Только целовать, руками не трогать

      Ночь была темная и теплая. Пахло лапшой быстрого приготовления, которую заварили студенты, залезшие на предыдущей станции. Вокруг них суетилась проводница, но в остальном наконец было тихо.       Яра прижимала к груди рюкзак, набитый грязным бельем, печеньем и проводами. Здесь же, рядом с ней, лежала сумка с ноутбуком (на ней Яра, по совету мамы, прошлой ночью спала). Она поерзала на месте, случайно напоролась на чье-то оголенное тело и неловко отвела взгляд. Взглянув на время, прикинула, что мама, которая считала опоздания дурным тоном, наверняка уже ждала ее на вокзале. Потом вспомнила, что ожидание такси стоит денег, и передумала.       На минутку Яра закрыла глаза и отключилась. Все это ее страшно утомило. Она хотела уже наконец попрощаться с этой неудобной боковушкой в этом неудобном вагоне, спуститься на платформу и упасть в объятия свежего воздуха. Ей недоставало простого ощущения приватности и – нервно дрогнул уголок губ – безопасности.       Да, место ей досталось, прямо скажем, самое неудачное. Всю первую ночь она проспала как на иголках из-за постоянно хлопающей дверцы сартира и белого шума человеческой жизни, а последующий день – проклевала носом. Сегодня ложиться смысла не было и вовсе. Так или иначе, Яра не жаловалась – она сама настояла на конкретно этой койке конкретно в этом поезде. Несмотря на прикрепленный на холодильник билет (купе, нижняя полка, вагон нового образца), Яра знала, что не могла оставаться у отца еще неделю. Ее с ума сводил этот город (огромный мерцающий муравейник), эти люди (наркоманы на игле успеха), эта квартира (консьерж на первом этаже и душевая кабина вместо ванны). В конце концов, ей было просто скучно быть запертой в четырех стенах с одними и теми же людьми, которые не Шурик, Коля, Яша или даже Толя.       Стоя в очереди на выход, которая растянулась ну просто до неприличного, Яра кроссовкой почесала другую ногу. Она вглядывалась в ночь, жалея, что просидела слишком долго и не успела поправить одежду или прическу. Над ухом жужжала мысль, что вместо нее это придется сделать маме.       С рюкзаком за плечами, сумкой с ноутбоком в одной руке и чемоданом со сбитыми углами в другой Яра слезла с поезда. Скучающим взглядом ее проводил мужчина в растянутой майке, из-за плеча которого выглядывал молодой парень.       Сперва Яра растерялась – она не знала, где мама будет ее ждать. Она сдула со лба челку (надо было ее все-таки заколоть) и вывернулась так, чтобы достать телефон из рюкзака. Отправляя маме смс, подумала, что надо не забыть перевести время обратно на час назад. Опираясь на чемодан, Яра обозревала платформу: люди садились на поезд, кто-то с чемоданами и семьями, кто-то – со спортивными сумками наперевес; на соседнем пути стоял одинокий вагон и там же, метрах в десяти от Яры, бегала целая стая собак. Она едва успела сделать смазанное фото, когда мама ответила на ее смс.       Яра засеменила к выходу, чувствуя, как ее начинает пробивать озноб, даже несмотря на приятный воздух и теплый ветер. Мама стояла на улице, и, хоть она пока ее не видела, Яре сначала показалось, что смотрит она точно на нее – лицо у нее было очень строгое. Яра поправила волосы и прочистила горло, готовая сказать что-то впервые за целую вечность, проведенную в том душном плацкарт-вагоне. Но все было напрасно. Первым, что она услышала от мамы, было:       – Что это ты с собой сделала?       Яра любила маму, но иногда мама как будто не любила ее в ответ.       Рука каким-то молниеносным импульсом коснулась волос, и из-за этого сумка, в которой Яра несла шестьдесят тысяч рублей в рассрочку на полгода, соскользнула с плеча.       – Давай еще урони его, у нас же мало непогашенных кредитов.       Кредиты у них были только на квартиру и холодильник. Яра попыталась улыбнуться.       – Ну? Что это у тебя? – и она обвела Яру широким жестом.       – Постриглась. Я хотела только кончики, но папа сказал, что мне пошло бы каре. Вот и...       