Боги молятся смертным

— Фу, плохой пёс, — Дазай вяло отмахнулся и попытался сдвинуться к спинке дивана, но глаз так и не открыл, явно всё ещё пребывая где-то в своей дрëме. — От тебя псиной пахнет... — Ага. Заткнись. Удивительно, что горе утраты может сделать с человеком: Чуя, например, за почти четыре месяца мучительной тоски как-то запамятовал, что Дазай, в первую очередь, — мудак. И это режим «по умолчанию», особенно в его шестнадцать лет. Обычно при виде Чуи говно из него извергалось мгновенно и обильно, но сейчас это сонное ворчание напоминало скорее обычный дазаевский бубнеж в утро выходного дня. Кажется, минувшая ночь для Осаму выдалась длинной и изнурительной, раз уж Чуя всё ещё не слетел с дивана, а сам Дазай не генерировал с пулеметной скоростью новые издевательства, — он только мотнул головой в сторону от пахнущих сигаретами волос Накахары. Если это были попытки протеста или сопротивления, то ими можно было пренебречь и позволить себе наконец одним долгим выдохом сбросить всю копившуюся в груди тяжесть, пряча лицо в изгибе чужого плеча и прикрывая усталые глаза. Даже если Дазай очухается раньше и примется вопить во всю глотку, чтобы живущий с ним на этаже Мори точно услышал каждое слово, у Чуи было заготовлено лучшее оружие на этот случай: ментально ему давно уже не шестнадцать, — он просто продолжит спать. Осаму вплоть до конца конфликта Драконьих голов смотрел в сторону Чуи только для того, чтобы придуманные им оскорбления тот смог прочитать даже по губам, в остальное время он старательно и демонстративно воротил нос. И только потом его общение с партнёром стало временами походить на нормальное, — примерно тогда в их взаимную неприязнь вмешался пубертат, и всё как-то само собой получилось. Физическое удовольствие творило с Осаму чудеса, что заметно облегчало жизнь и Чуе, и всем окружающим. Словами через рот это никогда не обсуждалось, да и сам вопрос ни разу не поднимался, поскольку Чуя, будучи болваном и самую малость романтиком, упрямо считал, что «всё и так понятно», а Дазай решительно не понимал совсем нихрена и ему просто было прикольно от новых ощущений и опыта. И в этот раз у Накахары был шанс всё немного поправить или феерически изгадить с равной вероятностью. Опыт однократного проживания идентичной жизни, в теории, должен был помочь Чуе избежать собственных ошибок и предотвратить непоправимое, и ему предстояло тщательно об этом поразмыслить и продумать каждое своё действие, чтобы не вызвать никаких совсем уж глобальных изменений, — тогда события снова станут непредсказуемыми, и ситуация выйдет из-под контроля. Но сейчас в голову упрямо лезли коварные мысли о том, что теперь то можно было выиграть все дурацкие дазаевские пари, когда Чуя знал все исходы наперёд. О, это было желанным возмездием за все измывательства и унижения. Любовь любовью, но и Дазай всё ещё был Дазаем, и увидеть его раскрасневшееся от досады лицо, когда он продует, было весьма заманчиво. — Собачье место на коврике, — Осаму снова подал голос и, зевнув, предпринял очередную ленивую попытку спихнуть Накахару с себя, потому что теперь ему было «тяжело, жарко и не удобно». Огрызаться в ответ Чуя не стал, просто потому что вдруг обнаружил, что банально не может выдавить из себя ни звука: все недавние потрясения, волнения и эмоции резко и беспощадно напомнили о себе, ища выход. И Чую накрыло. Тихое сопение, недолгое сонное копошение, мерное движение грудной клетки в такт дыханию и неразборчивое бурчание живого Дазая Осаму под собой так сильно резонировали с чудовищными воспоминаниями о том, как неподвижно застыло по-настоящему мертвое тело, бездыханное, немое, совсем окоченевшее. Но сейчас навернувшиеся на глаза горячие слезы некотролируемо катились по щекам Чуи вовсе не от боли утраты: он так любил его, так сильно любил, и эту любовь никак не получалось тихо лелеять в своей груди и памяти. Закусив губу, он тихо рыдал отвернувшись в другую сторону, и старался не трястись всем телом, ведь ещё накануне вечером он не знал, кому молиться, чтобы хоть во сне снова увидеть Дазая. И теперь он был жив, гнал спятившего Накахару хотя бы на кровать и еле внятно грозил расправой. Чуя в ответ на это только давился слезами, вцепившись пальцами в чужие плечи. И если всё это морок предсмертной агонии, а сам Чуя в это время умирает от разорвавшегося в груди сердца, то все молитвы были услышаны. Из блаженной пустоты и тишины сна резко вырвала полоснувшая по