Испытание

Лашанс тяжело вздохнул и приоткрыл глаза. Щеку сквозь ткань плаща холодил деревянный пол, воздух вокруг тоже был не больно прогретый. Было еще темнее, чем вечером, видимо, грозовые тучи еще сильнее сгустились над городом, где он застрял уже на третий день. Уличные фонари отключили для экономии, и различались лишь огрызки светлых обоев на стене, да очертания белокаменного камина. Спикер лежал на расстеленном по полу плаще спиной вверх, закинув одну руку над головой. Ладонь расположилась рядом с рукояткой заряженного и снятого с предохранителя арбалета. Вчера он тренировался весь вечер в тихом закоулке и наловчился правильно целиться. А всего-то и нужно было, что представить оружие продолжением руки, будто еще одним пальцем. Когда человек указывает пальцем на какой-то предмет, он ведь не промахивается, на глаз выбирая направление. Тут точно так же – указать арбалетом в центр мишени и одним движением спустить курок. Люсьен тихо вздохнул, пошевелил другой рукой, желая перевернуться на бок и вновь заснуть. Ощущения постепенно просыпались, и вот он уже почувствовал, что рот почему-то переполнен слюной. Словно снилось что-то вкусное... Он улыбнулся уголком рта, но ощутил, что губы будто покрылись пленкой. Нос почему-то слегка заложило, а ресницы немного слиплись, во всём теле ощущалась неприятная залежалость и ломота в костях. При мысли о том, что начинается какая-то паршивая простуда, убийца раздраженно закатил глаза и пошарил рукой по плащу, выискивая карманчик с шелковым носовым платком. Спикер быстро высморкался в платок, потом с уколом какого-то плохого предчувствия отнял его от лица. Не удержался и бросил на него взгляд. По белой ткани медленно расползалось черное в темноте пятно. От первого же нервного вдоха ртом в груди прорезалась страшная боль, узкая, словно лезвие стилета, но оттого не менее сильная. Выронив платок, Люсьен оперся на локти, согнулся пополам и приоткрыл покрытые чем-то запекшимся губы. Оттуда вместе с кашлем свесилась струйка слизи, окрашенной таким же темным цветом, с тихим мокрым шлепком упала прямо на плащ. Лашанс в шоке округлил глаза. Неужели чахотка? Горло от кашля уже резало, словно он наглотался мелкобитого стекла, а кровь, продолжающая понемногу капать изо рта, только усиливала подобное впечатление. Кашель всё нарастал, сухой и исходящий из самой глубины грудной клетки. Глотку выворачивало буквально наизнанку, как будто оттуда крюком вытаскивали трахею и пищевод заодно. Спустя полторы минуты судорожного кашля убийце удалось кое-как уняться, в итоге он не то отхаркнул, не то его вытошнило еще одним плотным кровяным сгустком. Люсьен пытался отдышаться, сплёвывая в сторону темную слюну. Его уже сильно трясло, словно в начале лихорадки, по всему телу разлилось нездоровое мучительное тепло. На глазах от рвотных позывов выступили слёзы. Зная уже, что увидит, он вытер глаза пальцами, потом, с трудом разлепив веки, вгляделся в них. Рука была заляпана кровью. Дрожа всем телом и нечаянно выпуская с уголка губ к подбородку темную каплю, он поднял невидящий взгляд на стену. Мысли скатывались в липкий горячий комок, смазывались и искажались, пугающе быстро поглощая рассудок… Спикер тяжело вздохнул, едва ли не вскрикнул, и распахнул глаза. Затылок и спину холодил деревянный пол, свободный край плаща был наброшен поверх груди и живота. Одна рука лежала над головой, касаясь кончиками пальцев рукоятки заряженного и снятого с предохранителя арбалета. Люсьен тяжело, но беззвучно дышал, широко открытыми глазами вперившись в потолок, с которого местами облупилась покрытая подтёками штукатурка. Беззвучно выдохнув, Лашанс хотел было подняться с твердого пола, от которого несло мокрой пылью, но у него не вышло. Он и сам сперва не понял, почему, хотел было шумно вдохнуть, но и этого ему не дали сделать. Очередной сон?.. Но тут голова в попытке высвободиться повернулась к дверному проему комнаты. В густой чернильной темноте проступало какое-то движение. Спустя секунду долетел и негромкий шорох, потом сдавленный болезненный стон. Спикер замер, застыл, боясь шелохнуться, стараясь даже движение груди от дыхания сделать незаметным. Нечто во тьме лестничной клетки снова зашевелилось, не то быстро опустилось, не то рухнуло вниз. Слышалось неприятное, какое-то гортанное пыхтение, шорох и копошение в мокрых тряпках. Потом, судя по особо четким в ночной тиши звукам, незваный гость распахнул рот и принялся чем-то его быстро набивать. Он чавкал, хрустел, жевал что-то размокшее, можно было даже различить скрип песчинок на зубах. Убийцу бы передернуло, не прикажи он себе не шевелиться. Кажется, проходя мимо этой кучи мусора вечером, он зацепил