В тусклом свете фонаря Яра видела, как поджимаются у мамы губы. Их разделяло три шага, но они едва видели друг друга. Иногда Яре казалось, что они обе смотрели через какое-то стеклышко; только в одном случае оно украшало, а в другом – уродовало.       Мама продолжала оглядывать ее, придирчиво хмуря брови, еще какое-то время. Затем сказала:       – Садись в машину. И постарайся багаж вместить в салон.       Яра сделала так, как велели.       Радио в машине не играло, и водитель тоже не спешил травить какие-то истории. Ярина мама была внутри такая же, какая на вид: строгая, прямая и лишенная всяческих скруглений, – поэтому Яра не удивилась. Она придерживала чемодан левой рукой, чтобы он не касался ее ног, и старалась не смотреть в зеркало заднего вида, боясь напороться на мамин шипастый взгляд.       В тишине было хорошо слышно поворотник – Яра любила этот звук. Подскочив на очередном дорожном ухабе, мама спросила:       – Как отдохнула?       Любой другой человек не заметил бы в этом вопросе упрека. Яра же знала, сколько часов в неделю мама работала и что отпуск она в последний раз брала еще до развода. Но именно потому, что она это знала, Яра предпочитала упрек игнорировать.       – Как обычно. У папы было много работы, но зато он завел собаку. Было здорово ее выгуливать. А по выходным мы ездили к его друзьям за город. Еще у них там огромные дороги, шире наших в два раза. Раньше я не очень замечала, но теперь, когда у папы появилась машина, стало очевидно. Он звал к себе зимой, но я отказалась.       Яра вырывала из воспоминаний короткие отрывки и с не меньшим усердием расковыривала ранки на пальцах, которые только успели зажить.       – Как Кира?       – Не Кира, а Рита, мам, – Яра подумала, что Шурик бы сейчас пошутил про Эла, и улыбнулась. По правде говоря, она не была уверена, коверкала ли мама имя новой жены отца нарочно. И уж тем более Яра не могла осуждать ее – в любом случае. – У нее тоже все нормально. Вроде, учится играть на укулеле. Или на гитаре. Или и на том, и на том. По крайней мере, на чем-то струнном. Ну, и дрессирует собаку. Уже пару команд с ней выучила.       Если говоря о папе, Яра словно пыталась не подорваться на мине, то с его женой она думала только о том, как бы подорваться с наименьшим ущербом. Например, можно было бы сказать, что у Риты шкаф полнится одеждой для беременных, но Яра точно знала, что это служило обратной цели.       И все-таки она продолжала:       – Я ей рассказала, что у меня проблемы с математикой, и она предложила подтянуть меня. Знаю, что это дорого, но она пообещала, что плата будет символическая, – не отрываясь от красного-красного месива, в которое превратился ее мизинец, Яра добавила: – Что думаешь?       Мама со свистом выпустила воздух; Яра знала, что за ней наблюдают, так что она оторвалась от собственных пальцев и встретила мамин прищур в зеркале.       – Посмотрим.       Яра знала, что это значит нет.       Дома было чисто и пусто. В ноздри первым делом бросился запах кофе и корвалола, но это потому, что Яры долго не было дома. Обычно, по словам гостей, у них пахло свечным воском, медикаментами и – по выходным – кондиционером для белья. Яра любила размышлять о том, что у каждого жилища есть свой особенный запах. Например, у Шуры могло пахнуть вейпом (только если родителей нет дома), топленым шоколадом (только если Шуры нет дома) и вареным луком (только если Нади нет дома). Чаще всего пахло так, что Яра приходила домой и начинала гуглить, как создать свечу с запахом, который не поддается описанию. Впрочем, у нее на то были определенные личные причины.       У Толика иногда пахло больницей, но в такие дни Яра у него не часто бывала. Большую часть дней ее встречал запах пыли и мокрых тряпок. Дышалось очень нелегко. В прихожей у Коли по утрам обычно пахло духами, которыми перед выходом пользовалась его сестра, а к вечеру – бульонными кубиками или другими химическими добавками. У Яши дома Яра никогда не бывала, но догадывалась, что там могло пахнуть машинным маслом и алкоголем.       