Только целовать, руками не трогать

      – Откуда ты это только достал?       – Откуда достал, там уже нет, – смеется Яша, засовывая пачку Петра I в карман джинсов. Толик следит за его движениями, зная, что выглядит немного удивленным. Не то чтобы он никогда не думал о том, чтобы попробовать закурить, просто до сих пор ему ни разу не приходила в голову мысль, что тем, кто ему это предложит, будет Яша. – Че уставился, Толь? Нотации читать будешь?       Он фыркает, и Яша расплывается в улыбке, такой подходящей солнечному летнему дню. Они идут по тротуару, то и дело стукаясь ненароком руками, свободно болтающимися в отсутствие школьных рюкзаков и пакетов со сменкой. Яша даже начинает что-то насвистывать, совсем уж детское и давно знакомое, но Толик не присоединяется. Он думает о том, во сколько сегодня придет с работы мама и ко скольки в универ брату. Настроение сразу падает на несколько пунктов, но Яша, словно заметив это, пихает ему в лицо наушник, сопровождая лаконичным:       – Правый.       Они молчаливо шагают по улицам города, а в ушах играет Аффинаж – Яша их очень любит, даже на концерт хотел ехать той зимой, но мама не пустила. Они с Толиком потом каждые выходные запирались в его спальне с колонками в течение месяца или вроде того. Бывало, даже соседи поднимались, чтобы пожаловаться, а они все выключали и делали вид, что их нет. Ржали, конечно, громче любой музыки, но соседи, немного постояв, и правда уходили восвояси.       Когда поднимаются к Яше на этаж, Толик вслух читает свежий выпуск местной газеты, главным образом криминальную сводку и, конечно, объявления салонов ритуальных услуг. Тандем что надо, говорит, и Яша смеется, а потом предупреждает:       – Только не выкидывай, за пепельницу сойдет.       Толик жмет плечами, но про себя думает, как можно решить, что сбрасывать пепел на кусок бумаги – хорошая идея.       Дома, конечно, никого. Яша швыряет наушники вместе с телефоном на диван, но Толик слышит, что музыка продолжает играть, поэтому он торопится ее отключить, и, когда с этим покончено, оказывается, что Яша стоит перед ним со стаканом воды в одной руке и пряником в другой.       – На, это тебе, – вода правда приходится кстати, они садятся на пол, касаясь голыми коленками. – Родителей не будет до вечера. Хочешь прямо сейчас начать? – будничным тоном спрашивает Яша, и это неплохо играет на контрасте с четким чувством Толика, что они собираются нарушить какое-то правило негласного кодекса.       Но в конце концов – когда еще этим заниматься, как не в 15 лет?       – Зажигалка есть?       Толик настаивает на том, что прикуривать должен он, и они на долгих пять минут погружаются в пучины интернета в поисках ответа на вопрос, как сделать это правильно, не подпалив пальцы и не спалив квартиру. Наконец, щелкает зажигалка, Толик, как по инструкции, делает две затяжки, и одновременно с этим воздух начинает пахнуть табаком. Он закашливается, то ли от запаха, то ли от горького вкуса во рту, и Яша хлопает его по плечу, прося передать сигарету, но Толик машет рукой и отодвигается, чтобы как следует прокашляться. Ощущение не из приятных.       – Ты позеленел, Толь, – не смеется, но пытается пошутить. – Подожди, сбегаю за тарелкой какой-нибудь. А ты попей пока.       Идиотская затея, думает Толик, глядя на тлеющий кончик сигареты. Чего только Яше вдруг так приспичило? Толик давно подозревал, что кое-кто из их одноклассников балуется после уроков, это якобы помогает им успокоить нервы в конце четверти. Если им в школе без этого никак, то потом, наверное, придется на транквилизаторы садиться, говорит он однажды Яше, но тот только поджимает губы. Толику это не нравится тогда – и тем более не нравится сейчас.       – Видишь? Даже не вырвало! – доносится из прихожей, и вскоре в гостиной снова появляется Яша; он светится, ему отчего-то эта авантюра все еще кажется отличной идеей. Толик позволяет ему забрать сигарету, прежде стряхнув пепел в принесенную тарелку. – Ну, теперь я.       И он затягивается, намного увереннее, чем можно было ожидать, и выпускает дым, и кашляет – но улыбается, все время улыбается, страшно довольный собой.       – Что тебе в этом может нравиться? На вкус даже хуже пива, а это уже повод задуматься.       Яша смеется, и Толик откидывается назад, наблюдая, как тот вдыхает дым снова, словно ему это так же естественно, как пожать руку при знакомстве. У него в семье никто не курит, откуда он этого понабрался?       – Никогда не думал, что кто-то вроде тебя станет курить, – задумчиво говорит Толик, почему-то сразу поймав мысль, что для Яши история с сигаретами на этом не закончится. – Если бы тетка из музыкалки об этом узнала, сразу забрала бы назад слова о «чистейшей и наивнейшей» душе, или что она там любила про тебя говорить.       Яша ловит сарказм в его тоне так же легко, как ловит Толин взгляд сквозь новую завесь дыма. Естественность. Вот что было присуще всему, что Яша когда-либо делал.       – Слышал такую поговорку: «в тихом омуте черти водятся»?       Толик видит в этом просьбу ему подыграть, Яша ее даже не скрывает, у них это не принято. Толик вертит в руках зажигалку, исподлобья все равно наблюдая за сыплющимся пеплом.       – Это ты, что ли, в этом омуте?       – Я он и есть!       – И в тебе черти?       – Ну да.       Смех наполняет комнату, но из-за дыма в ней и так тесно, так что от него воздух становится только тяжелее. На полу лежит забытый пряник, и из-за одной этой детали Толику все происходящее кажется каким-то сюрреалистичным.       – У тебя точно ничего не происходит? – спрашивает он, и Яша как-то отшучивается, впрочем, его словам грош цена, ведь глаза прилипают к полу, скрывая ложь. От всего этого дурно пахнет, и дело далеко не в дешевом табаке. – Ладно, схожу налью себе еще воды. Тебе не надо?       – Нет, – Яшино лицо заметно расслабляется, словно ему только что удалось избежать бури. Когда Толик поднимается на ноги, пол под ним скрипит, как всегда, но Яша не дает ему сделать и шага, бросая небрежное: – Только ее оставь.       Толик не совсем понимает, о чем он, и только потом осознает, что по-прежнему крутить между пальцами зажигалку. Точно. Он возвращает ее Яше, и еще перед тем как отойти на пару шагов, слышит щелчок, чувствует запах, и даже не оборачивается.       Кажется, можно бы выкроить минутку и заглянуть в Яшину комнату – тот наверняка не заметит его отсутствия, но Толик попросту сам себе не может ответить на вопрос, хочет ли знать, что в голове у его друга творится. В последнее время между ними не то чтобы черная кошка пробежала, но... Эти последние пару недель были для них непростыми. Они и виделись-то с начала каникул совсем редко да и то все чаще впятером, дома у Шурика или Яры. Отчасти поэтому Толик и согласился на все это, пусть не переставал сомневаться в смысле таких развлечений. Думал, Яша позвал его потому, что забыл все свои обиды – или черт знает что еще, что мешало ему оставаться с Толиком наедине. А по всему выходило, что Толик был просто болваном, невольно поощряющим тупые Яшины идеи.       Яша ждет его на диване, распластанный в позе, в которой Толик точно не хотел бы его увидеть. Хотя «ждет» – это сильно сказано. От левого уха тянется белый провод наушников, веки смежены, Яша словно дремлет, разве что сигарета, зажатая между указательным и средним пальцем, портит всю картину.       В комнате душно, даже несмотря на открытую балконную дверь, а еще очень нездорово пахнет. Толик непроизвольно морщится, ставя стакан с водой на полупустую книжную полку.       – Тебе обязательно тут это делать? – претензия звучит тем смешнее, если учесть, что они только ради этого здесь и собрались, причем «здесь» – это у Яши дома, где точно не Толику указывать. Но Яша, если и отдает себе отчет во всем этом, предпочитает промолчать. В наушниках у него играет какая-то инди группа, этого добра в Яшином плейлисте пруд пруди, Толик не удивлен нисколько.       Чему он удивляется, так это скорости, с которой между ними исчезает пространство, воздух, самое кислород. Яшины ноги касаются его ног, они снова оба на полу, тут хоть чуть-чуть прохладнее. Толик и не замечает, как дотлевает табак, он слишком сосредоточен на Яшином лице, которое совсем размягчается, в то время как Яшино тело, наоборот, застывает в напряжении. Беспокойный клубок нервов начинает формироваться у Толика в желудке, физически требуя учащения ритма дыхания.       Он не видит, но чувствует Яшино движение в свою сторону, слышит шорох его футболки. Он отвечает на касание его руки, забирая зажигалку, словно, вручая ее ему, Яша передает ему инициативу. Что бы это ни было, решает Толик, он в этом не участвует.       Однако закурить дает. Он Яше не старший брат, не отец, чтобы запрещать. Может, ему просто нужно снять с себя ответственность. В конце концов, если его вырвет, Толик останется с ним, и они просто притворятся, что это еще одно общее воспоминание в копилку.       Яша затягивается, теперь уже совсем как профи, и Толик морщится в который раз. Ему только предстоит разобраться, что же он чувствует, глядя на сигарету в Яшиной руке.       – В следующий раз надо будет купить что-нибудь другое. От этого зубы через неделю почернеют.       Толик опирается на руку, подавшись чуть назад, создавая себе пространство для маневренности.       – Вот к этому тебе и снилось, что у тебя зубы выпадают.       При упоминании их давнишнего разговора Яшино лицо озаряет улыбка, такая, которая не оставляет сомнений в своей искренности. Так можно улыбаться, когда пошутил и все, кто слушал, смеется в ответ, глядя тебе прямо в глаза, отзеркаливая твои же эмоции, и тебе кажется, что ты на чертовом седьмом небе, и тебя наполняет любовь к этим людям, и ты не стесняешься ее выразить, потому что видишь ровно то же самое в их глазах. Несмотря на все это, Толик все равно понимает, что все, что делает или собирается сделать Яша, тщательно им продумано, выверено до сантиметра; все, кроме риска, и этот риск он с радостью готов принять.       Когда Яша в первый раз выпускает дым ему в лицо, Толик закашливается и наводит на себя такой суровый вид, что любой, у кого хватит мозгов, оставит его в покое. Яше, однако, этого мало, у него зудит в одном месте, и как раз потому, что его предупреждение оказалось бесцеремонно отодвинутым в сторону, Толика накрывает такой волной раздражения.       Вполне вероятно, он не отдает себе отчета в том, что делает; вполне вероятно, ему лишь отчаянно нужно объяснить себе произошедшее.       Он целует Яшу. Он целует Яшу.       Он целует Яшу.       Нет, он чмокает Яшу, он касается своими губами его. Быстро, буквально тыкается в его лицо наугад и случайно попадает в губы. Блядская удача.       Оба выглядят ошарашенными. Толику кажется, что он не дышит, но в ту же секунду он слышит натужный выдох, вырвавшийся из его легких. Дым рассеивается, падает занавес Яшиных век, и, когда он открывается снова, Яша уже привлекает его к себе, целует – по-настоящему.       Стоит сказать, что они не из тех друзей, которые тренируются друг на друге, перед тем как поцеловать одноклассницу.       Стоит сказать, Толику никогда не приходила в голову мысль поцеловать Яшу.       И все-таки именно это теперь происходит.       