Кармин по серебру

       Море казалось удивительно спокойным по сравнению с ночными бушующими волнами. Сизая водная гладь чуть мерцала под первыми лучами зари. На побережье стояла тишина, лишь шум прибоя негромко шуршал, успокаивая, мягко оглаживая слух.        Эмма наблюдала, как слабые язычки волн один за другим набегали на влажный песок, пытаясь настигнуть носки ее туфель. Казалось, что вот сейчас эта волна, самая сильная, коснется ее ног, промокнет ткань обуви — и тогда Эмма сбросит туфли и с облегчением зароется пальцами в песок, пройдется по воде. Она, наверное, совершенно ледяная, эта морская вода в ноябре. Но Эмме казалось, что ей просто необходим холодный лед, чтобы остудить голову, чувства и себя.        Однако волны не осмелились коснуться.        Осмотрев в очередной раз серебряный браслет с голубым топазом, Эмеральд нахмурилась, сжала его в ладони и спрятала обратно в карман мантии.        — Я нашла среди вещей отца еще вот этот браслет. Может быть, вы знаете, что это? В нем тоже заключена какая-то сила?        Сара скептично осмотрела украшение на протянутой ладони. Подняла руку, будто желая коснуться, и замерла, прислушиваясь к чему-то.        — О, нет. Это совершенно обычная безделушка. Я бы сразу почувствовала, будь этот браслетик особенным.        — В таком случае что же ты такое? — прошептала Эмма сама себе под нос.        Зачем отец хранил этот браслет? Принадлежи он маме Эммы, то не пылился бы в тайнике Теодора, а был бы аккуратно сложен в шкатулке с украшениями. Значит, принадлежал какой-то другой женщине. Но кому? Любовнице? Эмма отринула эту мысль. Быть такого не могло. Может, бабушке? Еще одна семейная реликвия?        Эмма знала очень мало о своих дедушках и бабушках. Родители отца погибли еще до ее рождения, как и дед по линии матери. Вторая бабушка умерла от чахотки, когда Эмма была совсем маленькой. Она плохо ее помнила. Орионы часто умирали в раннем возрасте из-за высоких рисков на миссиях. Поэтому, в тот жуткий день, когда случилась резня в семейном поместье, Эмма осталась совершенно одна. Последняя из Марлоу.        Сзади захрустел песок от шагов, но девушка не обернулась. Не хотелось возвращаться. В дом Сары, в город, в гостиницу. К Кримзону, с которым ей непременно предстоит столкнуться. К новой жизни, которая ее теперь ожидает после сегодняшней длинной ночи.        Это был Марк. Он остановился рядом и вгляделся в море. Ветер трепал его густые волосы и смущенно дергал края мантии.        — Ева настояла, чтобы я не оставлял тебя одну надолго.        Эмма ничего не ответила. Боялись, что она что-нибудь натворит на эмоциях? Вот только эмоций не осталось. Настигло странное опустошение. Осталось лишь желание раствориться в шуме волн, блеклых лучах рассвета и одиночестве побережья.        — Ты как? — Марк внимательно посмотрел на Эмму.        Она пожала плечами.        — Голова еще немного болит. Не так сильно, не вспышками. Скорее, остаточная ноющая боль.        Кивнув, Марк вынул из-за пазухи фляжку и протянул ей.        — Выпей. И не качай головой. Я не пытаюсь тебя споить. Это действительно поможет.        — Я уже пила сегодня достаточно и на балу, и у Освальда, — раздраженно отмахнулась Эмма. — Как-то не очень помогло.        — Бокал шампанского и полбокала вина? Не смеши меня. Ты трезва, как пуританка.        Закатив глаза, Эмма взяла флягу и заметила уже расплывающуюся на лице Марка ухмылку.        — Не думаю, что пуритане отказывались от алкоголя.        — Конечно, нет. Но наверняка делали вид, будто сам Дьявол бросит их в котел, стоит лишь сделать глоток, — Марк вздохнул. — Ты заговариваешь мне зубы, и у тебя хорошо получается. Пей.        Эмма улыбнулась, отведя взгляд. Марк, который в очередной раз протягивал ей свою флягу с чем-то ужасно крепким и пытался ее подстегнуть, странно успокаивал. Этот Марк возвращал ее в то время, когда они только встретились, только пытались понять друг друга и сообразить, как подступиться. По крайней мере, она пыталась. Марк, скорее всего, просто был Марком.        Время, когда Эмма еще не знала о нем так много, и он еще не доверил ей свои секреты. Время, когда он не был человеком, который успокаивал ее и защищал. До того, как они танцевали вальс. И целовались в полумраке пустой комнаты. И в конце концов, Марк тогда еще не был тем, кому она могла задать вопросы, ответы на которые неоткуда было брать.        Теплые чувства к нему вновь захлестнули Эмму, и она поскорее приложила флягу к губам. Горло обожгло горечью от первого же глотка, и девушка скривилась, закашлявшись.        — Боже, что это?! — возмутилась она, прикрыв рот рукой.        — Просто виски, — Марк расхохотался от ее реакции. — Какая же ты правильная маленькая девочка, Эмма. И как ты такой выросла рядом с Евой?        — Ева меня на свои похождения не брала.        «Думал ли ты о том, какая я маленькая и правильная, когда прижимал меня к себе и оставлял на моей коже горячие поцелуи?» — злобно подумала Эмма.        — Пей еще, — настаивал Марк. — Хотя бы два глотка.        После недолгого сопротивления, не увенчавшегося успехом, Эмма выпила еще немного и вернула флягу Марку. Тот тоже сделал несколько глотков.        Не сказать, что ей мгновенно стало легче, но в вопросах дара Эмма могла положиться только на Марка Торнтона. Это… пугало. До мурашек, до сжатых зубов. Он ведь уедет. Обязательно уедет. Что ей делать тогда? Как ей управлять этой силой? Черт возьми, да Эмма даже не знала, как применять ее и как контролировать.        Дар ментальных манипуляций. После всего, что рассказал Марк, одни лишь эти слова заставляли Эмму вздрагивать.        Непринужденность и легкость, возникшие от минуты веселья, рассеялись мгновенно. Эмма запахнула мантию, вжавшись в нее пальцами, взглянула на море и спросила:        — Скажи, что мне делать, Марк?        Напрягшись, Марк засунул руки в карманы. Хотел что-то сказать, но, открыв рот, тут же его закрыл, не найдя нужных слов. Он смотрел на волны под ногами и не имел ни малейшего понятия, что ему следует сказать.        Но вскоре он все же взял себя в руки и твердо заявил:        — Прежде всего, запомни: чем меньше людей знает, тем для тебя лучше. Ограничься Морганами и дай им понять, что о таком лучше не болтать.        — А Люк?        — Мартен скорее бросится на сотню вампиров, чем подвергнет тебя опасности, — закатил глаза Марк. — И он точно будет спрашивать. Наверное, ты можешь ему рассказать.        Эмма кивнула.        — А потом? Что мне… Как тренировать этот дар? На ком? Я ведь не могу…        Она запиналась, не могла собрать мысли в слова. Голос предательски дрожал, и Эмма проклинала сама себя за слабость.        — Никак, — Марк взглянул ей в глаза. — Вернее, ты можешь попробовать. Начать с чего-то простого. Заглянуть в разум, пробежаться по недавним воспоминаниям. Может, даже прочитать мысли. Способности разнятся. Я не знаю, что конкретно сможешь делать ты. Но, Эм…        Он запнулся и взъерошил волосы. И снова это короткое «Эм», которое он шептал ей в домике Сары. Так ее называла только Ева. Это было чем-то таким личным, близким. Ниточкой давней связи между Эммой и Евой. Но голосом Марка звучало совсем иначе. Это «Эм» задевало что-то глубоко в ее душе и пускало волны тепла по всему телу.        — Попробуй найди того смельчака, кто на такое согласится, — закончил свою мысль Марк. — Орионы не доверяют таким, как мы. Они не знают, чего ожидать, они не могут контролировать это. Они боятся нас. И еще, — Марк заколебался, прежде чем продолжить. — Ты сама-то уверена в том, что сможешь сделать все чисто и не причинить человеку вреда?        — Нет, но… Нужно ведь действительно желать сделать это, чтобы наслать боль. Разве нет?        — Если бы все было так просто, ходило бы меньше слухов о «непредсказуемых, опасных и жестоких орионах-телепатах», — вздохнул Марк. — Твоя сила очень сильно зависит от твоего ментального состояния. Нужен постоянный контроль, чтобы сделать все как надо. Стоит неумелому телепату во время сеанса поддаться сильным негативным волнениям — и жертва легко сойдет с ума. Лишится рассудка. До конца жизни останется безумным.        Эмма приложила руки к лицу, пытаясь собраться. Она не понимала. Не понимала, что ей делать со всей этой информацией.        — И как ты научился это контролировать? — наконец спросила она.        — У меня был тяжелый путь. И надеюсь, что у тебя такого не будет. Все-таки в семнадцать лет контролировать свои действия гораздо проще, чем в восемь.        Эмма вспомнила, как Марк рассказывал про тот несчастный случай, когда он в восьмилетнем возрасте применил силу к мальчику. Тогда он совсем не понимал, что натворил, и ужасался не меньше жертвы. Совсем как сама Эмма, когда разозлилась на конюшего.        — В свои шесть я тоже не смогла это контролировать, — пробормотала она, вновь погрузившись в жуткое воспоминание.        — И это не твоя вина, — заверил ее Марк.        — Поэтому он и ушел. Конюший. Родители сказали, что он жаловался на здоровье, но на самом деле он пострадал из-за меня. Я ведь могла свести его с ума.        — И он такой один, Эмма! — не выдержал Торнтон, заставляя ее непонимающе уставиться на него. — Он стал единственным, кто пострадал за все это время от твоего дара. Твои родители сразу же приняли меры. Пойми, я не хочу сказать, что тебе повезло — дьявол, да таким, как мы, по-моему, уже с самого рождения не повезло.        Голос его сорвался. Он потер пальцами веки, глубоко вздыхая. И Эмма вдруг осознала, как ему самому тяжело. Она знала, что Марку приходилось сталкиваться с разными трудностями, слышала от него, сочувствовала. Но никогда толком не понимала. До сегодняшней ночи.        Если Эмма чувствовала такую вину за то, что сделала с конюшим больше десяти лет назад, то что ощущал Марк? Сколько жертв неудачного выплеска силы тяжким бременем тащили его вниз?        — Прости. Я не подумала…        — Не извиняйся, — Марк вновь принял серьезное выражение лица. — Да, я причинял людям боль. Многим. Уже сбился со счета. Когда мы с сестрой остались без родителей, без дома, без защиты, нам пришлось выживать. Я говорил уже, что мы ездили по разным деревням, маленьким городам. Но то время… Это был ад, Эмма. Мне было двенадцать, а ей — шесть. Я должен был заботиться о ней. Я — ее старший брат, но мне пришлось быть ей родителем. И мы сталкивались с разными людьми. Не все из них были хорошими и желали нам добра. Когда я видел, как ей хотели причинить боль, я терял себя от гнева. Когда над нами издевались, когда пинали лицами в грязь, когда обвиняли на рынке в воровстве, которого мы не совершали, просто потому что мы выглядели как оборванцы… Как думаешь, как я давал им отпор?        В его глазах сквозила такая боль, такое отчаяние, что у Эммы сердце щемило. Как она могла даже подумать о том, чтобы жаловаться на свою жизнь, после того, через что прошел Марк?        — Ты применял к ним дар, — тихо заключила она.        — Это не было осознанно. Я не мог контролировать это. Я был ребенком. Злым на весь мир, отчаявшимся, обидевшимся. Но ребенком. Я не мог сдержать свою злость — и она выплескивалась с помощью моей силы. На обычных людей, не на вампиров и даже не на орионов. Может, они были не очень хорошими, но их крики, их исказившиеся от боли лица еще долго меня преследовали в кошмарах.        Не выдержав, Марк потянулся рукой под полы мантии и закурил сигарету. Опустил взгляд в землю и, выдохнув, пробормотал:        — Прости, не следовало вываливать все это на тебя. Тебе и так нелегко сейчас. Лишнего сказал, — сделав очередную затяжку, тихо добавил: — Рядом с тобой почему-то меня тянет на откровения.        — Я сожалею, что тебе — вам обоим — пришлось пройти через это.        Эмме хотелось хоть как-то помочь ему, забрать его боль, коснуться. Больше всего — обнять. Могла ли она? Были ли они настолько близки?        — Это в прошлом, — отмахнулся Марк. — Но это было. И я не хочу, чтобы с тобой происходило то же самое.        — И что мне делать?        — Проблема в том, что я и сам не знаю, как этого избежать, — пожал плечами Торнтон. — Учиться контролировать эмоции. Звучит как глупость. Тебе должно быть немного легче, чем было мне. Дети плохо контролируют себя. Поэтому, наверное, и наш дар раскрывается раньше, чем у обычных орионов. Сильнее завязан на ментальной составляющей.        Эмма не знала, что сказать, и задумалась о его словах. Самоконтроль — звучит как что-то не очень сложное. Но она понимала, что не все так однозначно. Люк уже учил ее контролировать внутреннюю энергию, и это оказалось не так просто, как она думала. Возможно, он мог ей помочь, когда вернется в Ланкастер.        Марк быстро скурил сигарету и затоптал окурок ботинком в песок. Повернулся к Эмме лицом и подошел ближе, смотря в глаза. Сердце внутри пропустило удар.        — Попробуй на мне.        — Что? — Эмма непонимающе нахмурилась.        — Попробуй сейчас проникнуть в мой разум. Я стану твоей подопытной крысой.        Уголок его губ приподнялся в намеке на ухмылку, но Эмма едва не отшатнулась от него из-за такого заявления.        — Ты же не серьезно? — глаза ее подозрительно сощурились. — Я не буду этого делать.        — А есть еще кандидатуры, на которых ты можешь практиковаться? — он развел руки в стороны, акцентируя внимание на пустом побережье.        — Но не на тебе же!        — Это лучший вариант, потому что я знаю, с чем имею дело. Я не боюсь тебя и твоей силы, — его вкрадчивый тон звучал убедительно, глаза блестели решимостью. — Я расскажу тебе, как это делать, и покажу, чтобы у тебя хотя бы сложилось понимание. Я буду все контролировать.        Его доводы были разумными, Эмма это понимала. Только Марк может научить ее. Но еще она помнила, как выглядели люди, подвергшиеся его силе. Она помнила корчащегося в муках Маккензи на полу собственного кабинета.        — А если я не справлюсь? — колебалась Эмма, заламывая пальцы. — Если я… сделаю тебе больно?        — Боишься за меня? — самодовольно хмыкнул Марк, усмехаясь. — Как мило.        — Ты слишком высокого мнения о себе.        — А мне кажется, что я оцениваю себя по достоинству. Твои действия и взгляды говорят лучше слов. Я вижу тебя насквозь, Эмма.        Она чувствовала, как загорелись щеки при виде многозначительной ухмылки Марка. Он откровенно издевался над ней, не иначе.        — Ты пускала меня в свой разум уже трижды, — серьезно добавил Торнтон. — Это… поразительно. Так почему ты думаешь, что я не могу отплатить тебе тем же?        — Потому что ты знаешь, что делать! — всплеснула руками Эмма. — Ты бы никогда не причинил мне вреда.        — Ты так уверена в этом?        — Да, — решительно заявила Эмеральд, скрестив руки на груди. — Говоришь, что видишь меня насквозь. Тогда послушай меня, Марк Торнтон. Я тоже кое-что вижу. Не играй передо мной эгоистичного и равнодушного до всего негодяя, — она сделала к нему шаг, сама поражаясь своей смелости, и ткнула пальцем ему в грудь. — Ты беспокоишься обо мне. Ты был в бешенстве, когда я предложила заманить Деррика в ловушку на балу. Ты готов был выколоть ему глаза прямо там, посреди зала, когда он пригласил меня на вальс.        — Не преувеличивай… — Марк фыркнул и отвернулся к морю.        — Ах да, я помню, — разозлилась Эмма окончательно. — Не нафантазируйте лишнего, мисс Марлоу. Посмотри мне в глаза и скажи, что я это выдумала.        Марк порывисто обернулся к ней лицом, так, что волосы хлестнули по лбу. Он навис прямо над Эммой, сверкнув глазами, полными решительности, злости и даже угрозы. Челюсть напряжена, словно он готов был прямо сейчас выплюнуть эти слова ей в лицо. И Эмма испугалась. Почувствовала, как земля уходила из-под ног, а сердце затрепыхалось боязливой птицей.        Вдруг она ошиблась? Может, она действительно выдумала то, чего на самом деле нет? Ведь Марк уже говорил ей, что давно заметил ее заинтересованность в нем. А если Ева была права насчет него, и этой ночью он просто решил наконец воспользоваться ситуацией, обернуть симпатию Эммы в свою пользу? Она ведь по-настоящему хорошо выглядела на балу, на нее оборачивались, ей делали комплименты. Потанцевать с хорошенькой, миловидной юной леди — обычное развлечение для Марка.        И потом… Наверху, в каминной комнате она ведь сама сделала первый шаг. Она поцеловала его, а Марк просто мог счесть это сигналом к действию. Знаком, что она не против. Может, он ожидал чего-то большего. Может, он рассчитывал на продолжение. От этих мыслей кружилась голова и начинали гореть уши. Какая же она глупая.        Эмма молилась всем богам, чтобы Марк не подтвердил ее предположения.        Радужки цвета индиго мерцали в рассветных лучах поярче Северного моря на горизонте.        — Смелая, — выдавил, в конце концов, Торнтон. — Бал пошел тебе на пользу. Неплохо, маленькая мисс Марлоу.        Он стоял близко. Ладонь Эммы так и замерла на груди Марка, и она не понимала, хотелось ей оттолкнуть его или растянуть длительность физического контакта с ним. Снова очень близко. Она чувствовала запах табака и морского ветра, который путался в черных волосах. Марку подходило море.        — Хорошо. Ты права, — его тон звучал спокойно, но в глазах бушевал шторм. — Я беспокоился о тебе. Вероятно, я беспокоюсь о тебе до сих пор. Возможно, я бы хотел позаботиться о тебе, помочь справиться со всем, что выпало на твою долю парой часов ранее.        Марк склонился ниже, их лица разделяла какая-то пара дюймов, но все было совсем не так, как в прошлый раз. Не так, как в каминной поместья Лоример на втором этаже. Эмме жутко хотелось выдохнуть с облегчением от слов Марка, но он не договорил. Он волновался. Она была небезразлична ему. Но… Она слышала в его тоне некоторое «но»…        — Но ты же не думаешь, что этого будет достаточно, чтобы я остался? Что я буду рядом? — спросил он, вглядываясь в ее лицо. — Ты же не считаешь, что каким-то образом я оставлю сестру? Что я променяю свою свободу?        Эмма удивленно уставилась на него, нахмурилась, отшатнулась на шаг. Что он такое говорил?        — Конечно, нет. О чем ты…?        — Вот поэтому, — прервал Марк ее, — лучше ты будешь считать меня равнодушным негодяем, чем жалеть о том, что могло бы быть. Потому что этого не будет, Эмма.        Внезапно ее окатило волной пробирающего до костей холода. Неужели тут всегда было так сыро и ветрено? Эмма обхватила себя руками и поежилась.        — Сомневаюсь, что ты поцеловала меня, исходя из таких же целей, какими руководствуюсь я при общении с девушками, — беспощадно продолжал Марк. — Верно? На что ты рассчитывала?        — Прекрати, — закачала головой Эмма, отворачиваясь. — Не сбрасывай всю вину на меня.        Голос предательски дрогнул и прозвучал слишком жалко. В глазах защипало, картинка моря поплыла. Дура. Почему же она не послушала Еву? Всегда прислушивалась, но нет. В этом случае Эмма посчитала, что знает лучше. Посчитала себя особенной.        — Я лучше пойду, — с этими словами она развернулась и шагнула в сторону холмов, где затерялся домик Сары.        Но стоило сделать шаг, как Марк потянул ее назад, крепко ухватившись за ткань мантии на локте. Да что ему еще нужно?!        — Мы еще не закончили.        — Я закончила, — Эмма пыталась вывернуться из его хватки, но безуспешно. — Тут холодно и… Я устала. Пусти меня, Марк. Пожалуйста. Я, правда, очень устала.        За пару секунд голос успел скакнуть от гневливого до уставшего и даже умоляющего. Как же жалко она сейчас звучала, наверное. Обида комом встала в горле.        — Я все еще хочу помочь тебе, — настаивал Торнтон. — Позволь мне научить тебя. Показать тебе.        — Я не хочу, — Эмма упрямо замотала головой. — Я сама справлюсь.        — Не справишься.        — Да тебе-то какое до этого дело?! — злобно воскликнула она.        — Я же сказал, что беспокоюсь о тебе. Я не хочу, чтобы ты разбиралась с даром самостоятельно.        Беспокоится, да. Просто не так. Накатила всепоглощающая усталость, плечи поникли, сил не осталось. Она сойдет с ума гораздо раньше от собственных скачков настроения, чем от применения дара.        Марк вновь встал перед ней, но Эмма упорно не желала смотреть ему в лицо. Он все еще держал ее за руку, а затем скользнул под широкий рукав ее мантии. Эмеральд прикрыла глаза от приятных мурашек, вызванных пробежавшимися по ее запястью мужских пальцев. Марк обхватил ее руку ладонью чуть ниже локтя.        — Не делай так, — устало пробормотала Эмма.        У нее не было уже никаких сил скрывать свои чувства.        — Повтори за мной, — проигнорировал ее просьбу Торнтон. — Тебе так будет проще.        — С чего бы?        — Потому что я знаю тебя.        Из горла вырвался горький выдох. Медленно Эмма зеркально отразила жест Марка, подняла запястье и положила пальцы ему на локоть. Их левые руки переплелись. Странная картина. Они стояли так близко, касаясь друг друга, и рассвет очерчивал золотистым контуром их фигуры. Марк поглаживал большим пальцем ее кожу, и Эмма подняла на него глаза.        — Не боишься, что мои негативные эмоции вырвутся и я расплавлю твой мозг? — едко спросила она. — Совершенно случайно.        — Нет, — непринужденно ответил Марк. — Ты морально истощена. И более того, теперь я знаю, что такие орионы, как мы, могут противиться проникновению в разум. Ты уже выталкивала меня из своей головы. В первый раз, в Совете Эдинбурга, я не понял, с чем это было связано. Думал, стертое воспоминание среагировало, защитило себя. Но сегодня ты сделала это снова.        — Кстати говоря, зачем ты проник ко мне в голову у Сары?        — Хотел удостовериться, — Марк смотрел на их сцепленные руки. — Не было понятно сразу, что за дар ты получила. У меня были догадки. Если честно, во мне закралось неприятное подозрение еще тогда, в поезде, когда ты впервые попросила посмотреть воспоминание. Но я не допускал мысли, что ты могла обладать этой силой. Вторым звоночком стало воспоминание с конюшим.        — Почему ты ничего не сказал? — нахмурилась Эмма. — Почему не поделился догадками?        — Я до последнего надеялся, что ошибался, — серьезно взглянул на нее Марк. — Даже сегодня, когда ты кричала, хваталась за голову, захлебывалась в этой боли и чувствах… Уже тогда я знал, что это было. Я почувствовал. Ощутил резонанс твоих сил. Я не встречал таких, как мы, до этого момента — для меня тоже все было в новинку. Поэтому, когда мое нутро буквально кричало о том, что ты такая же, разумом я упрямо отгонял эти мысли.        — Разве ты бы не хотел знать, что не один такой? Что есть кто-то, кто может тебя понять?        — Это не стоит того. Таких последствий я бы мало кому пожелал. Особенно не тебе, Эмма.        Особенно не тебе. Эмеральд закусила губу. Один Бог знал, зачем Марк Торнтон продолжал говорить ей это. Подчеркивать ее значимость для него. Ей не стоило вовсе придавать значения таким словам. Но разум упорно цеплялся, хватался, как за ниточки, которые можно будет потом сплести вместе в единое полотно, и посмотреть, что же за картинка там вышла. Только вот какой смысл это на самом деле имело?        Марк кашлянул.        — Думаю, я смогу сделать то же самое, что и ты, если что-то пойдет не так. Смогу вырвать тебя из своих мыслей.        — Ладно, — равнодушно кивнула Эмма.        Она устала. Очень сильно устала и хотела поскорее закончить со всем.        — Какое воспоминание ты хочешь увидеть? — спросил Марк.        — Мне все равно. Выбери на свое усмотрение.        — Хорошо. Лучше начать с чего-то недавнего и конкретного. Вчерашнее утро. Когда мы гуляли по Абердину. Рынок на центральной площади, — после кивка Эммы Марк продолжил. — Главное — зрительный контакт. Тебе следует вглядываться прямо в зрачки, в их глубину, смотреть сквозь них. Сосредоточься на том, что тебе нужно проникнуть в мои мысли, в самую мою суть. Стать мной.        Подняв голову, Эмма взглянула Марку в глаза. Они так часто вглядывались друг в друга, что это стало привычным делом. Казалось, что они могли разговаривать одними глазами, видеть истинное состояние каждого, считывать эмоции. Чувствовать друг друга.        Эмма могла бы нарисовать глаза Марка Торнтона по памяти. Она знала, что ближе к зрачкам его радужки становились такими светлыми, небесными, как у Евы, а ближе к краям — наоборот, были подобны разлитым чернилам. Знала, что у него красивые длинные ресницы, а в белках часто можно заметить покрасневшие прожилки. Как сейчас, после бессонной ночи и волнений.        В его глазах Эмма видела плохо скрытую боль вперемешку с отчаянием. А что Марк видел в ее собственных? Замечал ли он ту горечь, ту злость, ту обиду, что плескались в ней после их разговора?        — Когда ты окажешься внутри меня, — продолжал Торнтон, — ты увидишь… это сложно объяснить. Будто картинки моей жизни, но больше походит на ощущения. Ты просто осознаешь это. И тебе нужно извлечь нужное. Представь его сама. Ты помнишь тот день, поэтому тебе будет легко отыскать нужное воспоминание.        Он продолжал выводить круги на ее локте, и Эмма чувствовала знакомое умиротворение, как каждый раз, когда он делал так, пытаясь успокоить ее.        — Давай, не бойся.        Эмма сосредоточилась. Она глядела в темные зрачки, находила свое отражение в них — и чувствовала, как ее начинало затягивать. Тело ощущалось с непривычной легкостью, почти невесомостью.       Она теряла его, свое тело. Вокруг все померкло, и перед глазами мелькали размытые разноцветные пятна. Она словно оказалась в каком-то пузыре, куда не доходили ни звуки моря, ни шелест травы, ничего. Но она чувствовала чужое присутствие. Она была не одна.        Мыслями Эмма потянулась к нужному воспоминанию. Вчерашнее утро, улочки Абердина, орионы все вместе гуляли по городу. Образы стали проявляться перед ее взором и обретать очертания, звуки начали наполнять сознание, пока не поглотили ее полностью.        Разноголосый шум базара. Брусчатка под каблуками ботинок и сапог. Запахи овощей, фруктов, свежего хлеба. Торговцы зазывают в свои лавчонки. Марк усмехается и прикрывает глаза на секунду, подаваясь навстречу блеклому лучу солнца, прорезавшемуся сквозь тучи.        Эмма и Ева идут чуть впереди, обе в темных мантиях, укрытые капюшонами. Они все еще опасаются выдать себя шпионам Маккензи или другим недружелюбным лицам. Ева о чем-то увлеченно рассказывает, активно жестикулируя руками, а Эмма посмеивается, изредка что-то комментируя.        Чуть вдалеке от них, за спиной Марка, шагает Кримзон. Угрюмый и молчаливый, как всегда, тихий и незаметный, как тень.        Эмма чувствует вспышку гнева, но упорно пытается подавить ее. Не здесь, не сейчас.        Вдоль тротуаров простираются лавки с пряностями, блестящими украшениями и безделушками. Одна торговка активно зазывает девушек подойти к ней и выбрать лучшие ожерелья и серьги, но Ева даже не обращает внимания. Вместо этого она замечает кузницу, откуда доносится звонкий стук молотка о наковальню, и порывисто тянет Эмму за собой в ту сторону.        Марк хмыкает, когда Ева возбужденно, но в то же время с присущей ей придирчивостью, разглядывает искусно выкованные ножи и кинжалы. Эмма тоже с любопытством осматривает товары, но удерживает нетерпеливую Еву чуть вдалеке от кузни. Они обе выглядят очень странно для двух благородных леди, выбиваются из привычного мира, и Марк искренне забавляется от этой картины. Внутри него что-то странно дергается.        