Боги молятся смертным

Боль всегда оставляет следы. На теле Дазая боль устраивала смертельные пляски, но не всегда потому что он пытался себя убить или за каким-то чëртом покромсать, — это были единичные случаи на фоне прочих. Неимоверное количество шрамов на его теле появилось по причине лени, неуклюжести и дурацкой надежды сдохнуть от шальной пули или побоев. Следов было столько, что они могли напрочь друг друга перекрывать: старые терялись за новыми, а те — за последующими. Всё это было его болью, которую он очень не любил, но каким-то образом терпел в таких количествах. Боль Чуи была иной, и след от неё остался тоже другой — незаметный, непредсказуемый, неизвестный до поры даже самому носителю. Под бинтами такое не спрятать. Очень просто было винить во всем произошедшем этот невидимый шрам, но он точно сыграл свою роль в том, что всё внезапно пошло наперекосяк. В Йокогаме выдалась на редкость холодная зима для этих мест: снег не прекращал валить большими белыми хлопьями трое суток, а ночные заморозки покрыли льдом все водоемы. Не декабрь, а прямо таки рождественское чудо. Чуя помнил эту зиму отлично. Под конец года в каждой крупной корпорации её сотрудникам было совсем не до чудес. Но работать в такую погоду совсем не хотелось. — Эти парни на тебе, Чуя! — весело прощебетал Дазай и, махнув рукой, беззаботно поскакал между обломков стены к уцелевшей серверной. — Встретимся у ворот! И эту их вылазку Чуя помнил тоже, а потому особо не заморачивался, зачем вдруг Осаму приспичило рвануть куда-то одному до полной зачистки особняка. В таких ситуациях стало очень просто принимать позицию Мори Огая: ну если хочет, то пусть идëт — рисковать успехом операции не в его правилах. Ко всему прочему, у них был план — довольно однотипный для подобных ситуаций, но всегда действенный. Поэтому Чуя действовал, как они и условились в самом начале: без особого энтузиазма колотил охрану и слишком смелых идиотов, что устроили засаду в прилегающем к особняку саду, пока Дазая из серверной волокли на допрос к местному главарю. Там он традиционно должен был получить свою дневную норму увечий и собрать нужную информацию. Со своей работой Чуя управился быстро, а потому скучающе смолил сигаретой и бесцельно слонялся вдоль обледеневшего озера, выдыхая густой белëсый дым в стылый ночной воздух. И всё бы шло так, как и должно было происходить, но не прошло и получаса, как Осаму вдруг выволокли на улицу, заботливо держа под обе руки, и потащили прямиком через замерзший водоем к не ожидавшему такого поворота Накахаре. Что-то пошло не так. Этого не было в плане. В однажды прожитом прошлом этого тоже не было. Повисший на руках двух амбалов Дазай при этом никаких сигналов не подавал, он даже не соизволил двигать ногами, а потому был шанс, что ситуация пока что была под контролем. Чуя привык доверять Осаму, даже если не всегда был посвящен в детали его гениальных стратегий. — Теперь поговорим на моих правилах, мальчик, — к своим подчинённым неспеша присоединился хозяин особняка, кутаясь в длинное пальто. Весь вид этого немолодого коренастого мужика излучал самодовольство и глупую уверенность в своей безоговорочной победе. Ближе к берегу они предусмотрительно не подходили, чтобы избежать внезапной атаки и успеть, в случае чего, прикрыться ценным заложником. — Иначе твой командир умрёт. — Ха?!