Пройдя до своей комнаты с рюкзаком и сумкой наперевес, Яра явственно почувствовала, что в их квартире места было больше, чем нужно. Это служило неприятным напоминанием, что когда-то отец жил с ними, а теперь вот – нет. Яра вернулась за чемоданом; от попытки взять его на руки она чуть его не уронила и, чертыхнувшись, поспешила поставить обратно на колесики. Мама уже скрылась в спальне на другом конце квартиры, и все равно Яре казалось, что за ней наблюдают. Она поправила волосы (дурацкая это была идея их остричь) и покатила чемодан в комнату.       Вообще, мама у Яры была женщина не из глупых. Ипотечная квартира была оформлена на нее, и только благодаря этому Яра могла сейчас жаловаться на лишние квадратные метры, а не на сырость под мостом. Кредит мама выплачивала со своей зарплаты врача – и будет еще выплачивать до выпуска Яры из универа (при том раскладе, что ей не придется поступать в медицинский – а она на это очень надеялась).       Мама уступила ей душ – впрочем, потом оказалось, что она просто легла спать. Яра намывала волосы, чувствуя, как ее все еще как будто пошатывает от качки. Телефон остался на кровати, под ворохом в спешке сброшенной одежды, но она бы все равно не смогла позвонить друзьям. Скорее всего, чтобы связаться с ними, ей придется ждать до утра, а то и обеда – смотря во сколько она теперь проснется.       Она подумала, что скажет им, когда увидит. Яра приехала лишь на несколько дней позже Шуриного семнадцатилетия, так что, видимо, это будут какие-то слова в духе «Из кого тут песок сыпется?», или «За уши, надеюсь, без меня не дергали?» или «Какое желание ты загадал в этом году?», или «Надеюсь отпраздновать с тобой в следующем».       Было столько вариантов, но Яра боялась, что скажет что-нибудь глупое, из-за чего будет сгорать со стыда весь вечер.       С ней такое всегда случалось, когда она после долгой разлуки видела любимых людей. //       В своем письме дед писал: «Жалею, что так поздно пришел на почту, но колени уже не те. Очень рад, что ты так хорошо окончил год. Следующим летом ОГЭ. Или уже ЕГЭ? Напиши, какие предметы будешь сдавать».       Коля вспомнил, как давно – уже почти десять лет как – школу заканчивала Маша, и дед отговаривал ее сдавать историю. Она, конечно, его не послушала – как и было задумано, – и поэтому их дом в течение долгих месяцев слушал такие слова, как «Людовик», «смута», «Бостонское чаепитие» и «русско-турецкие войны». Коля любил это время, потому что тогда еще не знал, что готовит ему следующая осень.       Дальше были абзацы про дачу, на которой дед собирался жить этим летом теперь, когда официально вышел на пенсию. Коля от этой мысли тяжело вздохнул – он помнил деда, работающим на местном предприятии и приносящим новогодние подарки в ярких мешках. «Выращиваю клубнику, дай бог смогу закрыть пару банок варенья и отправить тебе. Поправь меня, если я ошибаюсь и оно не твое любимое».       У Коли ушло много – реально много – вздохов на то, чтобы успокоиться. Он любил деда так сильно, такой безусловной любовью, основанной на лучших из его детских воспоминаний, что порой было сложно уложить в голове, что так же сильно его могли любить в ответ.       Еще в письме был номер телефона. Текст под ним гласил: «Знаю, что должен был сделать это много лет назад, но, если еще не поздно, я буду ждать звонка каждую пятницу в промежуток от 16 до 17 часов. Не забывай своего старика».       Коля перечитал этот абзац три раза. Потом еще раз. И еще. Не мог остановиться. Он бы просидел над ним до самого звонка Шурика, если бы Маша не влетела в комнату подобно урагану.       – Стирка есть?       Коля не понял, что она сказала. Маша заметалась по комнате, сняла с компьютерного кресла джинсы и полезла в шкаф.       – Ну чего сидишь? Мне уже на работу бежать, а стирка не заведена. Сколько вот этой футболке, которая на тебе? Давай снимай.       Коля моргнул, глядя на сестру, и как будто перезапустился. Кроме футболки он протянул Маше еще носки и, проведя короткую экспедицию в шкафу, достал оттуда вдобавок несколько пар шортов.       Маша посетовала:       – Так и не научился грязные вещи в ванной оставлять.       