груди вспышка паники. Часто и шумно дыша, Чуя подорвался на месте, чуть не повалился с дивана на пол и наконец смог прогнать оставшуюся сонливость. Он был всё в той же комнате, на том же неудобном диване, все события минувшего утра были реальны, не оказались жестокой шуткой спятившего от тоски и горя сознания, желанным сном, в котором хотелось остаться навечно. За окном красно-лиловое небо заволакивало вечерними сумерками, и не удивительно, что Дазая в апартаментах не было, — вероятно, до раннего утра, если повезет. Странным было лишь то, что Накахара в дазаевской комнате, на одном с ним диване проспал до самого вечера, остался жив и даже целиком и полностью невредим: когда дело касалось заклятого друга, Осаму ни на секунду не откладывал свое воздаяние или пришедшую на ум пакость. Что могло быть не так? Мысли в голове сменяли друг друга, не успевая оформиться до конца; Чуя крепко зажмурился, вцепился пальцами в свою челку и до боли потянул у самых корней. Что если, поддавшись эмоциям и завалившись к Дазаю этим утром, он изменил ход истории? Почему вообще способность закинула его так далеко? Впереди теперь были долгие годы, наполненные множеством событий, — один неверный шаг, и будущее снова скроется в недоступной Накахаре дымке. Что если он уже сейчас всё похерил, не прожив и дня новой жизни? И проблема была даже не в том, что отныне нужно было контролировать каждое своё слово, каждый свой шаг. Нет, это лишь часть проблемы. Суть в том, что Дазай Осаму — катастрофа: его боятся и ненавидят едва ли не все люди в штабе, с ним никогда нет никаких гарантий — может случиться всё, в обширном понимании этого слова. Не поможет ни приобретенный за долгое партнёрство опыт, ни воспоминания о прожитой жизни; именно они заставляли порой беззвучно шептать отчаянную и полную верой молитву к смертному, который уж точно не слышал её: — Просто будь жив. Запертый в теле Арахабаки громогласно бы рассмеялся, если бы вся его разрушительная суть обладала самой толикой сознания и воли. Просто невиданно! Бог молится Смертному, Бог приносит Ему кровавые жертвы, Бог бросит к Его ногам весь мир. Причин для волнения, откровенно говоря, не было, но неправильность дазаевской реакции выбивалась из картины мира Чуи. Он выдохнул, тряхнул головой и быстро набрал номер Дазая: первый дозвон этот мерзавец проигнорировал, второй — скинул, на третьем — зло и неразборчиво шикнул в трубку и снова сбросил. Ну, он хотя бы был точно жив, явно недоволен и не настроен общаться. Уже похоже на правду. Накахара всё же поспешил покинуть чужие апартаменты; нельзя было показаться извечно наблюдательному Дазаю ещё более странным, потому что объяснений у Чуи не было, а ведь впереди ещё несколько лет, которые нельзя залажать. Нельзя спасти всех, кого забрал Белый Кирин, кто был вписан нетвердой рукой в потери личного состава; нельзя не отпустить Дазая из приятного мрака ночной жизни мафии в сияющий омерзительный свет. Придется позволить случится многим ужасным вещам, но это та цена, которую необходимо внести, чтобы он был жив. А сейчас нужно было держать лицо и быть тем Чуей, которым он был в свои шестнадцать, а это было тем ещё испытанием, которое он завалил, как только понял где очнулся, но это ещё можно было хоть как-то оправдать, дать ехидному Дазаю по морде или что-то вроде того — есть целый список, куда записаны разнообразные способы причинить Дазаю боль. Он регулярно полнился с самого первого дня их знакомства и был неоднократно опробован в деле, хотя это довольно сомнительный повод для гордости. Виновник всех переживаний, как и ожидалось, вернулся ранним утром, когда увидеть полоску рассвета можно было только с самых верхних этажей штаба. Сам Чуя — вымотанный до головной боли и злой — приплелся лишь немногим позже, когда слишком бодрый для раннего утра Дазай ещё не успел заткнуться и переключиться на другую тему. — Я даже прикинуть не успел, в какую сторону шарахнуться, а Одасаку так быстро среагировал! — глаз Осаму не было видно, когда он в своей манере отчитывался боссу о своей несомненно успешной ночной вылазке, но Чуя точно знал, взгляд его сиял. Накахара молча сжал кулаки, держа руки за спиной; Ода Сакуноске был причиной самой страшной ревности и злобы: он немыслимым образом делал Дазая счастливым, насколько это для него вообще было возможно, Осаму всегда к нему тянулся всей сутью, как никогда не тянулся к Чуе или кому-то ещё. А Ода с равнодушным видом выслушивал тонны