Он едва успевает осознать себя заново в пространстве, как чувствует чьи-то руки под своей футболкой, ловкие, жадные, мерзкие. Он подскакивает как ошпаренный, в груди закипает что-то нехорошее, но Яша смотрит на него с такой надеждой и нежностью, что его начинает тошнить, и этот водоворот чувств увлекает его за собой.       Они не то чтобы дерутся, скорее толкаются, ссорятся, немного неосторожно друг друга касаются. Оставляют синяки, царапины, всего пару некрасивых следов.       Наушники лежат забытые, солист по-прежнему не оставляет попыток быть услышанным, но Толик выталкивает себя из подъезда в душный летний день, впервые чувствуя, что не знает, куда себя девать. //       Он намерено находит для себя тысячу дел на дню, лишь бы не оставлять руки или голову незанятыми. Если брат или мать замечают отчаянное рвение, с которым Толик выполняет любое их поручение, они решают это не комментировать, и это правда к лучшему. Толик сам бы не смог объяснить, от чего скрывается, ему страшно об этом даже на секунду задуматься, потому что мысли сразу приобретают непристойный и даже гадкий оттенок.       Он не видится с друзьями, врет им, что подхватил какую-то заразу и слег с температурой, получает по этому поводу по пятнадцать сочувствующих сообщений от Шурика в час, а сам запирается в себе, одновременно больше всего желая вылезти из собственной кожи.       Он игнорирует все и каждое сообщение Яши, сбрасывает звонки, выводит телефон в режим полета, отказывается выходить из дома, прежде не убедившись, что Яша где-то на другом конце города, занят, как и все остальные.       Он чаще срывается на брата, тот на третье утро спрашивает, какая собака его укусила, и Толик почти смеется, но в последний момент берет себя в руки.       – Соседская. Та, про которую говорят, что у нее бешенство.       Впрочем, все его старания идут прахом, когда он засыпает и каждый долбанный раз, будто его мозг ему самый злейший враг, видит примерно одни и те же картины примерно в одних и тех же красках, столь пошлые и гротескные, что Толик потом долго лежит, слушая музыку, буквально пытаясь вытравить из головы эти образы.       Яша, целующий его в губы. Яша, сидящий у него на коленях и перебирающий его волосы. Яша, седлающий его бедра и расстегивающий ширинку. Яша, лежащий на спине в одних трусах.       Но хуже всего была фантазия, в которой Толик стоял перед Яшей на коленях, вцепившись тому в бедро, глядя снизу вверх, на запрокинутую голову. Во сне Толик наслаждался Яшиными звуками, а когда проснулся, то понял, что испачкал простыни, что с ним даже прежде бывало нечасто.       Конечно, ему известно, как называют таких, как он, только он себя с этим не ассоциирует. Он не педик, не пидор, не заднеприводный. Ему дела нет до других парней. И никогда не было. То же можно сказать про девчонок, но, стоп, можно же ведь вообще никого не любить? Ведь в этом нет ничего такого. Толика это устраивает, ему больше не надо, он, черт возьми, доволен и этим.       Только вот – врать можно сколько угодно долго, пока кто-то не ткнет тебя носом в это вранье. Ведь Яша не заставлял его. Толик первым его поцеловал. Да, именно поцеловал, пусть дразнясь, пусть из вредности. Подчинился инстинкту. Возможно, тому, который ему удавалось контролировать прежде, но не тогда, когда то, чего он так хотел, оказалось прямо перед ним. И нужно лишь признаться в этом – да, хотел. Да, поцеловал. Да, ему ответили взаимностью. И прятаться вечно нельзя.       Откуда же в людях столько трусости?       – Купишь продуктов и сходишь на почту, пришло судебное письмо. Ну и ужин приготовь, сосиски в морозилке уже полмесяца лежат.       Половина из того, что говорит Андрей, пролетает мимо Толиных ушей. В нем наконец просыпается что-то помимо злости на самого себя, мир и судьбу. Оно маленькое, робкое, но оно греет щеки и кончики ушей, и Толик правда хочет, чтобы оно осталось с ним подольше, но для этого нужно что-то сделать.       – Не могу, – говорит он и, уже натягивая старые кроссовки, добавляет: – у меня встреча.       Он знает, что остальные нынче собираются у Яры, что та вот-вот уезжает к отцу на каникулы и будет рада увидеть его перед отъездом.       Чего бы он ни ожидал, выходит не так. Пока поднимается к Яре на этаж, от щек отливает тепло, уши перестает приятно прокалывать. Он заходит уже все равно что вчера утром, проснувшись от очередного сна, застрявший между эйфорией грез и неприглядностью настоящего. Шурик, открывший дверь, конечно, удивляется, но отнюдь не теряется, орет что есть мочи, пока в прихожую не сбегаются все остальные, не менее огорошенные, но отчего-то радостные. Яша стреляет в его сторону острым взглядом, а Толик только и видит, что сигарету в его руках.       – Фу, Яш, вали на балкон! – тут же недовольно ворчит Коля, к нему быстро присоединяются все остальные. Толик молча кивает на расспросы Яры, удивляясь, как они сами себе придумали историю его болезни, и радуясь, что не придется даже врать.       Весь день до вечера проходит за какими-то отрывистыми беседами, в которых Толик присутствует, но не участвует. Он пьет морс, он мычит в нужных местах, он даже играет партию в «Дурака», пока Шурик не оставляет попыток научить Яру своим жульническим движениям. Яша выглядит куда более вовлеченным, Толику это даже обидно, хотя не то чтобы ему вдруг полегчает, если Яша станет темнее тучи и привлечет кучу ненужного внимания друзей. Просто ему нужно знать, были ли последние три дня для Яши такими же выматывающе-неопределенными, как для него самого.       Шурин оклик заставляет Толика оторвать невидящий взгляд от карт на столе.       – Чувак, а ты не зачастил?       – Это точно последняя, честно-честно.       – Это все так на тебя не похоже, – качает головой Яра, но намек в ее голосе остается проигнорированным – Яша исчезает в дверном проеме и, хотя никто этого уже не видит, все догадываются, куда он идет.       – Вы точно не ссорились? – спрашивает Шурик. – Он странно себя ведет с вашей последней встречи. Я уж молчу о том, что курит. Кто-нибудь вообще в курсе, откуда у него эта дрянь? – с последним он обращается скорее к миру в целом, потому что, если начистоту, с Яшей правда творится неладное, а они, его самые близкие друзья, не имеют об этом ни малейшего понятия.       Толик с минуту прислушивается, ищет в себе тлеющий огонек небезразличия, не без удивления находит и сразу чувствует навалившуюся на него тяжесть. Как же сложно признаваться себе в том, чего ты хочешь. Но, черт побери, как надоело всегда выбирать легкий путь.       – Я схожу за ним, прослежу, – говорит он и выходит из Яриной комнаты, сердце бьется вдвое быстрее нормы. Наверное, хороший знак.       Яша делает вид, что не замечает его. Глупо конечно, когда их разделяет три коротких шага.       – Ты так Яре весь подъезд заблюешь, если не остановишься.       Он выдыхает дым в открытое окно, оставаясь таким же молчаливым, каким был Толик все эти дни. Точно.       – Извини, что не брал трубки, – говорит он, сам удивляясь тому, как фальшиво звучат слова. Ему не жаль, что он не отвечал на звонки, – ему жаль, что Яша вообще звонил.       – Без проблем, – бросает небрежно, совсем не так, как Толик от него ожидает. Он уже хочет спросить, что с Яшей такое творится, как тот вдруг продолжает, все еще словно к вечернему небу обращаясь: – И за то, что оттолкнул меня, и за то, что убежал, и за то, что смотришь на меня как на прокаженного, – за все прощаю, – он не упоминает поцелуй, то ли потому, что это Толику простить нельзя, то ли потому что, просить за это прощения вовсе не стоит. – Пустяки, забей просто.       