— на явную угрозу Чуя даже не обратил ожидаемого внимания, подобные речи с ним не работали. Убить Дазая? Милости просим, сука, давай. Попробуй это сделать до того, как он откроет свой мерзкий рот. — Схера ли он мой командир?! Ты чего им наплëл, скумбрия?! Казалось, что вот сейчас Осаму растянет губы в широкой хищной улыбке, подаст напарнику сигнал и ловко вывернется из чужой хватки, как это всегда бывало. Но Дазай в ответ даже не дëрнулся, не поднял головы, продолжая висеть в руках телохранителей безвольной куклой, на нем даже наручников не было — должно быть, его вырубили, что было ещё более тупо и не надёжно. При желании Дазай мог театрально потерять сознание и лечь спать, будучи в добровольном плену, пока Накахара не выполнит всю грязную и не очень работу. Но сейчас ситуация всё меньше походила на привычный сценарий таких разборок. Мужчина в пальто сделал ещё шаг вперёд, поравнявшись с подчинёнными, схватил Дазая за кудрявую чёлку и приподнял его голову, демонстрируя расслабленное бледное лицо и разбитый дазаевский нос, кровь с которого крупными каплями упала на белый снег. И вот тогда Чуя забеспокоился и напрягся, но даже рта раскрыть не успел, потому что лëд под ногами трёх взрослых мужчин пошел кривыми и частыми трещинами, а в следующую секунду с треском провалился. В тот же миг Дазай наконец распахнул не спрятанный повязкой глаз, и в нем отчëтливо читалось настоящее удивление. А потом он исчез в тëмной воде, среди плеска которой больше не появился — меж расколотых льдин нелепо барахтались только враги, пытаясь спасти только собственную шкуру, пока заложник и сорвавшиеся переговоры опускались на дно. — Блять! Что за фокусы, Дерьмозай?! — в озеро Накахара кинулся, не раздумывая ни секунды и позволяя противникам сбежать, поджав хвосты. Ледяная вода обожгла кожу, одежда быстро намокла и стремительно потащила вниз; в непроглядной чëрной пучине невозможно было ничего и никого разглядеть, а драгоценные секунды всё уходили, не оставляя в голове ни одной рациональной мысли. Лишь нарастающую панику. В этой темноте нет Дазая. Едва соображая от пробирающего до костей холода и страха, Чуя вынырнул на несколько секунд, жадно глотая воздух, и нырнул снова, безуспешно пытаясь хоть что-то разглядеть. Тонкое запястье напарника он смог ухватить лишь чудом, случайно дотронувшись до него кончиками онемевших пальцев. Из последних сил он вырвался наверх, захлебываясь морозным воздухом, задыхаясь от невозможности нормально вздохнуть, будто его самого сковало льдом. Дазай неподвижен, повязка с его головы осталась где-то под водой, но глаза его закрыты, он не приходит в себя, даже когда Чуя пытается держать его голову над водой, гребя к берегу и слыша только собственный бешено колотящийся в ушах пульс. На берегу никого не оказалось, но едва ли Накахара бы смог кого-то сейчас заметить: его сердце тревожно замерло, а страх практически парализовал, заставляя на несколько долгих мгновений беспомощно замереть над неподвижным напарником. Лёгкие Чуи горели сильнее с каждым вздохом, а тяжёлая от воды одежда липла к замерзшему телу и дубела, но Накахара не чувствовал холода, не чувствовал боли, когда отчаянно хлестал Дазая по бледным щекам и с ужасом смотрел на его посиневшие губы. Он не двигался, он не реагировал и выглядел почти так же, как в день своей смерти, но ещё страшнее от побелевших на морозе ресниц и бровей. Воспоминания о том дне оказались свежи, и та самая чудовищная боль, подпитанная страхом, вернулась вновь. Чуя сдался ей без боя. — Очнись! — новая звонкая пощëчина, и голова Осаму безвольно мотнулась в сторону. Отчаянный удар кулаком по грудной клетке, но никакой реакции. — Ты не можешь опять умереть! — паника разъедала сознание, Чуя не узнавал свой собственный сиплый крик перед замахом и новым ударом. Он словно опять в том номере мотеля, и горе его разрушительно, его невозможно удержать в себе. Накахара снова закричал, окончательно срывая голос, до боли в саднящем горле: — У меня больше нет шанса! Не смей умирать! — ещё удар, и в ту же секунду глаза Дазая широко распахнулись. С трудом перекатившись