дазаевского бреда, терпел все его выходки, молча соглашался с ним, безоговорочно доверял каждому слову и просто сидел с ним в баре. Так это выглядело со стороны, но никто и не рвался смотреть изнутри. Чуя почему-то был уверен, что Сакуноске, не желая себе проблем, просто не хотел перечить малолетнему начальнику, про которого ходили самые разнообразные слухи: Дазая ненавидели и боялись все вокруг, а исключения можно было бы пересчитать на пальцах одной руки, мир вокруг него полыхал в огне. А он взял да и выбрал из всех этого Одасаку, которому было откровенно на него плевать, иначе он остался бы жив. Мори Огай, по мнению Чуи, не был полностью виновен в его смерти — лишь в половину; шанс выжить есть всегда, и нужно просто захотеть им воспользоваться. Услышав о причине ухода Дазая, Накахара сначала ничего не понял и не до конца поверил, но сейчас всё вставало на свои места. Вокруг только и шептались, что Мори испугался собственного кровожадного воспитанника, что он желал ударить больнее, избавить от бесполезной и мешающей привязанности, что делала созданного им монстра чуточку человечнее и мягче. Глупые домыслы. Нужно было всего лишь приглядеться к боссу, отбросив прочь свою подростковую ревность и жажду одобрения. Осаму закончил свой отчёт, а в уголках губ Огая застыла мягкая и одобрительная улыбка, которая угадывалась в лучиках морщин в уголках глаз: он был горд, как горд бывает учёный, чей многолетний эксперимент показывал непревзойденный результат. Что-то человеческое в Мори заставляло это своё изобретение любить, как любит родитель, а не учёный. И в это верилось куда больше, чем в корыстный план изломать Дазая и заставить покинуть мафию, чтобы вскоре не расстаться с жизнью. Осаму всего шестнадцать, он подросток, который нашёл взрослого друга — об этом мечтают все подростки, когда стремительно взрослеют и пытаются ровняться на более старших товарищей. Не удивительно, что он готов трещать о Сакуноске сутки напролёт, ничуть не желая для него зла или пристального внимания, совсем не подозревая, что его восторженное досье на друга однажды сыграет свою роль в его смерти. Но в одном Чуя уже не сомневался: Осаму Дазай никогда бы не стал подобной разменной монетой для своего наставника. — Чуя, у меня для тебя подарок! — звонкий оклик Дазая заставил Чую поднять тяжёлую от недосыпа голову, когда он почти на автопилоте возвращался от босса и мечтал банально не уснуть в лифте. Он смерил гадостно довольное лицо Осаму хмурым недоверчивым взглядом: тот стоял у двери своих апартаментов, а двое подчинённых торопливо разворачивали на полу большой ковер с длинным ворсом. Уже на этом моменте стоило без лишних слов продолжить свой путь как можно скорее или заблаговременно прописать Дазаю по лицу, пока он снова не открыл свой поганый рот. На подарки этот гад не скупился, другое дело, что все они без исключения были издевками или очередным актом унижения, — без повода, несомненно от всей его мудачьей души. Жизнь научила Чую многим правильным вещам, но сейчас он почему-то совершенно бездумно шагнул ближе, а в следующий миг руки в перчатках нестерпимо зачесались от желания подарить Дазаю два заплывших фингала. Коврик, очевидно, был в срочном порядке сделан на заказ: по краям — белые следы собачьих лап, а по центру — надпись «Чуя хороший мальчик!». — Послушные псы не должны лезть на кровать к хозяину. Собачье место на коврике, — гадëныш улыбался так, словно зубы в его челюсти невозможно было выбить, а вот его подчинённые благоразумно пялились в пол и жались к стене, наверняка уже успели себе невесть что надумать, придурки. — Я выбрал для тебя самый мягкий, потрогай. Тебе нравится? — последнее слово он договаривал, когда весь воздух из его лёгких выбило от встречи со стеной. — Я тебя, гандон многоразовый, сейчас в него закатаю и спущу с лестницы, — пропустив стадию криков и ругани, Чуя угрожающе хрипел и скалился, не забывая для верности встряхивать Дазая так, чтобы его идиотская голова билась затылком ровненько в центр вензельного узора на обоях. — Ещё раз заикнешься об этом, и я тебе такой карнавал позора устрою. В бесстыжем взгляде ни грамма страха, ни толики волнения — угрожать нынешнему Осаму не имело никакого смысла, потому что побитым он был постоянно, смерти ждал, как подарка на Рождество, а даже самые унизительные слухи, которые Чуя так старательно выдумывал, ничуть его не оскорбляли. Всегда можно было приплести Оду Сакуноске, но это было подло. Каким