Боги молятся смертным

Всё закончилось на рассвете — впервые не по плану Дазая, что уже никому не показалось подозрительным, потому что до этого он умудрился вместе с Достоевским сбежать из самой секретной и самой охраняемой в мире тюрьмы. Правда, секретной она быть перестала уже через пять минут, когда Дазай добрался до чьего-то мобильника и скинул геолокацию всем, чьи номера смог вспомнить, а память у него была фантастическая. Но всё это было давно, а теперь наконец закончилось, едва над Йокогамой затеплился рассвет, и уже не было смысла гадать, была ли затяжная битва планом в плане и очередной заранее прописанной многоходовочкой. И никакой романтики: утро долгожданной победы, для которой пришлось всем структурам города действовать сообща, встретило Чую тошнотворной вонью гари и крови, трупами и болью во всём теле. Чуя на автомате достал из кармана брюк телефон и открыл окно сообщений, чтобы предоставить боссу отчёт, как он всегда это делал по завершению задания. Мори Огай на пару с Дазаем имели клиническую непереносимость бумажной работы, поэтому лучший в мире начальник предпочитал короткие смс сообщения или e-mail, что сильно облегчало всем жизнь. Кому: Босс «У нас чисто. Противник ликвидирован в полном объеме. Потери личного состава: почти все, осталось двенадцать человек.» Ненавистные до зубовного скрежета потери личного состава. Трудно без них обойтись в таких масштабных столкновениях, но, видят Боги, Накахара пытался — он всегда пытался. В поток вялотекущих мыслей вдруг вклинилось воспоминание почти трёхгодичной давности, когда в списке потерь оказалось имя Тамаки — хорошего парня, насколько это понятие применимо к мафиози, который совсем недавно женился и с заразительной улыбкой принимал от Чуи поздравления и крепкое рукопожатие. Его смерть была рядовым случаем, который по традиции нужно было щедро залить алкоголем и пережить, но он запомнился ярче и детальнее многих. Потому что у Тамаки осталась молодая вдова. Накахара тогда смотрел на зверем воющую молодую женщину, разделяя боль потери, и мысленно умолял её отпустить труп, который едва возможно было опознать после взрыва. Она кидалась на обезображенное тело, давясь рыданиями и всем телом прижимаясь к кровавому месиву, которое было ей мужем, ругалась, просила очнуться, трясла, будто бы он мог её услышать — у него, черт возьми, не было половины головы, не было лица. Её горе придавливало к земле не хуже Смутной печали, и Чуя в оцепенении смотрел на её агонизирующую любовь, пока женщину не покинули силы и сознание. Она любила своего мужа так сильно, что от её любви становилось страшно. Страшно когда-либо испытать подобное. Кому: Дазай Сука «Я с тебя шкуру спущу. Где тебя носит?» Чуя убрал телефон в карман и наконец закурил; крепкий и горький табак притупил ненадолго боль и унял раздражение, густым дымом расходясь по лёгким. Сраный рассвет золотом залил зеркальные панели на Йокогамских высотках. Всё закончилось, и для полного душевного равновесия оставалось только разыскать Дазая и хорошенько набить ему морду за позорный побег с поля боля, а потом, возможно, наобниматься с ним вдоволь, как в далёкие пять лет назад. Дазая пришлось все утро искать с пацаном-тигром, который вопреки своей кошачьей натуре искал наставника по запаху, как охотничий пёс принюхиваясь к галстуку-боло и прохладному утреннему воздуху. По чистой случайности раньше прочих его отыскала штатный доктор агентства, поэтому в тесной комнате мотеля на окраине города уже толпились люди, когда Накахара вслед за Ацуши пронесся по скрипучей лестнице на третий этаж, прервав своим появлением тихую беседу собравшихся. Они стояли в маленькой темной прихожей, полностью закрывая обзор на номер: за несколько часов беготни по Йокогаме к доктору Йосано подоспели коллеги в лице Ранпо, Куникиды и директора Фукудзавы, а вот присутствие Мори Огая было неожиданной деталью. Босс был бледнее обычного, но это не было чем-то удивительным после минувшей ночи, которая всем далась нелегко. — Рад видеть тебя, Накахара-кун, — нацепив дежурную и хорошо знакомую улыбку, босс