там взглядом стопку размокших газет и тряпок, пропитанных запахом гнилых продуктов. Лихорадочный. Люсьен лишь незаметно шевельнул пальцами руки за головой, подтянув рукоять арбалета поближе. Звуки поедания чего-то насквозь влажного ненадолго прервались громким жадным глотком, потом человек замер и задрожал. Через полминуты послышался непонятный тонкий вой, в котором с трудом удалось различить урчание живота, набитого всяким непотребством. Лашанс сам в омерзении поморщился, тихо сглотнул. Больной согнулся пополам, замычал, застучав ладонью по полу, вскоре мычание обрело подобие рвотных позывов. Убийцу после недавнего сна это не могло оставить таким уж равнодушным, он и сам почувствовал неприятное потягивание в пустом желудке. Но в следующее мгновение Люсьен обратил внимание и на тихий шум за окном, который прежде не заметил, занятый своими переживаниями. Негромкие голоса и металлическое шуршание, словно по асфальту двигают что-то тяжелое. Света всё так же не прибавлялось, темнота была не кромешной, но доставляла неудобства. Переговоры внизу вели люди, это точно была людская речь, не нытье лихорадочных. Потому Спикер прислушался к ним, а глазами следил за вздрагивающей, едва различимой в густых сумерках спиной заболевшего. Голоса тут же, как назло, примолкли, слышалось только пыхтение и негромкий скрежет, словно волокли что-то металлическое. Но вот ожил один из них. - Ты неровно толкаешь, - прошипел мужской голос прямо под окном, несколькими метрами ниже. – Эта штука грохочет так, что все плакальщики в соседних домах проснутся. - Во-первых, они почти не спят, - раздраженно прошептал его напарник. – А во-вторых, их быстрее привлечет твоя болтовня! Разговор утих. Скрежет слышался еще недолго, после чего раздался облегченный вздох. - Блин, тяжелая… Спина уже трещит, всю ночь железяки таскать, - голос первого говорившего определенно был мужской и довольно молодой. – Давай эту дверь заблокируем и на перекур, ладно? Теперь уже мерно заскрипел какой-то другой механизм, словно что-то крутили, и чем дальше, тем тяжелее и медленнее. По окончании клацнула фиксирующая деталь. - Все, кажется… Дай прикурить, - второй голос был не менее молодой, но такой же усталый, как и предыдущий. Едва слышно щелкнула зажигалка. - Как думаешь, что они делают внутри, когда мы их закрываем? – голос первого собеседника переместился ближе к стене. – Не боятся же. Им уже ничего не страшно. - Сначала бегают по всему дому. Как крысы, пока не сообразят, что их заперли, - последовал меланхоличный ответ. – Потом начинают делать то, что всегда: жрать помои и блевать ими потом на стены. Кто еще более вменяемый, пишет что-то на полу. Так и сидят… Лихорадочный зашевелился, и к неудовольствию Люсьена, все же не сдержал съеденное в себе. Больной встал на четвереньки, через пару секунд на пол с характерным звуком вывалилось немного мокрой густой массы, наверняка жеваных газет. - … и мне постоянно кажется, что не сегодня-завтра я своими руками запру ее в таком доме. Если уже не запер, - первый человек говорил теперь с беспокойством и печалью. - Жалко твою сестру. Видел её пару раз, это ведь она к тебе приходила? – осторожно спросил его товарищ. Потом замялся, судя по паузе и выдоху, сделал затяжку. – Тут такие слухи ходили, нехорошие. Ты не подумай, я не верю им, просто чтоб ты знал. Перешептывался кое-кто о том, что сестра твоя с тобой спала. И это не просто так, а что она сама рассказала после того, как… Из нутра лихорадочного полезло уже что-то более весомое, и звуки, им издаваемые, наталкивали на мысль, что это самое застряло в пищеводе. Несчастный пару раз ударился головой об пол, потом начал издавать такие невообразимые булькающие звуки, что Лашанс вздрогнул и скривился. Человеку было больно, он гулко стучал руками по груди, кряхтел и почти что задыхался. Зато теперь внимание его было всецело занято им самим. Убийца почти беззвучно приподнялся на локтях, замер. Лихорадочный даже не притих, чтобы вслушаться в посторонний шорох. Рука так и не выпустила арбалет, и Люсьен, перевернувшись на бок, быстро поднялся на ноги. Как назло, пояс с арбалетным крепежом и меч нужно было еще надеть поверх плаща, а времени было не так уж и много. Сделав шаг в сторону, чтобы не бросаться в глаза сразу из дверного проема, он на ощупь, в колющей глаза темноте принялся быстро разбираться со своей экипировкой. Шорох одежды и звон некоторых металлических частей заглушить было нельзя, но больного как раз прорвало. С премерзким мокрым звуком из его глотки исторглось нечто мокрое и большое, шмякнулось на пол и слегка растеклось. Человек долго и тяжело отдышался. Это «облегчение» Люсьен застал уже стоя на подоконнике