на бок, он зашëлся долгим мучительным кашлем, сплëвывая мутную воду и хватая покрасневшими от холода пальцами колючий снег. Пытаясь выровнять дыхание, он жмурился, тряс головой и выдыхал со свистом, а на вдохе в горле слышался страшный булькающий хрип. Дазая крупно трясло, глаза снова стремились закрыться от непонятной усталости. Волна облегчения заставила Чую свалиться рядом, прижимая к лицу озябшие ладони и тяжело дыша. — Какого черта ты не всплыл, сука? — даже тихое сипение выходило из горла с болью, а вслед за облегчением пришла давно привычная злость. — Всплывают только говно и трупы, — Дазай еле шевелил всё такими же синими губами, пытаясь бороться с сонливостью и желанием закрыть глаза, чтобы просто пару минут передохнуть. — Ты и есть говно, — Чуя снова сел, морщась от внезапной головной боли и хлопая себя по карманам, питая зыбкую надежду, что телефон не сильно промок. — Не спать, — он вновь отвесил Осаму пощëчину, и тот, к большому облегчению, снова открыл глаза, с трудом разлепив ресницы в белых кристалликах льда. Мобильный стойко пережил короткий разговор с ожидающей за воротами группой подкрепления, а после вырубился. Чуе нестерпимо захотелось курить, но сигареты в пачке ожидаемо размокли, а зажигалка даже не загорелась. Пережитый ужас вымотал Накахару окончательно. — Мудила, — прохрипел он на выдохе и отбросил в сторону смятую в руке пачку. Дазай рядом сипло дышал, но больше не сказал ни слова. *** Осаму дураком не был, более того — он был чëртовым гением, от которого невозможно было что-либо утаить, для него не существовало неразрешимых задач, он будто бы всё и всегда знал наперëд. Было бы даже странно, если бы он не заподозрил неладное в поведении своего напарника. Пытаться как-то оправдываться перед ним не имело смысла — у Накахары с самого начала не было шанса прожить новую жизнь точно так же, как прожил старую. Интуиция настойчиво твердила, что отныне всё изменится, будущее снова скроется за завесой полной неизвестности, и с этим оставалось только смириться. Вновь они встретились через пару дней взаимного молчания. И Чуя оказался к этому не готов, потому что в вечер относительно спокойной пятницы Дазай обнаружился в его квартире, которую уже успел перевернуть вверх дном, предварительно взломав замки на входной двери. Всё ещё бледный, растрëпанный и явно злой, он быстро выхватил украденный со склада пистолет и дважды пальнул наугад, попав в дверной косяк и в стену рядом. Под глазами его залегли глубокие тени, словно он не спал с того самого вечера и от переутомления двинулся умом. — Где она? — не было похоже, что он шутил или разыгрывал странный спектакль. Напротив, таким серьезным Осаму не был никогда. — Кто? — растерявшись, Чуя опасливо покосился на следы от пуль за спиной и сделал два шага назад, наконец поднимая на Дазая потемневший от закипающего в груди гнева взгляд. — Ты какого хера квартиру мне разнëс, чучело? — мириться с дазаевскими закидонами он намерен не был, а потому решил перейти в наступление, что напарника ни капли не впечатлило. — Где ты её спрятал, Чуя? — голос его сделался совсем чужим, полным очевидной угрозы, но это ничего не прояснило. — Страница! — переходя на крик, Дазай нервно дёрнул на себя выдвижной ящик комода до задней стенки и не удержал его, тут же роняя на пол к двум другим, из которых до этого вывалил всё содержимое. — Ты пользовался страницей из Книги! Мне плевать зачем, плевать, что ты туда писал! У тебя нет права её использовать! Где она?! — он требовательно протянул свободную руку и поднял пистолет во второй. — Сейчас же верни её! Я должен всё стереть! Чуя мигом похолодел, будто снова нырнул в ледяное озеро. Он никогда не задумывался, что происходит с написанными