На девушек уже обращают внимание и некоторые прохожие, и сам кузнец, поэтому Эмма берет инициативу в свои руки и отводит подругу к соседствующим прилавкам с украшениями. Ева скучающим взглядом пробегается по бижутерии и собирается уйти, но Эмма останавливает ее. Хватает какие-то серьги с гранатами и подносит к лицу мисс Морган. Та удовлетворительно хмыкает.        Они задерживаются у торговки на какое-то время, и Марк подходит к ним, заскучав. Он приближается к Эмме со спины и останавливается прямо за ней, выглядывая из-за плеча. Эмма как раз осматривает ожерелья, и Марк склоняется ближе над ней.        Вдыхает воздух у ее шеи, надеясь учуять тот запах, который сам же подобрал. Но нет, Эмма упорно притворялась, что не приняла его подарок и не собирается им пользоваться.        Однако от ее близости все равно волна жара проносится по телу, которую Торнтон упрямо пытается смахнуть с себя.        — Лучше выбирайте серебро. Оно вам к лицу.        Эмма вздрагивает, не ожидая, что Марк оказался так близко, и оборачивается.        Другая же Эмма, которая наблюдает за всем со стороны, ощущает подступающую злость. Она смотрит на свои же порозовевшие щеки и потупившийся взгляд, она ощущает ухмылку Марка и… хочет наградить его пощечиной. За то, что он делал с ней. За то, что привязал ее к себе, вынудил проникнуться к нему чувствами, которых она сама не понимала. За то, что сводил ее с ума, а потом…        Эмму выбросило, вытолкнуло из его разума, словно волной смело обратно. Она отшатнулась, поморщилась от колющей боли в висках, но Марк не отпускал ее руку, не позволяя отстраниться слишком сильно. На лбу его прорезались морщины от неприятного ощущения.        — Что ж, по крайней мере, — заговорил Марк, — теперь я знаю, что тоже обладаю такой способностью. Как ты себя чувствуешь?        — В порядке, — сцепив зубы, процедила Эмма и выдернула руки из его хватки.        Шагнув назад, она будто отгородилась от него, снова закрылась, скрестив на груди руки. Отвернулась и глубоко задышала, не зная, куда себя деть.        — Ты разозлилась, — Марк постарался сказать это спокойным тоном. — Потеряла контроль. Я почувствовал боль. Что случилось?        — Что случилось?! — Эмма гневно воззрилась на него.        В ее глазах сквозило отрицание, неверие, что он мог действительно не видеть этого.        — Я не понимаю тебя, Марк, — голос срывался, грозясь разразиться негодующим криком, и Эмме приходилось приложить последние силы, чтобы не пуститься в истерику. — Иногда мне казалось, что понимаю. Иногда я думала, что знаю тебя. Хоть немного. Но ты противоречишь сам себе.        Он нахмурился, желваки напряглись.        — Ты говоришь, что беспокоишься обо мне. Ты заботишься обо мне и помогаешь. Ты флиртовал со мной, не отрицай этого, — Эмма прикрыла глаза, потерла веки от ощущения усталости. — Хорошо, ты флиртуешь со всеми, но… Ты говорил, что видишь мой интерес к тебе. Мою симпатию к тебе, — она поверить не могла, что говорит с ним об этом так открыто, но на тайны просто не осталось сил. — Тогда зачем ты продолжал? Почему поощрял все происходящее? Твои фразочки, недвусмысленные ухмылки. Духи, которые… Ты ведь знал, как я это пойму? Ты не мог не знать, ты осознавал смысл своего подарка. И все равно заставил меня принять его.        Эмма уже просто не могла остановить поток слов. Вся обида, горечь, разочарование сливались воедино и вырывались из ее уст дрожащими предложениями.        — А бал? Твое волнение за меня, твои взгляды. Этот… вальс? Почему ты танцевал со мной, когда спокойно мог выбрать абсолютно любую присутствующую девушку?        До этого момента взгляд Эммы метался из стороны в сторону, словно ища, за что можно зацепиться. Но потом она упрямо шагнула к Марку и всмотрелась в его лицо, освещенное яркими лучами. Губы сжаты в тонкую линию, брови сведены, из-за напряженной челюсти скулы и подбородок заострились. В глазах — штормовое море. Такой красивый, что у Эммы внутренности переворачивались.        — Зачем ты давал мне пустую надежду, если все это для тебя не имело значения? — на глазах выступили слезы, но Эмеральд яростно продолжала дрогнувшим голосом. — Если сейчас ты так грубо отталкиваешь меня. Просто скажи: для тебя все происходящее между нами было лишь развлечением? Тебе просто хотелось… поиграть с моими чувствами в дороге? Со мной? Скажи мне правду.        Крупные соленые капли не удержались и скатились по щекам. Замерший до этого Марк вздрогнул, приблизился к Эмме вплотную и, не колеблясь ни секунды, поднял руки, чтобы стереть слезы с ее лица. Холодные пальцы мягко оглаживали скулы, линию челюсти, и Эмма схватилась за запястья Торнтона, чтобы оттолкнуть его, но тот держал крепко, не позволил ей вывернуться из ладоней.        На его лице проскочило какое-то до странного болезненное выражение.        — Действительно хочешь знать, почему я вел себя так неоднозначно? — низким голосом заговорил Марк. — Не понимаешь, почему я все это делал? Почему я поцеловал тебя в ответ?        Она не отвечала, лишь в напряжении ждала ответа. Влажные веснушчатые щеки блестели в розоватом свете. Медные волосы прилипли к коже, и Марк большим пальцем убрал их с лица Эммы.        Гореть ему в Аду за эти слезы. Ева проткнет ему глотку, как и обещала, только если раньше нее Марк сам не изобьет себя до полусмерти.        — Я хотел поцеловать тебя, Эм. И я хотел танцевать с тобой. И я хотел, чтобы ты носила аромат, который я тебе преподнесу, — Марк видел, как Эмма заморгала в непонимании. — Я не должен был делать этого, потому что это дорога в никуда. Потому что ты заслуживаешь лучшего будущего, ты заслуживаешь стабильности, ясности и человека, который будет рядом с тобой, который подарит тебе покой, безопасность и заботу.        — Ты даришь мне покой, безопасность и заботу, — запротестовала Эмма.        — Нет, Эм, тебе так только кажется, — покачал головой Марк. — Послушай меня. Я поступил ужасно, ведь я подпустил тебя к себе так близко. Но я сделал это просто потому, что… я не мог сдержать себя. Я не смог остановиться, когда нужно было. Ты была так честна со мной, открыта. Ты не боялась меня, не отталкивала, не… — он запнулся.        Пришел черед Марка запинаться, подбирать слова, и Эмма не могла поверить, что он может быть таким. Сердце выпрыгивало из груди ему навстречу. Все было по-настоящему. Она не выдумала это. Все действительно было по-настоящему.        — Ты видела во мне человека, — наконец продолжил Марк. — Со всеми моими недостатками, с моей ужасающей силой, с моими секретами — ты все равно смотрела на меня как на обычного человека. И черт подери, если бы ты только знала, как сильно меня это подкупило, — он глубоко вздохнул, провел ладонями по волосам Эммы. — Ты привлекла меня. Ты больше чем привлекаешь меня, Эм.        Сейчас она упадет на песок, ноги ее обязательно подведут, потому что все происходящее не могло быть правдой. Просто не могло. Марк Торнтон не мог говорить ей такие слова. Тот Марк Торнтон, который прячется за маской перед всеми, который вечно подшучивает, дразнит, доводит до белого каления, который искусно заговаривает всем зубы и может соблазнить любую девушку… Тот Марк Торнтон совершенно точно не мог прямо сейчас дрожать всем телом и говорить ей, Эмме Марлоу, что она влечет его.        Сумасшествие.        — Но я не останусь, — горько добавил Марк. — Понимаешь? Я уеду в Лондон. Я не вернусь в Ланкастер. У меня есть обязанности, а у тебя есть свое место. У меня нет постоянного жилья, у меня нет плана даже на полгода вперед. Есть лишь место, где моя сестра, и есть точки, куда меня посылает Совет, — и между ними я. Один, — он хотел убрать от Эммы ладони, но теперь уже она не позволяла ему отступить. — Ты живешь в совсем другом мире.        Эмма упрямо закачала головой.        — Ты не знаешь, как моя жизнь может измениться за этот год.        Слова Освальда вырвались сами собой. Это было несправедливо. Несправедливо, что Эмма встретила Марка, привязалась к нему, но после их путешествия все должно было вернуться на круги своя. Однако она не хотела так просто сдаться, она никогда бы себе этого не простила.        Взгляд Эммы скользнул на губы Марка. Она вспомнила их мягкость, их жар. Его тело, прижатое к ее собственному. Ее пальцы в его волосах. Вспомнила и невольно сглотнула.        — Не надо, Эмма, — напряженно произнес Марк, заметив ее взгляд. — Не усугубляй ситуацию.        — Ты уверен, что после этого может быть хуже? Разве ты не будешь жалеть, что упустил возможность?        — Я не хочу, чтобы потом жалела ты.        Эмма вернулась взглядом к его синим глазам. Со всей возможной решимостью произнесла:        — Я никогда не буду жалеть о поцелуе с тобой.        И, не позволив ему сказать еще хоть слово возражения, потянулась к его губам. Пальцы скользнули по его широким плечам и шее. В этот раз Марк не колебался ни мгновения — он обхватил Эмму за талию и крепко притянул к себе. Его губы настойчиво захватили ее.        Она ощущала горечь табака и виски на языке — того самого, от которого отплевывалась, — но отчего-то сейчас ей даже нравилось. На губах Марка терпкая смесь чувствовалась совсем иначе, приятнее, как часть его самого. Одна рука его скользнула под пуговицы мантии, пальцы сжались на тонкой ткани платья над поясницей, притягивая ближе. Эмма ахнула, чувствуя крепкое тело так близко, так ярко.        