в пустом оконном проеме. Он оценивающе смотрел вниз, разглядывая головы людей, что докуривали у парадного входа в дом. Те стояли довольно близко к стене, один на лестнице, второй – у её подножия, облокотившись о высокий парапет. Их фигуры освещал лишь небольшой пузатый фонарь, светивший, вроде, живым теплым огнем и стоявший у локтя одного из мужчин. Оба молоды, в форме городских стражников, которую Лашанс уже мгновенно отличал от остальной диковинной одежды этих мест. А еще у того, что попадал в свет лампы, на ремнях на груди крепился пистолет, что тоже сразу бросилось в глаза. Увы, пути для ухода незамеченным убийца навскидку не увидел. Не было на здании удобных карнизов, соседние дома на сравнительно широкой улице были далеко. Еще свою роль отыгрывала темнота, разгоняемая лишь неяркой точкой фонаря внизу, из-за чего еще сложнее было оценить окружающую обстановку. Потому взор словно сам собой вернулся к стоящим внизу стражам порядка. Появилась одна мимолётная идея, к тому же, тяжелая броня не была распространена у местной охраны, и это увеличивало шансы на успех. Спикер достал из креплений арбалет. Целился правой рукой, слегка склонив голову на бок, но на точность это не влияло, он знал. Едва слышно щелкнула под пальцем кнопка предохранителя. Никакого напряжения, ни в руке, ни в пальцах. И никакого промедления. Странно, что Люсьен так тонко чувствовал еще даже не испытанное в реальном бою и чуждое ему по техническому прогрессу оружие. Палец плавно вжал тугой курок, высвобождая перекрестную тетиву. Глухо звенящий звук, и почти в то же мгновение человек, чье лицо освещала лампа, дернулся. От толчка он завалился назад, за парапет. Во лбу у него глубоко застрял короткий арбалетный болт. От раны успела сбежать струйка крови, прежде чем он скрылся в тени. Его напарник тут же резко обернулся. Уронил сигарету, начал в панике оглядываться, потянулся к собственному пистолету на груди. Куда стрелять и откуда ждать опасности, он явно не знал, наверняка даже не понял, что случилось с его товарищем. Но от источника света в глухой дануолльской ночи не отходил. Внезапно Лашанс дернулся, словно его потянули за плечо. Оглянулся назад, причем очень вовремя. Слух и интуиция его редко подводили. Из глубины квартиры донесся глухой, полный ярости рёв, потом и шорох волочащихся шагов. Лихорадочный споткнулся о порог комнаты, мешком ввалился внутрь и едва ли не ползком рванул к фигуре на подоконнике. Под злобный хрип рука потянулась вверх, едва не сомкнулась на окованной железным обручем щиколотке. Спикер тут же отдернул ногу, с размаху наступил каблуком на скрюченные пальцы. Визг больного услышал стражник внизу, в испуге и недоумении поднял голову. Его рука уже извлекла пистолет из держателя. Для верности Люсьен покрутил пяткой на суставах пальцев, чувствуя их треск. Завывания повторились, постепенно начали переходить в злобный рык. И пока лихорадочный не очнулся, он, не успев толком прикинуть расстояние, оттолкнулся от подоконника. К выстрелу он был не готов, но его и не прозвучало. Всё сработало вовремя. В падении Лашанс успел выставить вперед руку с арбалетом. Первый удар металлическим корпусом пришелся стражнику по лицу. Тот даже вскрикнуть не успел, как упал на спину, немного съехал со ступеней вниз. Послышался душераздирающий хруст, убийца почувствовал, как ноги слегка проваливаются в тело. Грудная клетка смялась, ребра человека проломились под его весом. Тут же послышался тихий булькающий хрип. Люсьен спокойно выпрямился, отошел к фонарю, оставляя на ступенях кровавые, черные и блестящие в темноте отпечатки сапог. Подхватив светильник за ручку, он сперва заглянул за парапет, куда упал человек с пробитой головой. Хотелось всё же осмотреть рану и, возможно, даже забрать арбалетный болт. Но труп теперь мешком валялся в узком, глубоком желобе под ступеньками, скрытом тенью. Видимо, раньше желоб прикрывали секции чугунной решетки, но мародеры давно растащили её на металлолом. Теперь же в той полутьме тихонько, словно стесняясь, запищали мокрые голодные крысы. В задумчивости убийца неспешно вернулся к другому телу. Грудь мужчины была проломана внутрь, что придавало картине неестественности, по кителю стремительно расползалось кровавое пятно. В некоторых местах обломки костей пробили ткань и выглядывали наружу, из-под них быстро сочилась кровь, наполняя вмятины. Человек уже не дышал, но глаза остекленели, так и не закрывшись. На лице застыл испуг и непонимание. Спикер уже немного устал от этого выражения на лицах почти всех им убитых. Лихорадочного наверху снова скрутило желудочными судорогами, это было понятно по повторившемуся жалобному мычанию. Убийца понял, что