реальностями, и как Дазай обнуляет способность Книги. Вероятно, это было доступно одному лишь Осаму, ведь только на него всё это не действовало. Его связь с желанным для всех артефактом так никто и не разгадал до конца. Попав в прошлое, Накахара не смог найти тот скомканный лист и просто решил для себя, что сейчас он всё ещё был в Книге. Отменять по сути было нечего — заветные слова пока не написаны. Но с другой стороны Чуя никогда и не видел Книгу целиком, в том виде, в котором она была создана, он понятия не имел, как она выглядит, как работает для Осаму и что он в ней видит. И если Дазай действительно способен стереть его «второй шанс», снова вернув Чую в мир, состоящий из сплошных боли и горя утраты, то лучше было бы просто умереть, стереть заодно и всего себя целиком. — У меня её нет, послушай.. — Куда ты дел её, Накахара?! — а вот это уже было плохо. Дазай никогда не называл его по фамилии, словно они настоящие враги. — Ты, блять, будешь меня слушать, идиот?! — Чуя несдержанно рявкнул в ответ, сжимая и разжимая кулаки. — Через семь лет Книгу уничтожили и.. — Её нельзя уничтожить! — Я сейчас вломлю тебе! — он грозно шагнул вперёд, замахиваясь, и Дазай тут же спустил курок, но пуля, ожидаемо, просто упала к ногам Накахары, столкнувшись с его способностью. Стены дома ощутимо задрожали, и пришлось глубоко вдохнуть и выдохнуть, чтобы взять себя в руки. — Тебя убили. Все думали, что и Книги больше нет, — неприятные воспоминания осели горечью на языке и комом в горле, подбирать слова стало сложнее. Для этой боли не было слов. — Осталась всего одна страница. Я хотел вернуть тебя, — выражение лица Осаму вдруг стало то ли удивлëнным, то ли растерянным и даже немного испуганным, делая его ещё моложе. Конечно, хренов эгоист едва ли мог поверить, что кто-то им дорожил. — Больше всего на свете, — Чуя почти шептал. — Я исписал всё с двух сторон и ничего не произошло. Решил, что зря понадеялся. А проснулся здесь. Не отнимай это у меня, прошу. — Значит, в то утро... — замолчав, Осаму наконец опустил пистолет, вся злость и нервозность мигом улетучились, оставив его каким-то бесконечно усталым и пустым. — Как такое вообще возможно? — Я не знаю, я правда не знаю, — на душе почему-то вдруг стало легче. Тайна, разделенная на двоих, уже не казалась такой тяжёлой. Чуя медленно приблизился и первым делом осторожно забрал пистолет из чужих холодных рук, ловко вынимая обойму и откладывая всё на комод. Дазай не сопротивлялся и задумчиво молчал, глядя на весь учинëнный им погром, и Накахара рискнул продолжить, даже если он не будет услышан, потому что дальше держать всё в тайне смысла не было: — Никто не хотел твоей смерти, — это было правдой, пусть Осаму и сложно в это поверить. — Ты многим стал дорог, незаменим. Я был на всё готов, лишь бы вернуть тебя. — Я единственный, кого невозможно вернуть, с помощью Книги. Логика на старость лет тебе отказала? — Дазай наконец поднял на напарника усталый взгляд. — Она в принципе не должна была сработать никаким образом, если ты не соврал. В любом случае, эта способность может менять реальность, а не перемещать сознание в прошлое. — Клянусь, — Чуя осторожно взял его руку в свою, готовый тут же упасть на колени и молить Осаму не искать способ, чтобы вернуть всё обратно. Пусть лучше всадит ему пулю между глаз. — Мне не за чем тебе врать. — Я д... — договорить Дазай не успел. — Я люблю тебя, — слова, которые должны были прозвучать много лет спустя, но были отложены, а после отравляли Чую изнутри, принося невыносимые страдания. Высказанные, они заставили Дазая вздрогнуть всем телом и уставиться на Накахару. В его глазах плескался испуг — настоящий, почти граничащий с ужасом. Осаму вдруг беспомощно оглянулся