первым нарушил повисшее в воздухе неприятное молчание, на что Чуя лишь сдержанно кивнул, приготовившись разразиться бранью на снова улизнувшего Дазая, как робко подсказывала ему интуиция. — Дазай-сан здесь? — Накаджима без всяких предисловий и формальностей шагнул вперед, внимательно и с надеждой оглядывая лица товарищей. — Мы всё утро его ищем. — Здесь, — за всех ответила Йосано, и тон её голоса прогнал по спине Накахары неприятный озноб и заставил сердце в груди болезненно сжаться и замереть в каком-то дурном предчувствии. — Но я не уверена, что тебе стоит смотреть. И едва её слова дошли до сознания, всё тело сковала странная слабость, какой ещё не случалось никогда, но ноги при этом сами понесли Чую в комнату. Он шёл эти несколько метров медленно, мягко отстранив почти безвольной рукой столпившихся в прихожей детективов, только сейчас замечая застывшее на их лицах скорбное выражение — совершенно тусклое и незначительное на фоне того, что жаром расползалось в груди Накахары. Ацуши так же медленно ступал по пятам — его тревога была чуть ли не физически ощутима и резонировала с оглушающей тишиной вокруг. Они оба в душе уже знали, что увидят, но к этому невозможно быть готовым. Чуя почему-то ждал увидеть нечто похожее на Тамаки из воспоминаний о том дне, но всё было иначе: Дазай лежал на разворошенной в тщетных попытках сопротивления кровати, — совершенно неживой, мертвецкий бледный, с посиневшими губами и темными следами чужих рук на непокрытой бинтами шее. — Достоевский его задушил, — за спиной раздался голос Эдогавы, — поэтому в начале операции Дазай и не вышел на связь. Сдавленных всхлипов дазаевского ученика, который с грохотом рухнул на колени и со всех сил зажал себе рот грязной ладонью, Накахара уже не слышал: он не смел подойти ближе к кровати, всё смотрел на застывшее и навсегда расслабленное лицо, ещё не тронутое трупными пятнами, молчал, глаза были совершенно сухими, ни один мускул на лице Чуи не дрогнул. Потери близких и дорогих сердцу друзей в момент заставляли Накахару вспыхивать яростным пламенем, от которого не было ни укрытия, ни спасения, но теперь всё действительно закончилось, прекратилось, как дыхание Дазая Осаму, переломилось, как его подязычная кость, когда холодные жестокие руки выдавили из тела весь воздух и жизнь. Чуя хотел развернуться и стремительным шагом уйти, вымыть с мылом глаза, чтобы лицо Осаму, что отпечаталось посмертной маской на обратной стороне век, не преследовало каждый новый день. Он так хотел уйти, но ноги словно бы приросли к проклятому грязному ковру и пустили корни. Должно быть, так случилось от того, что Дазай всё ещё был Дазаем — не кровавыми ошметками и субпродуктами, — в какой-то мере походящий на живого себя. Почти три года назад молодая вдова до хрипа кричала в развороченную взрывом грудь своего мёртвого мужа, согревавшая её любовь в одночасье превратилась в раздирающую изнутри боль, и женщина всё кричала, и кричала, и кричала, не в силах позволить кому-то уложить тело в чёрный пластиковый мешок. То самое, что страшило Чую с тех пор, накрыло и его самого, когда Куникида небрежно прикрыл труп покрывалом и собрался его куда-то унести. В голове вдруг что-то щёлкнуло, напрочь срывая предохранитель и затапливая с ног до головы болью и паникой. — Не смей! — Накахара взревел не своим голосом и бросился к кровати, яростно отпихивая детектива прочь и стягивая с Дазая ткань. Он холодный, чудовищно холодный, он не дышит. Как дико и страшно это выглядело со стороны три года назад, а сейчас, вероятно, выглядит в сто крат хуже, потому что захлестнувшая боль лишила воли, лишила контроля, гоняя по телу крупную дрожь, заставляя жмуриться, жутко выть и целовать покойника в посиневшие губы, наплевав на обращенные к нему взгляды. Задыхаясь, накрыв собой холодное мертвое тело, Чуя готов был растратить всего себя до смерти и отправить в небытие всю Японию. *** Йокогама пережила проклятый рассвет, пережила полуденный зной, длинные вечерние тени не поглотили город без остатка, тихо отсиял красным закат, а сумерки не принесли с собой