прыгать тот не станет и выбраться не сможет. Входная дверь, и правда, была заблокирована внушительной конструкцией, которая вжимала дверь и железную решетку перед ней. Бегло осмотрев блокиратор двери, Лашанс хмыкнул и, миновав тело, неспешным прогулочным шагом направился прочь. Он рассудил, что человек в черном плаще и с фонарем на заброшенной улице сам напугает кого угодно. Хоть улица и была не узкая, но мрачность кирпичных коробок домов угнетала. Они неровными зубами торчали на фоне лишь на полутон просветлевшего неба, создавая впечатление захлопывающейся над головой челюсти. Ветер дул не пойми откуда, сменяя тяжесть воздуха этой улицы на затхлость соседней. Из-за легкого, но не приносящего свежесть тумана само пространство вокруг казалось липким. Люсьен на секунду представил, как весь город зарастает черной плесенью и едва заметно передернул плечами. Внутри его фонаря была не свеча, а фитиль и конструкция, напоминающая масляную или жировую лампу. Но наполнитель тут же вызвал сомнения, потому что ни то, ни другое не давало такого ровного и довольно яркого света. Жалко будет оставить светильник, когда всё выгорит. На влажной брусчатке свет расползался медно-золотыми рваными разводами. Он редко доходил до фасадов домов, да и то выхватывал лишь кривоватые неразборчивые очертания. Освещаемый воздух становился будто бы серее, напитывался седоватым туманом. Шаги были почти неслышны, лишь легкий стук и едва различимый мокрый плеск, когда каблук попадал в полный влаги стык между булыжниками. И если бы не то и дело цеплявшие слух посторонние тихие звуки, Люсьен бы почувствовал себя спокойно. Он всё равно теперь ощущал в окружающем естественность и легкую, приятную тоску по дому, несмотря на то, что нельзя было терять бдительность. Вскоре улица сузилась, пошла на подъем. Дома немного снизились, пространства стало больше, и даже дышать теперь было легче. Взгляд Лашанса обратился к неровным трещинам туч, что скрывали до мурашек по коже яркую луну. Боковое зрение ненароком поймало небольшое шевеление на скате крыш слева. И хоть Спикер подозревал в этом всего лишь ветер, балующийся тряпкой или еще чем, все же опустил фонарь пониже. Потом и вовсе одернул полы плаща, спрятал светильник под одним из них. Движение повторилось, на этот раз уже под пристальным взором наблюдавшего. Люсьен отошел в тень нависающего над одним из фасадов массивного балкона и замер. Фигура на соседней крыше отделилась от каминных труб, подобралась к концу ската. Лунный свет отблескивал на коротком, явно пропитанном какими-то смолами плаще, сапоги касались черепицы без единого шороха, но вот странный человек немного повернул голову, заставив убийцу недоверчиво вглядеться. Ему стало не по себе: голова, прикрытая капюшоном, была не по-человечески вытянута вперед, массивная и темная. Из тени блеснули два идеально круглых глаза. Что это за тварь, даэдра её дери? Убийца вздернул воротник повыше, стараясь прикрыть свой выделяющийся в темноте овал лица, осторожно поставил фонарь на землю, всё еще прикрывая его полой плаща. Существо застыло у самого края крыши, неспешно опустилось на одно колено, внимательно оглядело улицы под собой. Из его морды донёсся странный хрипящий звук. Неожиданно оно подняло голову и в упор глянуло на Лашанса светлыми глазами без зрачков. Бежать было некуда, оставалось лишь замереть в неподвижности, заглушив даже дыхание. Но интерес к нему странное создание не теряло, всё еще вперившись своим жутким взглядом. Оно неожиданно приподнялось, потянулось плечами назад, наклоняясь телом вперёд. Секунда – и силуэт подался еще дальше, словно намеревался упасть в провал тёмных улиц. Но он же не собирается... С шорохом странное создание исчезло. Попросту растворилось рваной темнотой. Люсьен недоверчиво подался вперед, выглядывая из-под нависающего балкона и пытаясь разглядеть получше, упало ли создание вниз. Рука медленно и беззвучно потянула из ножен меч. В то же мгновение сбоку раздался такой же свистящий шорох, он резко повернул голову и почувствовал, как шевельнулись на голове волосы. Два круглых желтых глаза плоско отблескивали у самого его лица. Из его морды вырывалось хриплое, поистине нечеловеческое дыхание. Чудовище быстро потянулось к своему странному клинку на поясе, но убийца опередил его: он молниеносно замахнулся и со всей силы заехал твари в висок навершием меча. Голова в капюшоне обессилено мотнулась вбок, противник упал, обмяк на полу, выронив звякнувшее о камень оружие. Лашанс с любопытством присел над оглушенным, первым делом откинул капюшон и пальцами настороженно повернул морду существа. К затылку сходились фиксирующие ремни. Всего лишь страшная маска. Он