прямо мне в глаза.       — Вы бесчеловечно правы… Если бы, если бы я не был так жалко зависим от яда и не проявлял своей слабости к этому.       Переведя взгляд на Ивана, я увидел его с едва поблёскивающими слезами на глазах, склонившим туловище пополам. Я ведь не должен разубеждать человека, если согласен с его словами? Но почему-то во мне просыпалась жалость к нему и его удивительной эмоциональности. Вероятно, Иван глубже воспринимает ошибки в работе, чем говорит об этом, видеть такое довольно необычно. Он выдавил из себя:       — Анна говорит, что я идеальный врач, но кто я в её глазах на самом деле после такого?       Гончаров редко всхлипывал и всё сильнее скрючивался рядом со мной. Несложно представить, что творилось в его голове, и какая тяжкая, режущая боль у него на сердце. Трагична жизнь сентиментального врача, которому к тому же его любовницы навязали перфекционизм.       — Ты слишком волнуешься из-за вероятности не угодить дамам. Лучше думай о пациенте. Ты его не убил, это самое главное.       Гончаров молчал и опустошённо глядел на дверь. Он сложил руки у рта, как во время молитвы.       — Женщины ужасно портят тебе характер. Из-за одной из них ты и стал морфинистом. Жалкое зрелище.       — Это же от любви, желая мне добра, делая из меня порядочного врача…       — Любовь!.. Сколько крови и лжи в этом слове!.. Ты и так порядочный врач: был среди лучших в академии, сейчас делаешь всё так, как надо. М-м-м, может, не совсем всё, но я видел бо́льших бездарей. Не морочь голову этой дурной любовью, у тебя есть люди куда важнее.       Я поднялся и, обойдя Гончарова, покинул комнату, оставив Ивана наедине со своими мыслями. Больше мне говорить ему нечего.

***

      Всё ещё светало. В потоках света в коридоре парила пыль. Дом оживал: с кухни шёл дым от трубки фельдшера, на втором этаже из приоткрытой спальни звучали всё ещё сонные голоса Анны и кухарки.       Я снова оказался в спальне и, несколько растерянно оглядев её, сел за стол у окна. Желание спать уже как-то отпало, а говорить с Гончаровым на повседневные темы сейчас было несколько неуважительно по отношению к его чувствам. Одним словом — заняться мне особо нечем.       На некоторое время меня заняло чтение книг Вани, оставленных им на столе. В основном это были медицинские справочники, несколько стихотворных сборников и пара давнишних выписанных журналов.       Подобное интересовало меня мало, поэтому было отложено на край стола. Было бы занятно перебрать ящики с личными вещами Ивана и, возможно, найти у него что-то более интересное, нежели эти книги, но дело это не очень благородное, так что это тоже осталось без внимания.       Я поднялся и, скрестив руки на груди, облокотился на подоконник. Через маленькое окошко открывался вид на, казалось бы, совершенно нежилой двор с несколькими строениями, из которых можно выделить больницу с аптекой, дикими кривыми деревьями, окружающими эти самые постройки и пустырём — полем, покрытым толстым слоем нечищенного снега.       Кажется, дело само меня нашло: работа на улице и вполне себе полезна, и позволит мне отдохнуть в тишине, на свежем воздухе, совсем без людей.       Снова укутавшись в слои тёплой одежды и найдя хилую деревянную лопату, я вышел во двор.       Солнце уже встало, оттого вокруг всё весело блестело и радовало глаз. На дороге, лежащей недалеко отсюда, начали появляться шумные прохожие и даже группы детей. Вроде, такое окружение, особенно для меня, врача из столицы, должно быть довольно приятным, но уже через несколько очищенных метров дорожки я пожалел, что взялся за эту работу. Снег был слипшимся, попадались ледяные глыбы, которые нужно было выкапывать и дробить, одежда моя, для такого труда не предназначенная, — сковывала большую часть движений и ужасно жарила тело. Болели то руки, то спина; ломило шею и суставы, но меня заставляли продолжать мысли о том, что либо я занимаюсь этой работой, либо гнию дома. Позади я слышал звук чужих шагов в больницу, по всей видимости, собрав свои вещи, возвращались Анна Кирилловна, фельдшер и Гончаров.       