беды: солнце не взорвалось, тектонические плиты не рассыпались пылью, Земля не сошла с орбиты, все полюса остались на местах. Следующий рассвет был таким же тихим и прозрачным; Чуя застал его на последнем этаже Лэндмарк Тауэр, очнувшись на жестком и узком диванчике в просторном кабинете босса, куда он совершенно точно не возвращался своим ходом. Связные и не очень воспоминания обрывались в номере дешевого мотеля, где невиданная доселе боль за секунду лишила рассудка: не стало мира — осталась лишь боль, от которой хотелось ослепнуть, оглохнуть, не быть. Кто-то хватал его под локти, оттаскивал от мёртвого тела, чей-то голос строго приказывал немедленно взять себя в руки, кто-то рыдал, сгорбившись на полу подле кровати, и всё это казалось каким-то не настоящим — такого просто не могло происходить, не с Дазаем. Стоило сказать Мори спасибо за то, что довольно оперативно прервал акт позорной истерики, но принудительный отдых мало что изменил, — Дазай был мертв вчера и был мертв сегодня, и это перечеркивало всё. — Будь ты проклят, — сипло прошептал Чуя, все кошмарные воспоминания минувшего дня соотнеслись с реальностью. — Я тебя ненавижу. И это совсем не те слова, которые Накахара должен был сказать, которые хотел сказать, как только увидел длинное тощее тело среди белых стен тюрьмы Мерсо буквально пару недель назад. Тогда Чуя, пробираясь по бесконечным коридорам самой охраняемой в мире тюрьмы, оставил за собой горы трупов и реки крови; и Дазай, — чистый и белый в безразмерной тюремной робе — словно не замечая вокруг себя отвратительную и жестокую смерть, шагал босыми ногами по ещё не успевшим остыть телам и лужам крови. Чуя задыхался от застрявших на корне языка слов, — тогда он решил, что скажет всё после, и тогда слова будут иметь вес, обретут смысл и непременно найдут отклик. Среди всей суеты последних дней им удалось урвать лишь один поцелуй, в который Осаму сбивчиво шептал просьбу не использовать Порчу, требовал пообещать, что Накахара дождется рассвета и не даст безумному Божеству ни секунды власти над собой. И он обещал: зацеловывал обветренные губы, ощущая куда больше силы в собственных руках, больше смысла в каждом слове, что собирался сказать, когда с рассветом всё закончится. И всё закончилось. Совсем всё. Остывшее и пустое тело Дазая забрали коллеги, а после — учтиво пригласили Накахару на погребение. И шел он туда с одной конкретной целью: влезть в чужой гроб, крепче обнять мертвеца и сразу же умереть, чтобы их накрыли крышкой, заколотили и засыпали холодной землей. По итогу он даже не нашел в себе сил подойти хоть немного ближе. Со своего места он видел, как жутко исказились черты некогда живого лица, посмертный грим не делал его похожим на спящего — любимый человек отпечатался в памяти чудовищной уродливой маской смерти. В этом прощании была своя ирония. Дазай всегда старался жить так, чтобы в самом конце не осталось сожалений: чтобы его смерть — тихая и незаметная — не доставила неудобств, чтобы никто не искал, никто не скорбел, чтобы сам он мог уйти без колебаний, когда это потребуется. И сейчас, глядя на собравшихся, Чуя с горькой усмешкой думал, что гениальный стратег с треском провалил свой план, потому что изначально был хорошим человеком. И искренне детское горе мальчика-тигра — лучшее тому подтверждение. Последней каплей стал Акутагава, — осунувшийся и измученный после проклятия Брема, — он молча подошел к покойнику и приластился щекой к холодной ладони. Лицо его было расслабленно, глаза прикрыты, он выглядел так, словно после долгих скитаний вернулся домой, но нал уровне инстинктов ощущалось — он не был спокоен. Чуя в ту же секунду молча ушел, в груди жгло и сжималось, отдавалось странной болью в руки, но самым страшным было то, что он совсем не знал, что с этим делать, как это вылечить: от Дазая Осаму у него остались лишь чудовищная страшная боль и беспомощность, которая настигала каждый новый день. Накахара просыпался, смотрел на золотящее волны океана солнце и не знал, что ему делать, — с каждым днем несказанные слова не выходили из головы и душили