Но стоило ей оторваться от его губ на миг, чтобы вдохнуть воздух, как Марк обхватил второй рукой ее затылок, зарылся пальцами в волосы и прикусил ее нижнюю губу. Эмма с шумом втянула воздух, распахивая глаза. Марк смотрел на нее так, что ноги сводило, мурашки волнами скакали по спине, сердце рвано ускоряло свой бег. Никто не смотрел так на Эмму. Она бы никогда не подумала, что на нее могут так смотреть. Глаза цвета штормового моря едва ли не кричали: Марк желал большего, гораздо большего.        Признаться, Эмму этот взгляд немного пугал, но все же любопытство пересиливало. Желание ответить Марку так же сильно, так же страстно затмевало любые мысли. Он совсем не как Люк, который обращался с Эммой, как с хрустальной статуэткой. В движениях Марка — самоуверенность, граничащая с жадностью, в его жестах — ни толики сомнений.        Большой палец скользнул по нижней губе Эммы, заставляя содрогнуться, чуть оттянул, спустился вниз и надавил на подбородок, приоткрывая рот. Эмма дрожала в его руках, под его пронизывающим взглядом.        Когда Марк вновь склонился над ней, прижался со всей силы к ее губам, Эмма готова была забыть обо всем. О Еве, которая ждала где-то в доме Сары. О Кримзоне, с которым она до сих пор не решила, что делать. О свое даре, с которым ей придется разбираться. О сделке с Освальдом. Обо всем на свете. К черту все.        Потому что это был, возможно, самый нереальный момент ее жизни. Марк скользил языком по ее губам, ловил ее несмелые тихие выдохи, которые не удавалось сдержать под напором его ласк — да и не хотелось Эмме их сдерживать, чего таить. Ее пальцы вновь перебирали густые смоляные волосы — и не существовало ничего прекраснее этого ощущения. Солнце поднялось над линией моря и последними крупицами осеннего тепла пригревало открытую кожу. Шум волн перекликался с частым сердцебиением Эммы.        Но самое главное: она не обманулась в своих мыслях. Эмма обвинила Марка в том, что тот подарил ей пустую надежду, только сейчас осознав: она действительно надеялась. До этого момента она ни за что бы не допустила такую мысль в голову, она загоняла на задворки сознания любые возможные надежды, желания, мечты, в которых был Марк. Эмма прятала эти мысли от самой себя же, ведь какова была вероятность? Каковы были шансы, что он обратит внимание на такую, как она?        И сейчас, в его руках, под его поцелуями Эмма понимала, что может вздохнуть с облегчением. Это было глупо, так глупо. Но она безумно боялась быть отвергнутой им, узнать, что все произошедшее между ними оказалось бы неудачной шуткой. Дорожной интрижкой Марка.        Торнтон оторвался от ее губ, но не выпустил из рук. Всмотрелся в раскрасневшееся лицо Эммы и самодовольно ухмыльнулся. Она же прикрыла глаза и без сил спрятала лицо у него на груди — она не выдержит его взгляд. Марк глубоко дышал. Хмыкнув, он склонился к ее уху и хрипло прошептал:        — Знаешь, для правильной маленькой девочки ты слишком уж смелая, — затем, едва коснувшись губами мочки ее уха, добавил: — И очень неплохо целуешься.        Очередная волна мурашек пробежалась от затылка к ногам от его бархатного шепота.        — Может, я просто до этого тренировалась? — слукавила Эмма, улыбаясь ему в ворот рубашки.        — На ком? На Мартене? — фыркнул Марк. — Ни в жизнь не поверю.        — Как хочешь, — непринужденно пожала плечами Эмма, отстраняясь.        В глазах Марка плясали веселые чертики, когда он окинул ее взглядом с головы до ног. Эмма покраснела и принялась поправлять волосы в прическе, отвернувшись лицом к морю.        — Я склоняюсь к тому, что ты просто не такая правильная, какой хочешь показаться.        Солнце слепило глаза, и Эмма зажмурилась, усмехаясь. Порыв холодного ветра с моря остудил разгоряченные щеки. Это утро останется выжженным в ее памяти навсегда.        — Нам пора возвращаться. Ева уже, наверное, заждалась, — сказала Эмма.        Вдвоем они одновременно развернулись в сторону холмов и собирались двинуться к дому, но так и застыли.        — Черт.        — Дьявол.        Ругательства вырвались синхронно, и причиной этому оказалась стоящая вдалеке фигурка, облокотившаяся о забор дома Сары, с согнутой в локте рукой с сигаретой. Ева. Она все видела. Как много она видела?        — Не совсем, но близко к правде, — прокомментировал Марк угрюмо. — Кажется, мне пора копать себе могилу.

***

       Ева никогда не подвергалась излишним чувствам. Она не была эмпатичной, заботливой, участливой. Ей, в общем-то, было абсолютно все равно, чем вокруг занимались ее близкие люди. Отец с матерью где-то в кабинете ругаются и грозятся разъехаться? Ева пожмет плечами и закроется у себя в комнате. Вик на очередной миссии покажет себя с лучшей стороны и заслужит почет Совета вкупе с повышением жалованья? Ева сдержанно похлопает его по плечу и решит, что ей нужно работать усерднее.        Она сосредоточена на деле, на прогрессе. Ей не до людских переживаний. Когда это началось и как — Ева и сама не сильно понимала. Помнила лишь постоянные запреты отца, нарекания матери, снисходительные взгляды Вика. Еву тошнило от этого. В детстве она часто срывалась на семью, кричала, брыкалась, сбегала. Но против родни не далеко уйдешь, а главное — лишь себе нервы потреплешь.        Поэтому Ева сменила тактику. Если понимаешь, что быстрыми яростными атаками крепость не захватить, надо брать на измор. Ева попросту перестала обращать внимание на все, сосредоточившись лишь на своей цели. Она не сдалась, но выжидала. Распутывала дела без ведома отца, а затем приносила ему готовые решения при его удачном настроении. На возмущения и угрозы пальцем — ухмылялась и пожимала плечами. Потому что знала, что победа за ней.        Вопросы о замужестве и вовсе игнорировала. Как-то раз, в шестнадцать лет, после того как Фред Морган сказал, что подобрал прекрасную кандидатуру на роль будущего жениха Евы, она нарочно заявилась домой глубоко за полночь и нашумела в коридоре. Когда родители выскочили из покоев и застали ее опьяневшей, с туманом в глазах и расплывающейся довольной усмешкой на лице, Ева громко заявила им, что подарила свою девственность этой ночью сыну какого-то рыбака с окраин. Сказать, что родители были в ярости, — ничего не сказать. Ева еще долго продолжала описывать им, как она напилась элем, каким дешевым, совершенно отвратительным табаком ее угостили в харчевне и какие жесткие кровати в их комнатах. Ирен возмущенно прикрывала рот рукой, Фред кричал что-то о том, как сильно разочарован в ней и как смеет она, Ева, рассказывать родителям такие вещи. Напоследок юная Морган как бы ненароком добавила, что очень надеется не подхватить какую-нибудь пренеприятную болезнь от деревенского паренька, ведь ее будущий жених — человек благородных кровей, разумеется, — будет в ужасе.        С тех пор о замужестве ее родители не заговаривали.        Довольна ли была Ева результатом? Более чем. Но получила ли она удовольствие от своей пакости? Вот уж нет. Большая часть сказанного родителям было лишь приправленной выдумками полуправдой. Она действительно отдалась какому-то мальчишке, имя которого уже даже не помнила. Однако он не являлся полнейшим оборванцем, которым Ева его описала. Он был мил, прилично одет и вел себя с ней довольно сносно. Ей не понравилось. Но она ни за что не позволит решать за нее. Ева Морган будет крутить людьми так, как ей заблагорассудится; будет проводить свое время так, как ее душа желает; она добьется всех вершин, которых хочет, и никто ее не остановит. И черт ее раздери, Ева Морган будет спать с теми, на кого ляжет ее глаз, а не с теми, на кого укажет фамильный перстень отца.        На следующее утро Вик виновато бормотал что-то о том, что он слышал ночной разговор, что не следовало ей так поступать и что родители хотят как лучше.        — Мне не нужно твоей жалости, братец, — выплюнула Ева. — Ты старший сын, золотой мальчик Морганов, ты — мужчина. Тебе позволено если не все, то многое. А я использую любые подручные средства, чтобы быть собой. Чтобы решать самостоятельно.        Ева уважала брата, она любила его. Однако ему никогда не понять, что такое быть проблемной дочерью, которую все хотели держать под контролем.        Наверное, в тот период жизни Ева и охладела ко всему. Она перестала тратить свое время и свои силы на бездумные переживания, сосредоточившись только на цели.        Не могла же Ева каждый раз терять рассудок, когда отец отчитывал ее? Вместо этого она кивала, пропускала слова мимо ушей и возвращалась к книгам.        Не могла же Ева полагаться только на родителей в качестве источника сведений? Поэтому она бродила по харчевням и строила глазки, вытягивая информацию.        Не могла же Ева каждый раз впадать в панику и звать на помощь, когда в темных узких переулках к ней приставали мужчины в два или три раза крупнее и сильнее нее самой, собственнически хватали ее за бедра, за запястья и зажимали у стены? Вместо этого она тренировалась усерднее, сражалась с Виком яростнее и считала, сколько раз она смогла уложить непоколебимого старшего брата на лопатки.        