Услышав это, Коля окончательно собрался с мыслями и понял, что конверт на кровати выглядит слишком компрометирующе, но было уже поздно. Маша перехватила его извиняющийся взгляд, поудобнее прижала к себе гору грязной одежды и спросила, кивнув на кровать:       – От деда?       Коля кивнул. От Маши повеяло холодом. По одной ее позе – прямая осанка, напряженные плечи, руки поперек живота – угадывалось, что она сейчас скажет. Коля принял защитную позицию.       – Что пишет?       Он знал, что Маше не было интересно. Она вычеркнула деда из своей жизни, когда он сбежал из города в попытке оставить позади боль, которую причинила ему смерть дочери. Коля плохо помнил то время – ему еще не исполнилось девяти – но последнее воспоминание о дедушке связано у него с днем знаний в третьем классе.       Еще он знал, что ходит по тонкому льду. Ни брат, ни сестра не любили поднимать эту тему, но, в отличие от Коли, Маше хватало смелости и негодования – и того, и другого в ней было с избытком, – чтобы не избегать ее, когда она возникала без их ведома.       Коля слишком долго раздумывал над ответом (больше, чем мгновение), так что Маша сказала:       – Хотя вообще-то мне все равно. В ответном письме можешь написать, что мы отлично без него справляемся, как и последние девять лет. Можешь еще написать, что папа передает ему привет, хоть это и не правда, – деду все равно не привыкать.       Коля почувствовал, как в груди расползается чернота. Он стоял голый по пояс и не знал, куда себя деть. Он любил деда – все, что он о нем помнил, – но это противопоставляло его сестре. А это было не просто трудно – почти невыносимо, учитывая, что Коля был на ее стороне всегда, в любом споре или конфликте, сколько себя помнил. Всегда для него сестра была синонимом к слову «правильно»; ее авторитет не пошатнуло бы никакое землетрясение. И все-таки, вспомнив это теплое «Не забывай своего старика», Коля сказал:       – Даже если ты на него до сих пор обижена, это не значит, что он не мог измениться.       Не возразил, но попытался.       Маша могла бы сказать что-то в духе: «И как же он изменился, Коля?», и тогда он не знал бы, что ответить. По правде говоря, он никогда не считал деда плохим человеком и не видел причин, по которым тот должен был меняться в принципе. Коля помнил о нем многое – почти каждое воспоминание из детства имело запах дедовского одеколона, – но ничего из этого не говорило о том, что дед топил котят или бил женщин. Он был действительно неплох – и Коля бы даже посчитал, что «неплох» звучит немного кощунственно, но сестра не готова была признать и этого.       Она сказала:       – Слишком много чести обижаться на человека, который даже не является частью моей жизни.       – Потому что ты не даешь ему шанса! Он часто спрашивает о тебе, но ты отказываешься даже строчку ему написать.       – Сомневаюсь, что ему правда нужно знать, чем я живу. Ему скорее хочется, чтобы я сказала, что он не так уж фигово справился со своими обязанностями. Я просто решила, что хотя бы от меня он этого не получит.       Коле показалось, что ему под ноготь вогнали занозу. Маша в принципе сейчас так и выглядела – сплошная колючка. Она пыталась справиться с эмоциями, но получалось паршиво; на лицо находила туча. Коля вспомнил десятки других таких разговоров и пообещал, что больше никогда не будет заводить его снова. Впрочем, он говорил себе так и в прошлый, и в позапрошлый, и в самый первый раз.       – Но если вдруг что-то случится, будет легче, если у нас будет кто-то, на кого можно положиться.       Коля знал, что Маша и сама не раз думала, как все не вовремя и не кстати – она слишком часто говорила об этом вслух, – и он никак не мог предположить, что именно после этих слов сестра взорвется. Она задохнулась, и брови у нее подскочили вверх. Коле на секунду показалось, что она сейчас либо выронит кучу грязного белья из рук, либо и вовсе швырнет в него ею.       – Даже когда папу посадили и нам была нужна его поддержка как никогда, он не приехал, Коль! О чем ты вообще говоришь сейчас? Это просто верх наивности даже для тебя!       