пуще прежнего. На каждый заботливый взгляд Ане-сан, на очередной её вопрос нестерпимо хотелось снова и снова отвечать «я люблю его». Как так могло получиться, что человека больше нет, а любовь к нему никуда не делась, превращаясь в гноящуюся рану с каждым новым рассветом? Нерастраченная, бесконечная, она больше не была такой невероятной и всесильной, и время не приносило обещанного исцеления. Прошли месяцы: долгие часы бесед с Коë, мгновения, когда серьезный и собранный Акутагава становился похож на побитого пса, редкие минуты молчаливой скорби, пока тлела сигарета в руке Хироцу-сана, частые вечера в алкогольном забытьи, чтобы с языка в пустоту квартиры не рвались слова. «Я люблю тебя.» «Я не знаю, что мне делать.» «Я хочу, чтобы ты был жив.» «Хочу ещё одну попытку.» Чуя кричал их в укрытый темнотой потолок своей квартиры, шептал перед сном, давился ими, когда необъяснимая слабость в руках настигала его посреди рабочего дня, и всё вокруг становилось бессмысленным, нескончаемым кошмаром. К середине четвертого месяца Чуя оставил всякую надежду, что всё его существо снова нальется теми теплом и силой, что переполняли его в тот момент, когда он целовал Дазая в последний раз. Именно тогда Акутагава Рюноске без стука скользнул в кабинет Накахары и стряхнул дождевую влагу с потертого чёрного плаща. Он не сказал ни слова — молча вытащил тёмный пластиковый пакет, в котором оказался пустой пожелтевший от времени лист плотной шершавой бумаги. — Всё, что осталось от Книги, — пояснил Рюноске, когда Чуя, понявший всё без слов, поднял на него взгляд. — Не знаю, осталась ли в нем способность. — Откуда он у тебя? — Накахара не верил своим глазам и всё вертел в руках совершенно чистый лист без единого пятнышка чернил. — Постой, ты уверен, что это тот самый? — Я выдрал один лист, когда мы с оборотнем вывозили Книгу из хранилища, — Акутагава виновато опустил взгляд на носы своих ботинок, а его скулы тронул едва заметный румянец — стыд за нарушение приказа. — Когда высотки рухнули, я его выронил. Даже не надеялся найти сейчас. Никогда ещё своенравие и настырность Акутагавы не были так кстати. Одна эта страница с лёгкостью могла бы развязать новую войну, заполучить её сейчас, когда Книга уничтожена, — обрести невероятную власть, с которой больше некому было сравниться, некому было отменить написанное злой и алчной рукой. Но двум людям в полутемном кабинете не нужна была власть, богатство или какая-то подлость или гибель Вселенной. В повисшем молчании ясно угадывалось разделенное на двоих намерение, из бесконечного количества человеческих желаний было только одно — рожденное тоской, привязанностью и любовью. У Чуи от накатившего волнения вспотели ладони под тканью перчаток, он небрежно стянул их, погладил пальцами шершавую бумагу и впервые за долгое время улыбнулся своим мыслям. — У вас больше прав на это, Накахара-сан, — Акутагава посмотрел на него с детской наивной надеждой и верой в необъяснимое чудо и так же тихо покинул кабинет, оставив Чую пережидать внезапное головокружение и дрожь в руках. Сама Книга была уничтожена в ту ночь, всё написанное в ней потеряло свою силу, и ни у кого не возникало и тени сомнений, что от способности не осталось даже клочка. Каков был шанс, что последний уцелевший лист артефакта исполнит то, чего Накахара желал каждую секунду с того самого дня? Он поднялся с кресла, нервно прошелся из одного угла кабинета в другой и закрыл дверь на замок, снова возвращаясь за стол. Боль и тяжесть в груди вдруг отошли на второй план, и зажатая в пальцах чернильная ручка наконец перестала подрагивать. Безмерная любовь робко напомнила о себе, и Чуя написал. «Дазай Осаму жив.» Он ждал чего угодно: хоть чего-то, — сияния чернильных линий на бумаге, внезапного появления ничего не понимающего Дазая, упавший с потолка гроб с живым мертвецом внутри. Но ничего не произошло даже тогда, когда Накахара, поджав губы, повторил надпись на английском и французском. Ничего. Он проверил телефон, иррационально надеясь, что Осаму объявился в агентстве или на кладбище, — да где угодно, — и