клацнул застёжками, отложил довольно тяжелую вещицу в сторону, открывая сильно побледневшее, но вполне человеческое лицо. Из подбитого виска медленно и лениво сочилась кровь, но мужчина был жив, едва слышно дышал. Для удобства Люсьен подтянул ближе к себе фонарь. Дальше был долгий осмотр одежды и снаряжения: обнаружилась перчатка с интересным механизмом на запястье, который заряжался стандартными арбалетными болтами, две необычные колбы с иглой и оперением, наполненные, скорее всего, растительным ядом. Любопытен был так же клинок, не особо длинный и широкий, с односторонней заточкой. Ножен к нему не было, только петля на ремне. В подкладку плаща в районе груди, как оказалось, был вшит небольшой карманчик из того же водонепроницаемого плотного материала, что и сам плащ. Из него удалось извлечь лист желтоватой бумаги, сложенный в несколько раз, и какую-то аккуратно начертанную схему. Судя по фактуре и цвету, лежала бумага в слегка влажном месте, потом просушивалась. Почерк в записке Лашанса порядком заинтересовал: быстрый, отработанный годами, судя по твердости нажима и строгости, мужской. При этом для того, чтобы вчитаться в него, требовались определенные усилия. Буквы, хоть и стояли ровными рядами, получались грубоватыми и жесткими, местами угловатыми. Первым делом убийца обратил взгляд вниз, к имени автора записки, и не ошибся. Внутри на секунду всё замерло, а потом постепенно начало зреть слегка мрачноватое уверенное торжество. Имени не было, но подпись говорила сама за себя: хвостик последней «д» справа налево перечеркивал порывисто начертанное «Дауд». Люсьен с нетерпением вернулся глазами к началу письма, предвкушая почерпнуть из него не только полезные сведения, но и какие-то крупицы характера этого загадочного человека, имя которого он услышал на первый же день в городе. Почерк же говорил лишь о том, о чем и без того можно было догадаться. «Тристан Хорн. Обычный аристократ, лет 25-30, на вид довольно молодой. Темные короткие волосы, серые глаза, светлая кожа, рост немного выше среднего, узкие плечи, щуплое телосложение. Легче всего застать в собственном доме, где появляется каждый день, часто еще до наступления темноты. Требуется устранить его и забрать документы, которые, вероятно, будут у него где-то под рукой. Забирать всё, что лежит на видном месте и где указано имя Теодора Беррингтона. Об остальных документах не думай, не ищи тайники, этим еще займутся другие. Это задание надлежит выполнить чисто, ни охрана, ни случайные прохожие не должны тебя обнаружить и понять, куда и зачем ты направляешься. Устранена цель может быть любым способом, неважно, где, главное, чтобы без свидетелей и тело нашли не сразу. Схемы помещений удалось раздобыть, они прилагаются к записке. В остальном я полагаюсь на тебя. Следи за улицами. Человек в длинном черном плаще и капюшоне – незваный гость у нас. О нем практически ничего неизвестно, он вооружен. Действуй по ситуации, но выданное тебе задание сейчас важнее». Люсьен понял, что поступил правильно, не поторопившись добить оглушенного. Вряд ли бы этот Дауд простил «незваному гостю» расправу над членами своей организации. То, что перед ним один из здешних ассасинов, Лашанс теперь не сомневался. Он выпрямился, развернул схему, пробежался по ней взглядом. Когда удача сама плывет в руки, исполняя все условия для его планов, проигнорировать это – просто кощунство. Оставалось только свериться с адресом. В салоне скрип рельс и потрескивание искр слышались приглушенно, других же звуков снаружи и вовсе не пробивалось. Плоская лампочка в потолке обитой красным бархатом кабины светила ярко и ровно, что позволяло Тристану сейчас корпеть над своими бумагами. Не то что бы так тщательно он над ними работал, но это псевдозанятие позволяло не поднимать глаз на человека напротив. Даже на протянутую руку с папкой он отреагировал не сразу. - Мистер Хорн, вы знаете, что с этим делать, - суховатая, слегка морщинистая рука нетерпеливо качнулась. Тристан еще какое-то время разглядывал рукав сдержанного делового фрака и белый проблеск рубашки под ним. После чего принял худую папку, обтянутую черной тонкой кожей. - Благодарю за доверие, сэр Беррингтон, - за учтивым поклоном ему удалось скрыть усталость и глухое раздражение. Молодой мужчина отложил переданные документы к другим листам. - Я всецело доверяю вам, друг мой, - лица своего в каком-то роде начальника и покровителя Тристан не видел, лишь острый подбородок этого мужчины в возрасте. Остальное скрывалось тенью вне лучей лампы. Он снова коротко поблагодарил Беррингтона, перевел взгляд на свои бумаги, вежливо намекая, что у него есть еще дела. Мужчина перед ним скучающе откинулся