Еву Морган называли ледяной, бездушной, хладнокровной. И она гордилась этим.        Но Эмма стала для нее исключением. Эмма Марлоу стала ей младшей сестрой. Ева никогда раньше не чувствовала ответственности за кого-то, необходимости защитить или быть рядом. Она всегда думала только о себе. Среди Морганов Ева была младшей, той, за которой нужен был глаз да глаз. Это и натянутые отношения с родителями сыграли значительную роль в независимости Евы, ее отстраненности и даже эгоистичности.        Но, когда Эмма оказалась в семье Морганов, все изменилось. Эмеральд была маленькой напуганной девочкой, чужой и одинокой — и она сразу приткнулась к Еве, словно боязливый котенок. Она смотрела на Еву большими круглыми глазами с восхищением и любопытством — и юная Морган подпустила ее к себе ближе.        К Еве и ее поступкам, казалось, впервые кто-то отнесся не с осуждением или снисходительностью, от которой тошнило, а с искренним восторгом. Она замечала, как Эмма наблюдала за ней, удивлялась, пыталась подражать, и начинала чувствовать теплоту к рыжей девчушке. Позже Ева принялась втягивать ее в свои авантюры, давать советы и подстрекать на разные не свойственные благородным юным леди занятия.        Между ними не протянулась полноценная связь «наставница — ученица», но Ева начала замечать за собой непривычное ей чувство ответственности за другого человека. Честно говоря, ей не хотелось быть в ответе за кого-то — Ева Морган была одиночкой до мозга костей — но ничего уже не могла с этим поделать.        И прямо сейчас, глядя на приближающихся к ней с пляжа Эмму и Марка, Ева чувствовала растерянность. Отвратительное чувство, которое она ненавидела до глубины души. Холодный контроль ситуации — ее сильная сторона. Здесь же она не могла ничего контролировать, она и не должна была. Но это противное, залегшее на дне ее души ощущение, внушавшее Еве, будто она должна оберегать Эмму от тех ситуаций, с которыми сталкивалась сама, надоедливым червяком прогрызало что-то внутри.        Не сказать, что Ева не доверяла Марку Торнтону, однако он был совсем не тем человеком, которого она могла представить рядом с чуткой и нежной Эммой. Марк мог быть неплохим другом, сильным союзником, отличным любовником — но Эмма смотрела на него совсем иначе. Ева не слепа и уж точно не глупа.        Одна часть Евы Морган кричала ей: это абсолютно не твое дело. Оставь. Закрой глаза, как делала всегда. Все равно они сейчас разъедутся в разные уголки Англии.        Но была и другая часть. Эта опасливо шептала на задворках сознания: Марк может разбить Эмме сердце. Марк может просто не придать этому значения. Ты ведь знаешь, как оно бывает, Ева. Ты ведь сама так поступала.        — Ева, — Торнтон — кулаки сжаты в карманах, волосы встрепаны — кивнул ей. — Мы тут закончили? Можем возвращаться?        Сама невинность.        — Закончили, — Ева потушила сигарету о забор.        — Тогда я пойду поищу кэб. Кажется, наш возничий еще остался где-то чуть дальше по дороге.        Он нарочно ленивым шагом двинулся по песчаной тропе, и Ева хмыкнула. Будто бы она не видела его опущенный взгляд и желание скрыться как можно быстрее.        Ева наспех оглядела Эмму: щеки раскраснелись, глаза блестели, взгляд упорно избегал контакта с ней. Губы — алые, но не от помады. Та уже давно истерлась.        Вздохнув, Ева протянула подруге руку с зажатым между пальцев изумрудным кулоном. Эмма с секунду недоуменно глядела на свисающую цепочку, прежде чем забрать ее.        — Подумала, что ты захочешь его сохранить, — пояснила Ева. — И колдунья сказала, что в нем еще хранится энергия, позволяющая обнаружить вампиров. Полезная штучка.        — Да, спасибо.        Эмма быстро застегнула цепочку на шее. Кулон блеснул меж ее ключиц, на своем должном месте.        — Непривычно не ощущать его на себе, — призналась Эмма. — А ты… О чем разговаривала с Сарой?        Обсуждать поцелуй с Марком, невольной свидетельницей которого стала Ева, Эмеральд явно не желала.        — Спросила ее, может ли она сотворить еще подобные обереги.        — Что? — Эмма вскинула на нее недоуменный взгляд. — Так просто? Это возможно?        — Это вовсе не просто, — подметила Ева. — Но возможно. Сначала она только мотала головой и несла всякую чепуху, мол, нужно много энергии, большая сила и всякое подобное. Однако я умею убеждать. Ей понадобится время. И еще она запросила высокую цену за один такой оберег. Понятия не имею, зачем какой-то безумной колдунье на отшибе столько золота, — Ева фыркнула. — Сейчас у меня с собой столько нет.        — Ты хочешь подобный кулон для себя?        — Поначалу — да, только себе. Сара объяснила, что суть твоего дара не имела значения. Кулон она создала по заказу твоих родителей, чтобы у тебя было хоть что-то, способное помочь при встрече с вампирами, так как ты бы осталась без особых сил орионов. Когда родители надели на тебя оберег, камень стал медленно впитывать твою силу в себя. Но сам дар не имеет прямой связи со способностью кулона чувствовать вампиров. Поэтому я сделала вывод, что можно создать еще подобные амулеты, ведь это станет чрезвычайно полезным инструментом для охотников на вампиров. Только представь, как сильно это упростит задачу в поисках кровососов среди людей!        — Полагаю, что это так, — согласилась Эмма. — И ты расскажешь об этом в Совете?        — Конечно, нет, — хитро ухмыльнулась Ева. — Такие игрушки нужно вводить постепенно. Вдобавок, если я расскажу советникам, они выйдут на Сару и создадут ей проблем — сделка может легко сорваться, если они отпугнут ее. Лучше это станет моим личным секретом, которым я, очень медленно и выборочно, поделюсь со своими приближенными.        — Набираешь тузы в рукав, — улыбнулась Эмма.        — Не без этого.        В воздухе повисла затянувшаяся тишина. Взгляд Эммы потускнел, плечи опустились.        — Как ты себя чувствуешь? — поинтересовалась серьезным тоном Ева.        — Очень устала, — выдохнула Эмма. — Голова уже не болит, если ты об этом.        — Я имела в виду не физическое состояние. На тебя сегодня многое свалилось.        Ева пока еще не смогла свыкнуться с мыслью, каким даром обладала ее подруга, ее младшая сестра. Она вспоминала Марка в действии, со стеклянными глазами и хладнокровным спокойствием наблюдающим за съежившимися на полу людьми, — и невольно вздрагивала. Представить себе Эмму в таком же амплуа казалось невозможным. Неужели Ева действительно будет испытывать похожие эмоции, смотря на Эм?        — Что ж, я совсем не такого ожидала, — призналась Эмма. — И я пока не могу уложить это у себя в голове. Марк, — она запнулась лишь на мгновение, но это не укрылось от внимания Евы, — говорит, что лучше никому об этом не рассказывать. Что такая сила пугает орионов. И еще показал, как ей пользоваться.        — Показал? — скептично выгнула бровь Ева. — Так вы этим занимались там, на пляже? Это он тебя так тренировал?        Лицо Эммы вспыхнуло, и Ева не сдержала усмешки.        — Все было совсем не так, — начала тараторить Эмма, переводя взгляд куда угодно, но не на Еву. — Он и вправду объяснил мне, как проникать людям в голову. Как искать воспоминания, мысли. Как я могла бы развивать свой дар. Он даже настоял на том, чтобы я попробовала сделать это на нем.        — Сделать что? — нахмурилась Ева.        — Проникнуть в его разум, просмотреть воспоминание.        Ева что-то промычала и кивнула. Эм проникает в чужой разум, считывает воспоминания. С ума сойти.        — Потом… — Эмма прикусила губу, щеки залились румянцем сильнее, — то, что ты видела…        — Не надо оправдываться передо мной, Эм, — остановила Ева жестом руки. — Знаешь, вообще ни перед кем не нужно оправдываться в этой жизни. Я не буду тебя осуждать.        Эмма подняла на нее загнанный, как у олененка, взгляд. Ева знала, что не нужно было ей ничего объяснять, ведь она уже однажды предупредила ее, этого достаточно. И вдобавок, несмотря на неприятное зудящее чувство, Ева стала свидетелем еще одной сцены, более показательной. В доме Сары, когда Марк успокаивал Эмму. Он держал ее так бережно, с таким трогательным вниманием и заботой бормотал ей что-то невнятное, что Ева на миг опешила. Она поверить не могла, что это был тот Марк, которого она знала.        Эмма нашла к нему подход, каким-то образом она дернула за некие ниточки в глубине Марка — и вот он уже опускается на колени перед ней, вытирает платком ее лицо, шепчет о том, что все будет в порядке. С Евой он никогда бы себя так не повел, это было очевидно. Она совсем не ревновала, просто… собственным глазам поверить не могла.        — Дамы, прошу в карету!        Поминая дьявола. Ева взглянула на Марка, который вдалеке стоял рядом с экипажем и жестом приглашал внутрь.        — Просто скажи, Эм, — заговорила Ева, неспешно двинувшись в его сторону. — Есть что-то, за что мне стоит переломать ему пару костей?        Шагая рядом с ней, Эмма посмотрела на фигуру Торнтона вдалеке. Он встретился с ней глазами. Встрепанный, вымотанный до ссутуленных плеч, до хриплого голоса и покрасневших глаз. Но что-то в его взгляде на нее было такое, что заставило Эмму приподнять уголки губ.        — Нет, Ева. Кажется, все в порядке.