в скором времени оповестит всех обрадовавшихся и скорбящих о том, что чудесным образом воскрес. Вскоре обе стороны листа были плотно исписаны мелким шрифтом, текст оставался прежним, а вот поселившаяся в душе надежда превращалась в отчаяние. Бесполезный лист бумаги Чуя скомкал в руке, так и не дописав имя, и швырнул в корзину для мусора. День выцедил из него все силы до капли, — злости и раздражения хватило ровно на дорогу домой, где пустой желудок обожгло хересом, и Накахара наконец провалился в привычный сон без снов. *** Всё встало на свои места следующим утром. Чуя проснулся не дома: всё тело затекло после сна в неудобной позе, — он почему-то спал сидя за столом в своём старом кабинете. За окном стыли предрассветные сумерки, а рабочий стол был завален отчетами и обёртками от шоколадных батончиков. Чуя потёр глаза и уставился на кипу бумаг, послуживших ему подушкой, чего давненько не случалось, и вчера — тем более. «Отчёт о потерях личного состава.» И список имён был действительно внушительным, как если бы за минувшую ночь произошла какая-то локальная война. Только вот имена подчиненных были знакомы как-то смутно: часть этих людей — если не все скопом — точно погибла много лет назад. В левом верхнем углу документа стояла дата, которая совершенно точно относилась к самому разгару конфликта Драконьих голов. Накахара стряхнул с себя остатки сна и бегло просмотрел документы — все они были не старше недели. Той недели, когда на улицах Йокогамы трупов было больше, чем случайных прохожих. Внезапно пришедшая на ум догадка заставила схватиться за телефон, и на экране, помимо нескольких пропущенных вызовов и смс сообщений, оказалась та же дата, что и на первом отчёте. Чуя нервно рассмеялся и прижал ладони к лицу; Книга была уничтожена, поэтому одна уцелевшая страница не могла вернуть ему Дазая, не могла переписать реальность, но она каким-то образом вернула для этого Чую. Мгновением позже Накахара, позабыв про усталость, мчался по коридорам офисной высотки на верхние этажи. С каждым шагом в памяти всплывали детали того времени, от чего с лица не сходила широкая улыбка, приводящая с замешательство всех, кто шатался по офису так рано. Дазай, будучи уже одним из Исполнителей, обитал на жилом этаже руководящих лиц, но обилие насилия и крови на улицах города прибавили ему работы, — и не самой приятной, — поэтому он с завидным упорством рвался на тот свет: то ли чтоб разбесить босса, то ли от нежелания работать. Поэтому Мори-сан, как Чуя отлично помнил, до разрешения конфликта подселил Осаму поближе, уповая на то, что личная охрана среагирует быстрее дазаевских подчиненных. Оружие Дазаю по понятным причинам не давали: если в его руках вдруг оказывался пистолет, то с вероятностью 90% он его отобрал, украл или забрал у трупа. Поэтому личный боевой отряд Осаму постоянно находился между двух огней: Мори Огай, который очень вкрадчиво попросил не давать начальнику огнестрел, и сам Дазай, который напоминал Чуе избалованного принца с потешным полком, — своих подчиненных он по мере терпения учил, муштровал, ругал и совершенно точно бесил, как и многих в Порту. Потому-то «солдатики» исполняли приказ Мори-сана не очень добросовестно: наложить на себя руки Осаму не позволяли, но и не слишком напрягались, когда начальника в очередной раз паковали в неизвестную тонированную тачку и похищали. Отчасти потому, что Дазай уверенно бил все рекорды по количеству похищений и становился настоящей проблемой и проклятием для своих похитителей. На нужном этаже Чуя, будто испугавшись, что действие способности вдруг прекратится, сорвался на бег и в выделенную Осаму комнату ввалился несколько запыхавшимся. Дазай, — совершенно точно живой и настоящий, — игнорируя наличие кровати, спал на диване. На шее у него были бинты и совсем не было следов задушивших его рук, на лице — давно уже привычные повязки и пластыри. Чуя, ощущая, как внутренности сворачиваются от нежности, с минуту смотрел, как подрагивают ресницы не прикрытого глаза, и, наплевав на возможные возмущения, просто завалился сверху на тощее тело.