В конце концов, я не выдержал и облегчил себе труд распоясыванием тулупа, снятием шарфа, а затем и рукавиц. Мне почему-то показалось, что жар, охвативший тело, спасёт меня от простуды, и с этой мыслью я проработал ещё несколько часов, расчистив дорогу от флигеля к аптеке, от аптеки к больнице, а от больницы к проезжей дороге.       Как раз к тому моменту, как я стоял и любовался проделанной мной работой, из окна флигеля высунулась кухарка и стала звать меня к обеду. Я вернулся домой и, оставив в коридоре рабочий инструмент с верхней одеждой, прошёл к общему столу. Наши медики теперь были в больнице и, по всей видимости, усердно трудились, поскольку даже к обеду не смогли найти свободную минуту.       Остаток дня я посвятил ленивому чтению, когда прочитываешь пару предложений, а после дремлешь или погружается в свои мысли.       Ровно в четыре часа в спальню громким шагом вошёл мой дорогой пациент и лёг рядом со мной. Судя по всему, усталость его не одолевала, он даже был весел и улыбался мне.       Я поднялся и вскрыл стеклянную ампулу. Развёл препарат и приготовил шприц Гончарову.       — Что-то ты больно весел. Уж не вкалывала тебе Аннушка морфий? — Скептически спросил я у него, садясь на край кровати.       — Ох, ну что Вы… Я помню о нашем правиле, ха-ха! Но Вы отчасти правы, Анна на самом деле сыграла роль в поднятии моего настроения. Сегодня она была так серьёзна с пациентами… Видели бы Вы её личико, когда посетители жаловались мне то на одно, то на другое, как обычно, в прочем, а Анна им, подавая назначенные мной лекарства: «А Вам, Степан Николаевич, пить меньше надобно!..» или «Вы, Алла, всегда у нас с одной болячкой!». Ха-ха, она ведь даже на меня прикрикнула! Давно я не видел таких женщин, давно…       После морфия он снова сел за мольберт и долго рисовал что-то очень тёмное, но со светлыми просветами своими слабыми руками. Изредка тихо напевал какую-то мелодию, что делало мое чтение даже приятней.       К вечеру же я, понятное дело, ощутил последствия своего наплевательского отношения к здоровью. Дико драло горло, одолевал кашель и усталость. Так что, во избежание близкого контакта с Иваном, чтобы не оставить больницу без последнего врача, спать решил я на диване в гостиной.       Предупредил я его об этом лишь перед самым отходом ко сну, то есть поздним вечером, когда дом уже постепенно засыпал и его жильцы мало друг с другом разговаривали.       Гончаров расстелил мне постель, пока я подогревал в кухне чай. За окном синело, чернело, а окрестности вскоре пожелтели под блёклым светом луны, скрытой за тучами. Ночь наступала тёплая, по крыше удручающе и одиноко стучали крупные редкие капли дождя, стекающие по широким окнам. Гудел всё тот же промёрзлый ветер, пробивающийся сквозь щели в стенах, потолке и даже полу, отовсюду холодными потоками шло липкое тепло. Такое же липкое, как моя мерзкая боль в глотке и влажный кашель, которые я запивал то любимой Ваниной настойкой из шишек, то вскоре остывшим чаем из стакана в металлическом подстаканнике, стоявшем рядом с моей постелью на табуретке. Спину монотонно ломило, но время от времени почему-то наступала бодрость. Запах Аниных духов всё ещё витал в комнате вместе с потоками ветра, но теперь даже не раздражал меня. Я пригрелся в постели и, закутавшись в белое пуховое одеяло, чутко задремал.