по сторонам, словно надеялся кого-то увидеть, и попятился, спотыкаясь о разбросанные вещи и едва не падая. — Я люб.. — Молчи, — он неожиданно резко оказался рядом, зажимая рукой рот Чуи, и сбивчиво зашептал. Его ладонь была прохладной и чуть влажной, а от тела веяло нездоровым жаром. — Никогда не говори это это вслух. Я теряю всё, что люблю, мне не положено.. Говорил он какую-то чушь, но Чуя не слушал, потому что ясно понял одно: Дазай сейчас буквально расписался в своей трепетной привязанности к Чуе, и он до застывшего в глазах ужаса и дрожи в голосе боялся его лишиться. Он разнëс ему квартиру, он угрожал и готов был стереть без остатка своё недолгое счастье, лишь бы не потерять Чую. — Я никуда не денусь, спокойно, — Накахара уверенно поднял руки и обхватил ладонями чужое лицо, поглаживая горячие щеки с пятнами лихорадочного румянца. — Лжецы. Вы все обманываете меня. Сколько их было — жизней и реальностей Дазая Осаму? Сколько было таких обещаний остаться рядом навсегда? Сколько было пройдено боли душевной, чтобы боль физическая перестала его волновать? Будущее снова стало чем-то неизвестным, но Чуя Накахара наконец чувствовал себя вновь живым, юным и влюбленным, полным необъяснимых сил, чтобы выстоять против загадочного дазаевского проклятия. *** В тот же вечер Дазай слëг с пневмонией, свалившись на Накахару, как если бы у него вдруг сел аккумулятор. А попав на больничную койку, снова стал невыносимым собой. Скука и невозможность сбежать из лазарета возвели его мудачество в абсолют, хотя раньше это казалось невозможным, потому что мудака хуже мир ещё не видел. Чтобы вытерпеть болеющего и показательно страдающего Дазая, нужно было быть настоящим святым, не иначе. В ранг святых автоматически был возведен совершенно непробиваемый Ода Сакуноске, верящий каждому дазаевскому слову. Нимб святого так же засиял над Мори, который с неизменной улыбкой вызывал отряд телохранителей, чтобы изловить воспитанника и поставить ему укол. Верещать во всё горло Дазаю мешал жуткий кашель, но он отчаянно пытался каждый раз. А наисвятейшим среди них был, к всеобщему удивлению, Хироцу-сан: Дазай рядом с ним каким-то волшебным образом становился просто шелковым, пай-мальчиком, сука, с книжкой. Объяснений этому феномену не было ни у кого, даже у самого Хироцу. Чуя же был простым смертным, а потому выбешивался до красной пелены перед глазами за час с небольшим наедине с Дазаем и хлопал дверью палаты так, что с потолка падала штукатурка. Длилось всё это безобразие чуть больше месяца, пока Осаму окончательно не поправился. Дорвавшись до свободы, он пропадал где-то ещё неделю, после чего заявился к Накахаре домой, так и не извинившись за устроенный там недавно тотальный экстреминатус. — В Книге действительно нет твоих записей, — он заявил это, будто невзначай, нагло передвигая содержимое винного шкафа на кухне, чтобы втиснуть туда две бутылки виски. — Ничьих чужих тоже нет. Я в тупике. — Всё ещё хочешь меня вышвырнуть? — осторожно начал Чуя, сверля недовольным взглядом чужую спину. — Нет, — Осаму беспечно пожал плечами и вытащил из шкафа мешающую его хулиганству бутылку вина. — На, выпей. — Хватит мне приказывать. Дазай мгновенно его передразнил, кривляясь и коверкая слова, за что сразу же был схвачен за ворот рубашки и выволочен в коридор. Чтобы вытерпеть Дазая Осаму нужно было быть святым и соблюдать все его блядские заповеди. Чуя святым не был. А Дазай мог заткнуть за пояс даже Сатану. — Сказал, что любишь меня, обманщик! — Дазай снова вопил, и снова был виноват весь мир вокруг, кроме его дерьмового характера. — Ты самый худший! Худший из лжецов! Там мой виски! Только святые терпели Дазая Осаму. Чтобы любить его, нужно было быть Богом, не меньше.