назад, но отвлекать больше не стал. Повисло неловкое для Хорна молчание. Тристан изображал бурную деятельность, хоть уже в четвертый раз вчитывался в одну и ту же строчку и не мог понять, что написано. Буквы расплывались перед усталым взором от покачивания, да и желания понять содержание не было. Молодой человек сейчас возвращался мыслями к событиям сегодняшнего дня, и в душе у него никак не могла уняться глухая обида. Даже, скорее, возмущение. Он сопровождал Беррингтона на деловой визит к довольно важным арендаторам. Впрочем, и те уже находились под чеканным каблуком высоких узких сапог сухонького мужчины, так что гости чувствовали себя хозяевами положения. При встрече Тристана представили полноправным партнером сэра Беррингтона, и обходились с ним соответственно, так же учтиво. Но уже за светским разговором хозяин дома, обратившись к Хорну, назвал его в разговоре секретарём. Молодой человек слегка смутился и хотел бы поправить его, но тут в разговор вступил Беррингтон. Он не только не подумал исправить ту ошибку, а даже завуалировано намекнул, что это, по сути, правда. А Тристан на это оскорбление лишь униженно смолчал. Карета притормозила, с рельс сорвались новые снопы искр. Хорн собрал свои бумаги, пока дверь открывал лакей, больше похожий на стражника. По сути, так и было, каждый, кто мог себе позволить защиту, раскошеливался в меру возможностей. Тристан вежливо попрощался с Беррингтоном, вежливо поклонился, покинул карету. Как закрывали за ним дверь, он уже не видел, поспешив пройти за забор из кирпича и прутьев. Под подошвами захрустел мелкий гравий дорожки. Он даже не поднимал головы, почти не различал, куда идёт. Горло неприятно продрало изнутри словно наждаком, даже приступ кашля не принес облегчения. Только у дверей он поднял голову и осознал, что уже стемнело. Когда он садился в карету, день еще не успел потухнуть, теперь же порог его небольшого особнячка на углу улицы был освещен слабыми прожекторами. Подумав мимоходом, что сегодня стоит потушить освещение раньше, молодой человек шагнул в открытую прислугой дверь. Вскоре Тристан уже медленно прошелся по густому ковру к скрытому в темноте столу. Шторы не были задернуты, и призрачный лунный свет бросал на пол узор из тонких перемычек между стеклами окон. В уголке светлого полотна притаились тени готически переплетенных веток. Обычно Хорн сразу включал свет, но что-то его остановило в этот раз. Рука уже обхватила шелковый шнурок выключателя, но так и не дернула за него. Зеленые с серебристым узором обои на стенах казались серыми и блеклыми, как голые бетонные стены с подтеками. Он по-новому увидел свой кабинет, обставленный с такой бережливой тщательностью и такой ненавистный уже долгое время. Устало подойдя к массивному внушительному столу, Тристан не глядя бросил на него бумаги и загадочную черную папку. Не такую уж и загадочную – он отлично понимал, что там. Либо компромат, либо обходные счета, либо личная переписка, или другие важные и не особо бумаги, которые сэр Теодор Беррингтон не желал бы видеть при обыске в руках городской стражи. Сын недавно пропавшего без вести коллеги как нельзя лучше подходил на должность подобного «личного секретаря». Преданный, безропотный, тихий и простой – вот какими идеальными чертами для подобной деятельности обладал этот молодой человек. К тому же, около десятка каналов срочной передачи документов между ними были хорошо налажены и даже проверены на практике. Тристан утомленно подошел к окну, взглянул на яркий, с хорошо различимыми затемнениями диск луны. Он не любил лунный свет, недолюбливал эту кристальную чистоту окон, что пропускали его, словно врага, в комнату без малейшего искажения. Но теперь он заставил себя на него смотреть. На улицы, на блеск истёртой брусчатки, на крыши. Вот этот свет вместе с ночным, каким-то особым запахом пробуждал нечто совершенно не свойственное его натуре, что-то вольное, несдержанное, почти что звериное. Хорну никогда не хотелось выпустить это из себя, показаться людям и, самое страшное, самому себе таким диким человеком. Руководствующимся не мыслями и здравостью, а эмоциями. Он поскреб ногтем по стеклу, случайно оставив смазанный след от пальца. Чем дольше он смотрел отсутствующим взглядом перед собой, тем больше нарастало какое-то хрупкое и звенящее настроение внутри. Что-то, что выводило его из обычного душевного равновесия. Он отошел от окна, обошел свой стол. На столешницу свет не падал, и видно ничего не было. Включив небольшую лампу, Тристан вытащил из стопки писчей бумаги чистый отдельный лист. То, что он собрался делать, казалось ему сущей глупостью и ребячеством, но лишь до того момента, как первые слова