Нихрена не пустяки, говорит Яшин тон. Если ничего не сделаешь, даже не пытайся потом ко мне подойти, додумывает Толик и ненавидит себя за свою эмоциональную немоту и обездвиженность.       Он смотрит на пустую и смятую пачку сигарет, на Яшины руки на подоконнике, на мерцающий огонек, на темнеющее к закату небо.       В одном из его снов они шли по улице, держась за руки, было так же облачно, по Яшиным пальцам текло подтаявшее мороженое. Они просто держались за руки. От одного этого Толика замутило, когда он проснулся, и больше ему такое не снилось. Но сны с поцелуями были хорошими, даже приятными. Поцелуи никому не вредили, от них никто не умирал. Всегда можно было притвориться, что им двенадцать и они лишь учатся, тем более что в их возрасте такое вообще не должно восприниматься всерьез.       Яшина сигарета медленно, но верно дотлевает. Толик с тоской провожает огонек вниз, когда Яша отправляет окурок в полет, но к языку по-прежнему не липнет ни одно слово, как будто любая чушь, которую он может сказать, сделает все еще хуже. Хуже уже некуда, думает он, когда Яша выуживает что-то из-за уха и щелкает зажигалкой.       – Да твою, блять, мать, Яш! – вырывается у него. – Засунь обратно или я ее выкину. Я серьезно! Ты думаешь, тебе от этого легче будет? Ты это себе в голову вбил? Так вот, это тебе ничего не даст, кроме посаженных легких. И вообще, – он прерывается, чтобы набрать воздуха. Вдруг оказывается, что он повысил голос, и теперь тишина оглушает. Яша столбенеет, от удивления его брови все ползут и ползут вверх. – И вообще, если будешь так много курить, я тебя больше целовать не стану.       К тому моменту, как слова покидают его рот, Толику чисто физически уже нужно присесть, отдохнуть, перевести дух. Говорить о своих чувствах, пусть в столь завуалированной форме, никогда не было так сложно.       Впрочем, Яша не дает ему и минуты прийти в себя. Он избавляется от всего лишнего в своих руках, это точно, хотя Толик и не улавливает момент, но он чувствует Яшины руки на своей шее. Желание сбросить прикосновение, столь близкое с грязными фантазиями, почти невыносимо, но потом Яша целует его, и это приятно, очень приятно и хорошо.       Толик находит под ногами землю, отвечает на поцелуй, и Яша улыбается, и это так странно, но так здорово, что ему не хочется, чтобы эта секунда заканчивалась. А потом Яша касается его плеч, лопаток, трогает его волосы. Это тоже приятно, но не хорошо. Хотя поцелуй тоже сначала показался ему мерзким, но это... Никто не мог дать ему гарантию, что, перетерпев, он не станет гадким воплощением из своих снов.       И все же он пытается уговорить себя. Хотя бы раз будь храбрым. Всего один раз.       Но тщетно.       Толик отстраняется от Яши, надеясь, что сделал это не так резко, как в прошлый раз. Он снимает с себя Яшины руки, глядит на них, спрашивает себя, как же они могут делать такие прекрасные вещи и почему же, черт побери, ему нельзя просто получать удовольствие, не чувствуя себя грязным?       Яша шепотом спрашивает его, что стряслось, и он – тоже тихо – отвечает:       – Только целовать. Руками не трогать, – Яша очевидно не слушает, потому что взгляд его прикован к Толиным губам, а мысли его далеко-далеко от этого места, и он ждет Толика там. Впервые за эти три дня Толин тон становится шутливым, совсем как в старые-добрые времена он щипает Яшу за бок: – Понял ты? Скажи, что понял.       – Понял, понял.       Он жестом просит Толика снять очки, и они еще раз целуются, в этот раз еще приятнее. Яшины волосы щекочут ему щеки; этой детали не было ни в одном его сне, и Толик не может этому не улыбнуться. Что бы это ни было, то, что заставляет его чувствовать себя так правильно, не может быть ни вредным, ни отвратительным, ни грязным.       Так ведь?