бы мудилой Дазай ни был, его единственный друг в этом ни каким боком не виноват. — Команды голос не было, — а ещё Дазай не умел затыкаться вовремя, он упорно продолжал свой гнилой базар, даже когда его уже вовсю метелили. — Знай своё место, пëсик. Любовь любовью, а побои по расписанию, — позабыв головную боль и усталость, Чуя, как в былые времена, зарычал на звериный манер и принялся за избиение. Правило «не бей лежачего» на Осаму не распространялось до тех пор, пока он не терял сознание, — пока что это был единственный действенный способ заставить его замолчать. *** Всю следующую неделю Чуя ждал каких-то последствий того инцидента даже во сне, но эффект бабочки либо медлил, либо не распознал в произошедшем никаких предпосылок для изменения истории. Дазай получил три шва над левым ухом и благополучно отпустил ситуацию, а подарочный ковер куда-то исчез. Всё шло своим ужасным чередом: паршивые дни в паршивые времена, которые и вспоминать не хотелось, а уж тем более — переживать заново. А потом в городе объявился чертов русский. Первым же порывом было немедленно выследить тварь и мучительно задушить его в ближайшей подворотне, но пришлось терпеть молча. В прошлом Чуя как-то не интересовался личностью тогда ещё мало известного преступника: Фёдор ещё не успел прославиться в роли опасного гения и мировой угрозы. В свои двадцать три года он всего лишь удачно сбежал от приличного тюремного срока в родной стране и волею судьбы попал в Йокогаму, где вовсю кипели кровавые переделы влияния и заманчивой суммы денег. И тут уж сам Бог велел присоединиться, а следом ниспослал поехавшего на фоне скуки и мании величия Шибусаву. Что удивительно, Достоевский душными речами союзника не проникся — то ли от незнания японского, то ли в силу собственных убеждений — и первое время вместо истребления грешников желал лишь в одно жало урвать весь бюджет конфликта. А потом Белый Кирин, что так кичился своим несравненным умом, поступил максимально тупо — украл Дазая. За всё время можно было бы и разведать, что похищение этого человека было равносильно добровольной капитуляции с разницей лишь в том, что на пощаду можно было даже не надеяться. К середине конфликта каждая шестерка с любой из сторон знала, что безобидный на первый взгляд подросток — это не заложник и не источник информации. Это проблема с фатальным исходом. Но Шибусава, слушая только голос собственного эго, решил, что всех переиграл таким дерзким поступком. Дазай заколебал его за неполные тридцать минут, а вот в гениальной голове Фёдора Достоевского, вероятно, раздался оглушительный щелчок, открывший для русского невероятный мир сверхценных идей. И Осаму занял в нём своё почётное место. Чуя справедливо считал, что дазаевская невыносимость — это веский повод обратиться к религии, чтобы раньше времени не пришить пленника, потому что разумных и выгодных причин сохранить ему жизнь уже не хватало. Вскоре после наитупейшей ошибки с похищением затянувшийся конфликт был разрешен путем уничтожения части города и основных противников. Так появился «двойной чёрный», и его мгновенная слава заставила заткнуться вообще всех. Не привыкшее пока к таким перегрузкам тело после Порчи болело так, что ещё несколько дней Чуя даже не пытался разговаривать и лишний раз двигаться. В прошлый раз было практически то же самое, но желание выслужиться перед боссом не подразумевало отдых. Но сейчас вся мотивация уступала простому человеческому желанию отлежаться. Мори даже любезно освободил отличившегося подчинённого от отчётности, что перманентно оскорбило Дазая и превратило его в злую капризную суку. — Тебе правда так больно двигаться? — сочувствующий тон у внезапно явившегося с визитом Дазая был насквозь фальшивым и ничего хорошего не сулил. Чуя в ответ только медленно моргнул, с некоторой обреченностью вспоминая о временах, когда дазаевские обиды и назревающие ссоры с рукоприкладством купировались сексом. Хотелось уже плюнуть на свои же правила, немного поторопить события и предложить потрахаться. — Бедняжечка, — и вот ни секунды ему не верилось, это ведь сучий Дазай, который плавно пересел на край чужой кровати и крайне подозрительно погладил Чую по волосам. — Значит ты даже не дëрнешься, если я, скажем, — он сделал вид, что на секунду задумался, — обрею тебя налысо? — Рискни, сука, — Чуя прохрипел первые за несколько дней молчания слова, а следом Осаму вытащил из-под складок пальто большущие портновские ножницы.