***

       Она дернулась на постели, глухо вскрикнув. Сердце колотилось, руки дрожали. Схватившись за кулон, Эмма судорожно осмотрелась: гостиничная комната пустовала, увязнув в уютной тишине. Солнечные блики, прорезавшиеся сквозь тонкие шторы и кружевные занавески, ажурным узором легли на стенах. Никого. Ни вампиров, хватающихся за нее когтями, ни хищно скалящегося Освальда, ни стонов умирающего конюшего.        Рвано вдыхая душный воздух, Эмма смахнула с уголков глаз слезы и села на кровати, обхватив колени и пытаясь успокоиться. Вероятно, кошмары теперь начнут ее душить во сне гораздо чаще. Вдох-выдох. Липкие пальцы сжимали одеяло. Вдох-выдох. Дрожь постепенно стихала.        Эмма попыталась понять, который был час. Кажется, когда она ступила на порог своей комнаты, Абердин уже оживился и начинал новый день. Жители сновали под окнами, торопились по своим рабочим делам. Сколько она проспала? Судя по ощущениям, слишком мало. Несколько раз она вскакивала на постели от дурных снов, подолгу смотрела в потолок, и теперь веки наливались свинцом, в глазах пощипывало от усталости. Она чувствовала себя разбитой и утомленной, но заснуть снова уже не смогла бы.        Взглянула на часы — время перемахнуло далеко за полдень. Пролежав в постели еще некоторое время в вязком, гнетущем ощущении, Эмеральд встала с кровати и, надев первое попавшееся платье, вышла из комнаты.        Коридор встретил девушку приятной прохладой и пустотой. По левую сторону — лестница на первый этаж, по правую — общий балкон за стеклянными дверьми. Эмма прямиком отправилась на воздух, ей просто необходим был уличный холод. Белые двери выпустили ее на просторный балкон с видом на шумные улицы города.        Схватившись ладонями за ограждение, Эмма запрокинула голову и глубоко вдохнула. В нос забился запах Абердина — смесь рыночных овощей, свежеиспеченного хлеба, лошадиного навоза, рыбы и моря. Холодный ветер ударил по щекам, смахивая липкие остатки сна. Это пройдет. Она привыкнет, она приспособится ко всему.        — Плохо спалось?        Эмма на миг замерла от неожиданности, чуть сильнее вцепившись пальцами в белый мрамор. Она обернулась, чтобы увидеть сзади у стены Марка, восседающего на кованой скамье. Ноги вытянуты и скрещены, руки в карманах брюк. Он переоделся после их ночных приключений, но все равно выглядел помятым, даже изможденным.        — Прости, не заметила тебя, — виновато потупила взгляд Эмма. — Кошмары снятся.        Марк медленно кивнул с пониманием и горько усмехнулся.        — Добро пожаловать в мой мир.        — Ты спал вообще? — нахмурилась Эмма. — Выглядишь плохо.        — Ты себя-то видела в зеркале? — издевательски парировал Марк, но под раздраженным взглядом девушки ответил: — Немного. Наверное. Впадал в полудрему. Сном назвать это не могу.        — И как ты еще держишься? — покачала головой она.        — Я невероятно живучий. Совет ценит во мне это качество. И ненавидит тоже.        На его губах появилась неизменная ухмылка, но Эмма видела гораздо больше, чем он хотел показать. Она замечала его покрасневшие глаза — такие же, как у нее сейчас, наверное. И темные тени под ними. И тяжелую усталость в его движениях. Может, Марку тоже не давали покоя сны этой ночью. Вернее, этим днем.        — Наверное, ты хотел побыть один, — пробормотала Эмма. — Я лучше…        — Хотел, — оборвал ее Марк, приковывая взглядом к месту. — Но ты можешь остаться.        Звучало как разрешение. Но в глазах виделась просьба. Останься. Отчаянная, полузадушенная, болезненная.        И Эмма осталась. Присела рядом с Марком на скамью, достаточно близко, чтобы локти касались, чтобы протянуть тонкую нить теплой близости между ними. Эта близость была им обоим нужна.        Они молчали. Смотрели вдаль, на черепичные крыши домов, на оживленные улочки, на мелькавшее вдалеке море. Момент умиротворяющей тишины и спокойствия после всего произошедшего. Редкостный момент, когда Эмма и Марк так легко касались друг друга, просто находились рядом и не пытались разрешить какую-то загадку — будь то их дар, Освальд или происходящее между ними.        Происходящее. Эмма до сих пор не понимала, как это называть. Они не были просто друзьями — в этом предложении она, кажется, провалилась.        — Я подумала, что мы могли бы быть друзьями.        Вспомнив игру в карты в подземельях Эдинбургского Совета и свои слова, Эмма не сдержала улыбки. Тогда она не рассчитывала, что все обернется так.        И они не были любовниками. Всего два поцелуя — и несколько десятков фунтов недомолвок, скрытой и не очень заботы, откровенных разговоров и слишком наполненных смыслами долгих взглядов. Любовники — о другом.        Если же двое любят друг друга, они… женятся, создают семью, общий быт. Это явно не про Эмму и Марка. Представить Марка Торнтона, становящегося на колено с семейным кольцом в ладони? Просящего ее руки у Фреда Моргана? Увольте! Этого мир никогда не увидит.        — Почему смеешься? — непонимающе спросил Марк.        — Разные небылицы в голову лезут, — еще шире улыбнулась Эмма.        Несколько мгновений он странно разглядывал ее, пытаясь разгадать, но все же, подозрительно сощурившись, вздохнул:        — Ладно, храни свои секреты.        В любом случае Эмма даже не допускала мысли, что она любила Марка. Это ведь настолько сильное слово — любовь. Ей и в мыслях произнести его было тяжело.        Эмме нравился Марк. Она считала его красивым, настолько, что непроизвольно думала о том, как прекрасно — очертить кончиками пальцев его острые черты, дотронуться до губ, зарыться в волосы, огладить плечи. Она доверяла ему и знала, что с Марком будет чувствовать себя в безопасности. Эмма видела его разбитую душу, она желала помочь ему всем сердцем, хотя бы немного облегчить его ношу. И если бы Марк попросил, она бы сделала все, что в ее силах.        И Эмма задыхалась от чувств, ощущала, как ее кости плавятся от жара, когда вспоминала эти два несчастных поцелуя. Одна ночь — и она уже никогда не будет смотреть на Марка Торнтона, как раньше.        — Ты больше чем привлекаешь меня, Эм.        Но было еще одно чувство. Непередаваемая, неотступная, невыносимая грусть. Оттого, что скоро все закончится, руки покрывались холодными мурашками.        — Я купил билеты, пока вы с Евой спали.        Его голос разорвал тишину ледяным клинком. Если бы Эмма не знала, каковы ощущения при проникновении телепата в твой мозг, она бы решила, что Марк снова влез к ней в голову. Подумала бы, что ему, черт подери, нравится делать ей больно.        — Есть путь в объезд Эдинбурга, через Глазго, — продолжал Марк спокойным тоном. — Будет лучше, если мы не столкнемся в пути с Маккензи. А оттуда поезд идет прямиком до Лондона. Вы с Евой сойдете в Престоне.        «А ты поедешь дальше» — мысленно закончила Эмма.        Словно ничего и не было. Ланкастер, Эдинбург, Абердин — лишь очередные временные остановки на твоем пути, Марк Торнтон. В твоей извечной одинокой дороге. И Эмма, Ева, Люк — приходящие и уходящие попутчики. Так?        — Получается, так, — кивнула Эмма.        Слова вырвались бесцветным, пустым выдохом.        — Прежде чем мы попрощаемся, — начал он снова, и Эмма сжалась от последнего слова, — я бы хотел тебе еще кое-что сказать. Я показал тебе, как использовать дар, немного объяснил, но будет гораздо лучше, если ты откажешься от него вовсе.        Эмма прикрыла глаза. Да, она помнила, что сама спросила Марка, когда он рассказал ей о своих проблемах, почему бы просто не пользоваться своей силой. И она бы, наверное, могла прибегнуть к такому решению. Однако теперь существовало одно «но».        — … не обязательно вступать в Совет, защищать мир от вампиров, — продолжал Марк, не заметив ее задумчивости. — Ты можешь жить обычной жизнью. Жизнью обыкновенной леди. Морганы поймут тебя и отговаривать не станут. Выйдешь замуж за Мартена, переедешь с ним в… откуда он там приехал? — неопределенно махнул он рукой. — Да, это… хороший вариант. Никто не прознает о твоих силах. Ты будешь в безопасности с ним.        Не выдержав, Эмма вскочила, повернулась лицом к Марку, взглянула со злостью сверху-вниз.        — Каждый раз, — холодно отчеканила Эмма. — Каждый раз, когда беседа заходит о моем будущем, что ты, что Ева заговариваете о Люке. Я могу понять, почему она думала, что я заинтересована в нем. Но ты… — лицо ее болезненно исказилось. — Зачем ты это говоришь? После того, что было между нами. Люк… хороший человек, он мой друг. Но то, что было между мной и ним, не идет ни в какое сравнение с тем, что я испытала с тобой.        Марк собирался было что-то возразить и подался вперед, но Эмма остановила его жестом руки.        — Подожди. Я знаю. Знаю, что ты хочешь сказать. То, что между нами было, ни к чему не приведет. Я понимаю это. И я не собираюсь удерживать тебя, — Эмма вздохнула. — Как я могу? Но пойми и ты меня, Марк. Каждый раз, когда ты бросаешь в меня имя Люка в таком контексте, словно подыскивая удобную замену, по-другому и не скажешь… Мне больно от этого. Понимаешь? Я не могу так легко отбросить то, что случилось, и ухватиться за другого человека. Словно мы говорим о какой-то вещице. Я смирюсь с этим, я попытаюсь забыть. Но мне нужно время.        Глубоко вдохнув после долгого монолога, Эмма взглянула на Марка. Он смотрел на нее так задумчиво, серьезно, изучающе, что ей захотелось спрятаться. Она сказала что-то не то?        — Твоя речь… звучит гораздо взрослее и осознаннее, чем слова любой девушки твоего возраста, — наконец выдавил Торнтон.        Он потер пальцы, взлохматил волосы, прежде чем продолжить:        — Отчасти ты права. Малая доля меня просто подсовывает тебе удобный вариант. Но, Эмма, — он взглянул на нее из-под ресниц, — я говорю так уверенно о тебе и Мартене потому, что убежден: по большей мере ваше совместное будущее уже предопределено.        Напрягшись, Эмма скрестила руки на груди.        — Что ты имеешь в виду? — непонимающе спросила она.        Вздохнув, Марк сложил локти на коленях. Неужели он должен стать вестником плохих новостей? Пусть он ошибается.        — Как мне кажется, — осторожно заговорил Марк, — твой брак с Люком Мартеном — уже решенное дело. Его отец — близкий друг Фреда Моргана, ведь так? И Люк провел в вашем доме много времени, он приезжал из года в год. Подающий надежды орион, с хорошим наследством, из почетного рода, друг семьи. Морганы души в нем не чают и часто отпускают тебя вместе с ним. Они доверяют ему.        Кажется, внутри Эмма вся похолодела. Окаменела. Она закрыла глаза и упрямо закачала головой. Он ведь не говорил сейчас, что Морганы спланировали брак Эммы и Люка? Они ведь не могли сделать это за ее спиной? Это похоже на сонный бред.        — Они бы сказали мне, — тихо возразила она. — Они не могли просто… Откуда ты так много знаешь?        — Ева разболтала, — признался Марк.        — Она знала обо всем?!        — Нет, — замотал головой он. — Не думаю. Ева бы разнесла все к Дьяволу, если бы услышала, что тебя хотят выдать замуж насильно. Ты же знаешь ее. Она рассказывала про Мартена, и я сам сделал выводы, — он замолчал на время, позволяя Эмме осознать сказанное. — Это лишь мои предположения, но, по-моему, все очевидно. Вдобавок, этот союз навязан лишь отчасти. Мартен питает к тебе чувства, и тебя он тоже привлекал.        На последних словах голос Марка похолодел, и Эмма вновь взглянула на него. Неужели она была так слепа? Она пробежалась в голове по воспоминаниям с Люком. В детстве они никогда не были особо близки, но в последнее время он действительно начал одаривать ее вниманием.        Беседа с Люком в Престоне за обедом.        — Надеюсь, мне представится шанс познакомиться с вашей семьей.        — Я в этом уверен. Эльри будет несказанно рада женскому обществу, она постоянно жалуется, что мальчишки ее утомили.        Странные слова Ирен перед отъездом из Ланкастера.        — Этот Марк не вселяет ни капли доверия. Я лишь надеюсь, что Ева не даст ему спуску. А Люк…        — Он защитит нас.        — Он защитит тебя, это уж точно.        И даже их встреча на кладбище, когда Люк только приехал. Неужто уже тогда это не было случайностью?        — И конечно же, миссис Морган устроила переполох. Виктор уже было собирался седлать коня и отправиться на ваши поиски, но я предложил свою помощь. Я ведь только с дороги, еще не успел даже переодеться, да и ноги размять мне не помешало бы.        Что, если все это не было случайностями? Что, если с самого начала Люк знал обо всем и свой интерес проявил к ней лишь из-за предстоящего брака? Если верить рассказам о его отце, Люка вполне могли тоже поставить перед фактом и отнестись к этому, как к очередной миссии. Как к пунктику, который он должен выполнить в своей жизни, чтобы быть примерным орионом.        Эмме не хотелось верить в это, но все больше и больше подходящих сцен скакали перед глазами, подчеркивая верность данного предположения. Наверное, такие яркие вспышки гнева Люка на Марка тоже объяснялись этим.        — И даже предполагая наш с Люком возможный брак, — медленно заговорила Эмма, — ты все равно решил поцеловать меня?        Марк на миг задумался, затем глухо рассмеялся и только потом подал голос:        — Это твоя первая реакция? — но Эмма не нашлась, что ответить, и он продолжил: — Что ж, в свое оправдание скажу, что ты посылала мне весьма недвусмысленные знаки внимания. И все сказанное остается лишь моими неподтвержденными домыслами, поэтому у Мартена нет никаких оснований претендовать на тебя, пока его намерения не озвучены вслух, — на мгновение Марк замер, хитро взглянул на Эмму и низким голосом добавил: — Хм, хотел бы я видеть его лицо, если бы он узнал о том, как я целовал тебя.        Ухмылка расползлась по его лицу, и Эмма почувствовала, как щеки снова начали гореть под этим оценивающим взглядом.        — И что же? — словно ненароком спросила она. — Дал бы ему понять, что теперь ты претендуешь на меня?        Торнтон сощурил глаза, и Эмма едва удержала уголки губ в ровном положении, не позволив приподняться.        — Нет, я бы сказал ему, что нужно было действовать быстрее, — выдержал тон Марк. — И он должен быть рад, что я не зашел дальше.        Не зашел дальше. Эмма зарделась, опустив глаза. Марк самодовольно усмехнулся.        — Ты невыносим.        Торнтон подумал, что раскрасневшаяся, взъерошенная после сна Эмма — одна из самых забавляющих и притягательных картин, которые ему доводилось видеть. Ее пряди пружинками спадали на лицо и на плечи, ловили в себя блики света. Лучше была, наверное, только Эмма в золотистых лучах рассвета, отражающихся от морских волн.        Они вернулись в коридор гостиницы и встретились там с Евой, которая выглядела из них троих самой отдохнувшей. Все успели произнести лишь по паре фраз, когда услышали, как кто-то неверными, медленными шагами поднимался по лестнице на их этаж. Никто бы и не обратил внимания — мало ли, случайный постоялец идет — если бы не странное, хромающее шарканье и тяжелое дыхание.        Эмма заметила, как изменились взгляды Марка и Евы. Они всматривались ей за спину со смесью удивления и непонимания. В глазах Евы промелькнула вспышка гнева — полускрытая, едва уловимая, но все же она заставила Эмму напрячься. Сзади прошелестело еще несколько неуверенных шагов. Эмеральд обернулась.        И на миг застыла, чувствуя, как ноги приросли к полу. В мгновение внутренности замерзли, кровь застыла в жилах, мышцы — в камень, зубы сжаты до скрипа. Всего миг.        Но вот Эмма уже сорвалась с места, ведомая чистым гневом, подпитываемым жаркими языками ненависти. Она готова была разорвать его высокую, чуть сгорбленную фигуру на части. Она хотела ударить по его бледному молчаливому лицу, чтобы он заговорил наконец. Как посмел он молчать все это время? Каким невероятным образом имел совесть смотреть ей в глаза и утаивать?        Как мог он прямо сейчас смотреть на нее своим лисьим взглядом?        — Почему? — вырвалось у нее. — Почему вы это сделали?!        Кримзон пошатнулся, но Эмма даже не обратила на это внимания. Она не видела ничего вокруг, она не слышала голосов Евы и Марка.        — Вы их убили! Зачем? Вы были другом моего отца. Почему?!        Она кричала и не могла остановиться. Что-то внутри нее взорвалось, выплескивая всю горечь и обиду. Эмма захлебывалась в собственных вопросах, в разъедающей, словно кислота, злости, в опустошающем недоверии. Она шагнула к нему ближе, буквально окатив его волной своих эмоций. В темных глазах Кримзона мелькнуло странное выражение, однако для Эммы это не имело сейчас никакого значения.        Она спрашивала, она требовала объяснить ей. Но он молчал. Какого дьявола он молчал?! Жгучая ярость струилась по венам, в ушах шумело, руки сжимались в кулаки. Эмма всматривалась в глаза Кримзона и так сильно желала, чтобы он прочувствовал ее боль. Чтобы он задыхался так же, как она. Чтобы захлебывался, утопал в море разочарования вместе с ней. В глазах мутнело, но ей было так все равно.        Кто-то дернул ее за руку со всей силы, резко разворачивая. Пелена перед глазами развеялась, голоса прорывались сквозь пузырь.        — Эм!        Пальцы на ее запястье сомкнулись крепче. Сбоку послышался грохот, словно что-то упало. Или кто-то. Она попыталась обернуться на звук, но ее схватили за подбородок и решительно вернули в обратное положение.        — Смотри на меня. На меня!        Эмма попробовала сфокусироваться. В висках стучало, и ей хотелось просто закрыть глаза, но нужно было заставить себя смотреть. Перед ее взглядом предстало лицо Марка. Снова.        — Слышишь меня? Дыши глубоко.        Вдох-выдох. Ощущение было такое, словно она потеряла на пару секунд сознание. В голове стоял туман, сердцебиение понемногу замедлялось. Эмму по-прежнему трясло.        — Что случилось? — слабым голосом спросила она.        — Ты… — Марк вздохнул. — Ты не сдержала эмоции. Случайно ворвалась к нему в голову.        — Что? Как? — она активно замотала головой, пытаясь отринуть произошедшее, словно дурной сон. — Я не собиралась. Я просто…        — Знаю, знаю. Со мной такое часто было.        Со стороны Кримзона послышались глухие стоны и какое-то шуршание. Эмма снова было дернула головой в его сторону, но Марк не позволил ей.        — Не надо. С ним Ева. Тебе нужно успокоиться, Эм, — слова тихие, но беспрекословные. — Просто дыши и смотри на меня, хорошо? Ты вся дрожишь.        — Если я сорвусь на тебе? — неуверенно спросила Эмма. — Так же, как на нем.        — Ничего страшного. Я знаю, что делать. Я помогу тебе.        Снова как тогда, на побережье. Он выводил узоры у нее на локте, смотрел внимательно, изучающе прямо на нее, а она… Она боялась. Ужасно боялась поднять на него глаза, взглянуть в глубину его зрачков. Боялась своей же силы и своих же неудержимых эмоций. Ходячее нестабильное недоразумение, вот она кто.        — Эм, прошу тебя. Не нужно опасаться за меня. Ты не причинишь мне вреда.        Она глубоко вдохнула. Это не так сложно. Всего лишь направить взгляд чуть выше, дышать ровно и медленно. Спокойная морская гладь в радужках, та, в которую она так часто смотрела. Привычная, умиротворяющая. Дрожь понемногу отпускала.        — Вот так, умница. Все хорошо.        — Марк, он ранен, — голос Евы нарушил тишину. — Истекает кровью. Нужно перенести его скорее в комнату, пока другие постояльцы не увидели нас.        Торнтон поджал губы. Было видно, что ему не хотелось оставлять Эмму в таком шатком состоянии. Выдохнув, он произнес:        — Все в порядке. Подожди тут, хорошо? Ева будет с тобой.        Неуверенно кивнув, Эмма выпустила его рубашку, за которую непроизвольно схватилась. Марк ушел, рядом оказалась Ева. Она не трогала Эмму, ничего не говорила, лишь наблюдала со странным выражением чуть поодаль. Давая пространство или опасаясь? Марк приподнял Кримзона с пола и помог ему пройти в комнату Евы, усаживая в кресло.        В конце концов, Эмеральд обернулась и окинула мужчину взглядом. Он зажимал одной рукой живот, другой придерживался за ногу. Грудь тяжело вздымалась и опускалась, лицо побледнело. Откуда у него эти раны? Где он был все это время?        Но, несмотря на ужасный вид и травмы, несмотря на то, что взгляд Кримзона казался пустым и не до конца осознанным после ментального давления со стороны Эммы, она знала: Кримзон поплатится. Она заставит его поплатиться.