Он знал, что не был причиной ее злости. Когда Маша злилась на него, это было из-за его коллекции банок от энергетиков или из-за грязи, которую он притаскивал на балкон вместе с великом. Никогда Маша не злилась за то, что Коля хотел для себя чуть больше чьей-то любви. Коля, однако, не мог знать, что Машу злило, что ее любви для него недостаточно.       Она выдохнула, смежив веки. Через секунду Коля увидел, что сестра справилась с собой, как она делала всегда.       – Я не пытаюсь сказать, что ты во всем виноват. Это дед пудрит тебе мозги сказками о том, как он скучает и хочет, чтобы мы были одной семьей, а не наоборот. Что я хочу донести, так это то, что всегда все зависело от него. Потерять дочь, наверное, сложно, но потерять мать? – Маша усмехнулась, но так, как усмехаются люди, когда им явно не весело. – Жену? Для нас это было едва ли проще, чем для него.       Они замолчали на какое-то время. Коля смотрел в глаза сестре, и видел, как злость в них уступает место сочувствию и горечи.       – Не знаю, чего ему не хватает – смелости или совести, но за все эти годы он не нашел в себе ни того, ни другого. Свой выбор он сделал, Коль, и если ты не видишь, что он не в твою пользу, то, пожалуйста, поверь мне на слово: он того не стоит.       Бывало, делая домашнюю работу по алгебре, Коля подкладывал под себя ногу – сам того не замечая, стаскивал тапочек и пихал ее под зад или другую ногу. Бывало, он оставался в таком положении достаточно долго, чтобы, встав, ощущать эту ногу, как белый шум в старом телевизоре.       Так же и с этой ссорой. Он знал, что ощущение в грудной клетке скоро пройдет, но до тех пор не мог нормально существовать.       Он мог только растирать голую грудь ладонью, делая вид, что это действительно помогает. //       Яша ждал его у ворот школы и, только завидев Толика, выходящего из подъезда, пошел ему навстречу.       Они обнялись совсем как друзья, но Толик ощутил, как Яша втянул воздух ноздрями, вбирая поглубже запах шампуня и дезодоранта. В том, как Толик шутя ударил его по предплечью, было его личное привет, исключительно невербальное, чтобы никто больше не мог услышать. Вчера они не виделись, и теперь жажда касаний просачивалась через поры на коже, и Толик не собирался этого скрывать.       – Позавтракать успел?       – Даже чаю не выпил, – Яша сморщил нос; утреннее солнце играло на его веснушках, – от греха подальше. Не особо хочу проверять, что он может сделать на отходосах, если я его разбужу. Но у этого есть и свои плюсы: я сегодня весь твой, – последнее он сказал на грани шепота, пусть на улице никого и не было.       Яша еще до этого рассказал по телефону, что ему кровь из носу нужно сегодня где-то побыть до вечера, поэтому Толик ответил ему только намеком улыбки. Слушая Яшу дальше, он позволил себе закинуть руку ему на плечи. Очень непринужденно. Яша наклонил голову, касаясь шеей и волосами Толиной руки. Совсем не непринужденно. От вида его прикрытых глаз и влажных от слюны губ у Толика затрепетало внутри что-то, что ему никогда не нравилось. Он заставил это замолчать и с усилием отвел взгляд. Яша, казалось, ничего не заметил.       Они срезали путь и до Шуриного дома дошли меньше, чем за пять минут. Яша жил в соседнем дворе и, проходя мимо, поднял глаза на окна. Толик повторил за ним, но никого там не увидел – шторы на кухне оставались закрыты. Яша, заметив, что сбился с рассказа, спросил, о чем они до этого говорили. Толик понял, что вовсе его не слушал.       Дверь им открыла Яра – и Толик ее не сразу узнал. Не сразу он понял и что в ней так изменилось. На месте остались и худая фигура, и выразительные глаза, и светлая палитра в одежде, но общее впечатление изменилось. И только когда Яша с восторгом расхвалил Ярину стрижку, Толик понял, что волос действительно поубавилось. По крайней мере, не было видно кос – с их задачей прекрасно справлялась всего пара заколок.       – Сколько дней прошло, а ни слова не сказала! – Яша дружески распекал Яру, пока дарил самые долгие объятия на свете. Толик ограничился поднятым большим пальцем. Ему уже очень хотелось выбраться из прохода и узкой прихожей, потому что его дико нервировала эта скованность.       – А я говорил, что тебе клево, ты не верила! – голос Шурика звонко донесся из глубины квартиры.       – Ты заинтересованная сторона, Шур. Яра бы тебе подарок не отдала, если бы ты не сказал ей че-нибудь приятное.       – Отсоси, Коль.       Яша рассмеялся, поворачиваясь и глядя на Толика. У того как будто даже потеплело на душе.       – Уже поди и не рада, что вернулась, – опять обращаясь к Яре, сказал Яша. Они обменялись долгими взглядами, как будто вели какой-то скрытый диалог, и Яра расцвела:       – Рада. Очень рада.       Где-то между тем, как они снова обнялись, и тем, как Яша оперся Толику на грудь спиной (все трое хранили приятное молчание, в котором слышался шум Толиной крови), в прихожей появился Шурик. Он обвел взглядом ребят, потратив какие-то мгновения на то, чтобы понять, куда собирается вклиниться. Наконец, обращаясь сразу ко всем, сказал:       – У меня, кстати, мыло новое. Березовое. Хотите понюхать?       Не долго думая, Толик отрезал:       – При мне никто ничего нюхать не будет.       И встретил реакцию, на которую рассчитывал: в Яриных глазах зажглись смешинки, у Шуры, напротив, глаза закатились в череп, а Яша засмеялся ему в ухо, кладя голову на плечо (пожалуй, этого Толик не планировал).       – Бля, ну Толь.       И тогда, наверное, стало ясно, что все у них как всегда. Сколько бы кого-то из них не было в городе, они всегда оставались все те же.       Оказалось, что своим появлением они прервали Колю. Тот долго и – если вы спросите Толика – нудно распространялся об утренней потасовке с сестрой, которую, если честно, даже ссорой назвать было нельзя. За последние два года Толик поднаторел по части семейных скандалов, так что уж он-то мог судить. И все равно Коля продолжал говорить, а остальные продолжали его слушать. Толик прикладывал неоправданно большие усилия к тому, чтобы поддерживать крохотный огонек интереса к происходящему.       Ему нечем было себя занять, и он начинал жалеть, что пришел сюда, хотя уйти из дома было приятно. Яша сидел рядом с Ярой, сцепившись руками, и Толик пытался не чесать ладонь так часто, чтобы оставались красные следы. Не получалось.       Коля замолчал, только когда в комнату забежала Шурина сестра. Толик отвлекся на ее цветочный сарафан и живые кудряшки. Надя сделала вид, что в доме нет посторонних, и, отпросившись у Шурика, смылась с такой скоростью, что позавидовал даже Толик. Шурик пересел от Коли к Яре, и тогда стало ясно, что сеанс психотерапии окончен.       Яша спросил у него, садясь рядом:       – Что у тебя с настроением?       «Я знаю, что мне не должно быть все равно, но мне все равно. Мой брат меня ненавидит. Мне нужны ответы. Я хочу тебя. Моя мать не видела меня три дня. Мне надоело не знать, кто я такой».       – Ничего.       Яша нахмурился, но Толик не собирался ничего ему рассказывать, и по нему это было видно. Он взял его за руку, представляя, как эти пальцы держат сигарету около рта. Толику нравилось посасывать круглые костяшки Яшиных пальцев, но он не мог сделать этого при дневном свете и – тем более – других людях.       Они молчали, пока Шурик развлекал Яру чем-то в своем телефоне. Толик только тогда заметил, что у Шурика появилось новое защитное стекло. Впрочем, экрану это уже не поможет; выглядело это как подорожник, проложенный к пулевому ранению, – фирменный Ярин почерк. Тогда Толик огляделся и нашел еще новую пару наушников – в непозволительной близости к Колиной заднице.       – Подожди-подожди, – задыхаясь от смеха, Шурик выплевывал слова как выброшенная на берег селедка, – ты еще не видела то, что Юра нафоткал вчера, пока мы сидели у него в падике.       – Его еще в армию не забрали?       – У него плоскостопие.       – Повезло, – Коля выглядел явно сонно без пачки семечек в руках. Он почесал шею – якобы задумчиво – и без особой надежды спросил: – Энергосов нет?       Шурик посмотрел на него как на приемного.       – Такой дряни дома не держим.       Коля громко цокнул, вызывая у Толика необходимость сделать глубокий, блять, вздох.       – Вейп этот твой дрянь. От энергетиков хотя бы зависимости нет.       – Это у кого тут зависимость? У меня, что ли?       