легли ровным образцовым почерком на белую поверхность. Сюда выплеснулись и мысли о лунном свете, и нежелание сходить от него с ума, но стоило лишь задуматься, стоило ему лишь не уследить за рукой, как образ мышления преобразился. Что им правит не равновесие, а загнивающая сонность его души. Что стоит лишиться покровителя или его милости, как управа найдется и на него. Его и без того считают никем. Железное позолоченное перо мерно скрипело по бумаге, а рука слегка подрагивала, словно негодующий голос. Лист кончился, не позволив даже дописать слова до конца. Только тут Тристан одумался и медленно отложил перьевую ручку, не сводя глаз со строк, по содержанию напоминающих исповедь. Молодой человек устало откинулся в кресле, уронив руки на подлокотники. Им овладела ужасная усталость от всего. От света, от собственной писанины, от мыслей, от себя самого и своей же жизни. Даже само осознание того, что происходит вокруг и внутри, вызывало тоску, глухое отчаяние и отвращение. Блуждающий разум Хорна наткнулся на слова, камушком застрявшие в сознании: «Я сплю». Два простых слова, они тут же поменяли взгляд, которым он смотрел вокруг. Окружающее стало похоже на ношенную весь день одежду: хочется поскорее сменить на ночную рубашку или халат. Тристан знал, что перемена места не поможет. Теперь он чувствовал себя еще и грязным с головы до ног. Веки лениво потяжелели, чуть выше над бровями проступила тупая головная боль. «Я хочу проснуться». Он нахмурился сильнее, что-то припоминая. Потом потянулся к ящику стола. Вытащил наружу сначала коробочку, где явно было что-то тяжеловатое, потом и сам пистолет. Оружие было усовершенствовано линзой прицела и магазином на три патрона, опять-таки подарок и настоятельный совет его начальника. Скривившись, он проверил, заряжен ли пистолет. Все три патрона были на месте. Положив записку в центр аккуратного, чистого стола, отдельно ото всех бумаг, Тристан откинулся обратно в кресло. Неспешно и даже скучающе поставил руку с пистолетом локтем на подлокотник, чтобы дуло смотрело в потолок. Лениво склонил голову, пока не почувствовал виском холод, невидящим взглядом уставившись перед собой. Как же скучно. Даже сменять одежду веселее. Самоубийство от смертной скуки? Такого, кажется, еще не было. Резкий в вязкой тишине звук стука в дверь едва не заставил Тристана пальнуть с перепугу. Кто-то бодро стучался в дверь, потом так же бесцеремонно её распахнул. От неожиданно вспыхнувшего яркого освещения, озарившего всю комнату, мужчина зажмурился, попытался прикрыть глаза руками. Пистолет с приглушенным звуком упал на ковер, нога быстро затолкала его под кресло. - Эллис? – он почти мгновенно узнал стройную фигуру вошедшей. На лицо он даже не сразу поднял глаза. Сел ровно, приняв более-менее живой вид и натянув на себя слабую улыбку. К столу тут же гордо прошлась на высоких каблуках зрелая уже девушка в выгодно подчеркивающем ее фигуру светлом брючном костюме. Она не семенила, не спешила, улыбка и радость ее были сдержанны, как и положено было правилами этикета, но глаза колко блестели. Тристан всегда чувствовал в своей недавней подруге сердца эту чеканность и хищность, и в этой интрижке он явно был не в главной роли. Но сейчас молодой человек заглянул Эллис в глаза без трепета и подхалимничества. В душе засела та самая решимость, которой обладают лишь сильные духом или уже простившиеся с жизнью. Спина Тристана выпрямилась, плечи расправились, голова, всегда немного опущенная, теперь приподнялась, выставляя на свет слегка побледневшее лицо. У него в голове тут же огнем вспыхнули догадки. «Чертов лунный свет. Всё же сдернул мне пелену с глаз», - подумал Хорн и ухмыльнулся шире. Эллис только приподняла бровь, почувствовав перемены в его образе, но отступать и не думала. Она подошла ближе к столу, облокотилась на него, красиво изогнув спину и изящно скрестив стройные ноги. Теперь она была немного ниже лица Тристана, глядела на него снизу вверх, отчего казалась более невинной и беззащитной. К этому прибавились еще и широко распахнутые карие глаза. И ей почти удалось очаровать свою «жертву» вновь, и если бы он забыл о пистолете под креслом, снова бы оказался у нее в руках. - Что с тобой, Тристан? – обеспокоенно и более чувственно, чем обычно, спросила Эллис. Она словно умышленно поставила локти так, что кружево блузки открыло удобный вид на зону декольте. Оголенная шея красивым изгибом подчеркивала беззащитность своей владелицы. Хорн вздохнул, пытаясь абстрагироваться и смотреть на ситуацию всё так же холодно. - Я был занят. Зачем ты пришла? – тон всё равно не обрел желаемой резкости, он чуть не прибавил в конце «дорогая». Вовремя одумался и