По одному только выражению лица любого из оставшейся тройки можно было сказать, что они наблюдали этот разговор не в первый и – блять, как же жаль – не в последний раз.       Толик похлопал Яшу по бедру, намекая: давай, скажи им, твоя очередь. Яша сделал вид, что не заметил. Толик потянул за его шорты, и тогда Яша, улыбнувшись, сказал:       – Сейчас на говно исходите, а завтра на Стройке будете один вейп дудеть и из одной банки Монстр пить.       Коля с Шуриком одновременно раскрыли рты, но Яра стукнула их по рукам и потребовала освободить для нее побольше места. И пока они дулись, Толик притянул Яшу к себе и оставил поцелуй за ухом. Им тут же пришлось отодвинуться друг от друга, потому что пространства становилось слишком мало, чтобы просто сидеть друг рядом с другом.       Шурик и Коля встретили это тупым ржанием, ну а Яра с Яшей снова обменялись своими говорящими взглядами. Толик высматривал на лицах друзей что-нибудь, что могло вывести его из себя, и, не найдя ничего и близко похожего, сам не знал, как должен себя чувствовать. Яша, дождавшись, пока они оба достаточно остынут, придвинулся к нему поближе, касаясь плеча.       Толик пропустил, когда, но было очевидно, что за ними перестали наблюдать. Он поправил очки, заставляя процессор перезапуститься, и положил ладонь Яше на коленку. Тот подставился под прикосновение, и теперь они уже сидели касаясь бедрами – и кто знает, куда это могло их завести, если бы Яра не прочистила горло, привлекая внимание.       – Раз уж мы тут... – начал Шурик, но замялся и залупал глазами, – того...       Толик понял, что Шура не знает, как закончить фразу, и жестом его заторопил. У него были некоторые догадки, к чему тот клонит, и не то чтобы они ему сильно нравились.       Не впечатленному навыками лучшего друга Коле пришлось заканчивать самому:       – Че вам дарить?       – Если вам вообще что-то нужно, – поправила его Яра торопливо в своей бережной манере.       И Толик бы – честное пионер-вожатое – очень не хотел этого слышать.       – Ну тебе как будто кто-то под дверь насрал. Скажи ж, Коль? С рожи так и читается, что он потом в это дерьмо еще и наступил.       Шурик, конечно, понимал, что ходит по тонкому льду. Проблема была в том, что он был не прочь на нем попрыгать.       – Вроде никого не хороним, даже наоборот. Кто бы мог подумать, что Яша тебя два года терпеть будет.       Да уж действительно. Кто бы мог подумать.       Толик вот предпочитал не думать. Он про себя Яшу никак, кроме как Яшей, не называл. Не парень, не любовник, не партнер – просто Яша. Оно не имело терпкого послевкусия, не тащило за собой прицепа с вопросами; просто имя, которое могло значить что угодно, и Толик мог сам выбрать, что именно.       Иногда он говорил «Яша» и имел в виду «мой» (друг, сосед, кинк – нужное подчеркнуть); иногда он заменял этим именем (на грани шипения, много-много раз подряд) стоп-слово; в школе «Яша» (с оттенком протекции) значило «тот парень, с которым я сижу за одной партой с восьмого класса».       Первый год пролетел у него перед глазами. Он был сумасшедшим, потом сложным, потом приятным, потом очень сложным и наконец – тревожным. Толик был на кураже, у него все было в первый раз – в смысле, реально все, – а экзамены и братская ненависть не оставляли пространства для собственных мыслей.       Но теперь для него все начинало становиться слишком серьезным и ответственным. Как будто исходило время на валяние дурака, на невинные шалости, на ошибки молодости. В следующем году они закончат школу – и что дальше? Как вообще может быть дальше? Толик чувствовал, что его заставляют принять это решение. И он изо всех сил сопротивлялся.       Поэтому вторая годовщина – а они вообще встречались? – ощущалась для него не солью на рану, а скорее попыткой эту рану прижечь. Спиртом. И так целый год.       Толик был не в восторге.       – Ты домолчишься до пакета с презиками, я предупреждаю, – Шура почти дотянулся, чтобы пнуть Толика по ноге, но хватило и этого. Он сбросил с себя оцепенение и, улыбнувшись так, как будто перед ним сидел Андрей, сказал:       – Это будет ебать любезно с твоей стороны.