отвернулся к окну, выискивая взглядом на металлической оконной раме холодную искру лунного света. - У меня для тебя не очень хорошая новость, - девушка слегка надула губки, но в пределах приличия. Даже в строгих рамках этикета её лицо могло выражать множество полутонов и оттенков эмоций. – Я послезавтра не могу пойти с тобой. Есть определенные обстоятельства и… - Ты идешь с кем-то другим? – безэмоциональным тоном перебил её Тристан. Глаза Эллис расширились, будто бы она сильно удивилась. Но доверчивый её поклонник в секунду совсем изменился. - Да, но ты не пойми это как… - тут же примирительным голосом залепетала она, и даже протянула вперед по столу узкую изящную ладонь. Накрыла ею руку Тристана, мягко погладила. - Дай угадаю. Сэр Беррингтон? – выпалил Хорн первое, что пришло на ум, в попытке отвлечь Эллис от наступления. И от искреннего удивления в глазах девушки кровь слегка похолодела. Он оказался прав. - Откуда ты знаешь? – уже не таким чарующим голосом спросила она, а в глазах засветилось что-то нехорошее. Но молодой человек уже осмелел, подался назад, выдернув ладонь из тонких нежных пальчиков. - Вот как… Эллис Винс, ты шлюха, - ни капли не понижая голоса, заявил он. И выжидательно уставился на девушку, теперь вызывавшую у него отвращение. – Убирайся теперь прочь из моего дома. Ты через мою постель пробралась туда, куда хотела – в койку повыше рангом. Я уверен, он сможет принять тебя в столь поздний час. - А я и не собиралась больше даже ночевать здесь, - змеей прошипела она, на секунду утратив выдержку. Но сорванная маска за считанные секунды вернулась обратно к ней. – Тогда наши пути теперь расходятся. И куда дальше, чем ты думаешь, - по её лицу мгновенно скользнула змеистая улыбка. – Прощай, Тристан. И в следующий раз хорошенько подумай, прежде чем кусать руку, которая тебя кормит. Заболевших бешенством гончих убивают, даже если они служили верой и правдой. И она, изящно покачивая бедрами, вышла в коридор. Негромко, но бескомпромиссно хлопнула дверь. Тристан же откинулся на спинку кресла и внезапно улыбнулся. Он выудил из-под кресла пистолет, но даже не думал теперь направлять его на себя, лишь отложил на стол. Им овладело совсем иное настроение – решимость, пьяный веселый кураж и авантюризм, именно те ощущения, которые он испытывал впервые. Казалось, что уход женщины должен был подломить его еще сильнее, но это событие дало ему внутренний толчок, порцию адреналина, который будоражил кровь. План вызрел сам собой, словно он продумывал его всю прежнюю жизнь. Тристан открыл нижний ящик своего стола, извлек оттуда черный, обтянутый кожей тубус для бумаг. Использовать его ни разу не доводилось, но теперь эта вещица, водонепроницаемая и в какой-то мере огнеупорная, оказалась весьма кстати. Открутив крышку, молодой человек поставил это хранилище для бумаг на стол, принялся собирать документы со своего стола, всё, что представляло хоть малейшую ценность. Первым делом туда отправилось содержимое черной худой папки. План Хорна был решительным и перечёркивал весь принцип прошлой его жизни. Эллис ушла, и некому было теперь нашептать о планах и мятежных мыслях его секретаря Беррингтону. А до завтрашнего утра мятежник уже успеет отплыть от дануолльских причалов довольно далеко. Он еще не думал, что будет делать с похищенными документами, но хорошо понимал, что шантаж будет опасней для него даже больше, чем для бывшего начальника. А то, что бумаги окажутся у конкурентов и недоброжелателей, сулило меньше проблем, но и не такие большие выгоды. Обо всём этом еще предстояло подумать. Документов было довольно много, все они с трудом влезли в тубус, заполнили его почти целиком. Тристан поправил ремешки, крепящие вещицу на плечи, подогнал их по своему размеру. Взявшись за ремешки, он пошел было к двери, уже занятый мыслями, какие бы еще вещи взять с собой в дорогу, но спохватился, захотел вернуться к столу за пистолетом и пулями. Но стоило ему обернуться, как ноги словно вмерзли в пол. По спине прошелся холод. Опершись локтями о спинку кресла и внимательно глядя на него, в полутени стоял человек. Капюшон не сильно скрывал его лицо, потому необычный взгляд темных глаз острыми крючьями впился в Тристана. Расширяющиеся к низу рукава плаща мягко спадали на бархатную обивку спинки, руки в перчатках выглядели даже как-то изящно. В пальцах не было ничего, мужчина не держал оружия, но от этого казался куда опасней, чем любой вооруженный головорез. Губы растянулись в холодной обворожительной улыбке. - Приветствую, мистер Хорн, - глубоким бархатистым голосом обратился он к молодому человеку. – Простите, что отобрал у вашего предполагаемого гостя приглашение на визит.