Боги молятся смертным

Стоило бы наконец признать, что побег Дазая из мафии и от опеки Мори в частности заставил его в некотором смысле повзрослеть: до своих восемнадцати лет Осаму был самым настоящим ребёнком — жестоким, капризным и очень избалованным вседозволенностью. Босс всегда смотрел на него с умилением и улыбкой, позволяя вытворять практически любую дичь, чего всем остальным дозволено не было. Ну обидели мальчика на переговорах, ну пускай отыграется, он ведь знает, что делает. И по итогу это чудовище терроризировало вообще всех — и своих, и чужих. Детям свойственна жестокость, им присуще повсеместное разрушение; разбирая по частям и безжалостно ломая новую игрушку, ребёнок узнает её устройство, принцип её работы, — таким образом, Дазай, разрушая всё вокруг, включая себя самого, познавал мир и учился строить его, но уже по своим правилам и под свои желания. Только вот учился он с ненормальной скоростью, а запросы его становились всё больше, и пока ему была интересна игра в мафию всё было хорошо. Вслух Чуя бы ни за что на свете не признался, что скучал по этим временам, особенно сейчас, когда вновь столкнулся с тиранией Дазая. Каким образом Ода Сакуноске мог проводить с ним вместе больше одного часа было загадкой. Но, вернувшись в прошлое, Чуя, кажется, начал это понимать: пусть бесится, лишь бы не помер. Однако был такой шанс, что весь наспех придуманный Накахарой амбициозный план о невмешательстве в ход истории терпел полный крах. Ну, может и не совсем крах, но, если верить интуиции, что-то точно должно было измениться. Не было только возможности схитрить и заглянуть в будущее, чтобы всё проверить и худо-бедно подготовиться к последствиям. В текущем настоящем, к счастью, ничего в глобальном масштабе не изменилось: решительно настроенный творить гадости Дазай всё же смог изловчиться и криво оттяпать ножницами прядь рыжих волос на макушке, а потом стараниями Чуи был тщательно побит за свою выходку. И всё вернулось в привычное русло. Со временем говна в Осаму поубавилось, и Накахара снова вспомнил, что безнадëжно влюблëн. Чуя с трепетом и предвкушением считал дни до момента их первой с Дазаем близости — такой желанной и правильной. И каково же было его изумление, когда в нужный день и час этой самой близости не случилось. В тот самый вечер непривычно нормальный Дазай в жало выдул бутылку сладкого ликëрного вина на голодный желудок и вместо ожидаемых жадных поцелуев блевал, жаловался и обвинял Чую во всех земных грехах. В последующие дни ситуация лучше не стала: Дазай при виде напарника громко заявлял, что его тошнит от одного только вида Чуи, и стремительно удалялся прочь. Капризная сука. В ходе недолгой саморефлексии появилось лишь одно решение возникшей проблемы: настойчиво затащить Осаму в постель, не оглядываясь на изменчивый ход событий, но не перекраивая основополагающие моменты. В конце концов, это же был «второй шанс», дающий возможность прожить более счастливую жизнь, чем в первый раз, — ни о каком счастье и речи не может быть, если приходится каждую секунду беспокоиться о правильности своих действий и холодеть всякий раз, когда Осаму оставляет на рабочем столе Чуи выдранный тетрадный лист со списком жалоб, накопившихся за день. Порой это доходило до абсурда: Осаму мог запросто беситься с того, что Чуя кладëт сахар в зеленый чай, или с того, что он пялится, а Дазай не может не пялится в ответ. Делая запись на последнем листе Книги, Накахара хотел лишь быть рядом с Дазаем, любить его, прикасаться к нему и не жалеть о том, что не сделал чего-то или не сказал. Особых проблем с этим не было, проблема была с Дазаем, который, блять, «не хотел», на что Накахара демонстрировал фантастическую упертость, становясь в глазах напарника полным придурком. Это злило, а злость, в свою очередь, превращалась в сейсмическую активность, которую умный босс быстро и умело связал с напряжёнными отношениями двух своих подчинённых. Нужно было в срочном порядке добиться желаемого результата, потому что с каждым новым вызовом в кабинет Мори-сана заканчивались даже самые нелепые отмазки и терпение самого Чуи, который уже был готов с порога заявить, что Дазай ему не даёт, и это корень всех бед. Оставался только вариант быть собой — прямым как шпала, радикальным как палач, обаятельным как тупой герой ромкома. С этим Накахара справлялся с попеременным успехом: писал жалобы Дазаю в ответ, пялился с удвоенной силой, слонялся вместе с ним по городу в общие выходные и даже пару раз угостил его кофе, который своим видом больше напоминал сахарную кому. Зеленый чай с сахаром и рядом не стоял. И эти неуклюжие «ухаживания» медленно начинали давать свои плоды: Осаму больше не палил на поражение боевыми патронами при виде Чуи, не кидал в лицо собачьи лакомства и перестал совсем уж обидно издеваться, начав с неким интересом присматриваться к напарнику. Но всё ещё не давал даже присесть ближе, чем обычно. — Я тебе нравлюсь, — заявил Дазай в один из вечеров, когда совместная засада прилично затянулась и было решено перекусить почти размокшими за целый день сендвичами. На улице было зябко и темно, хоть глаз выколи, мелкий дождь барабанил по стеклам машины, свет в салоне не горел, но задумчивое выражение дазаевского лица было отлично заметно. Осаму с интересом разглядывал напарника, будто ждал от него какой-то определенной реакции. Когда-то давно Накахара бы громко возмутился в ответ и послал Дазая как можно дальше, но все подросковые метания души и смущение были давно пережиты, а не поддающиеся никакой логике чувства приняты. Да и сам Дазай за время своих ежедневных выкрутасов заколебал так, что задница Накахары обзавелась железными зубами в два ряда и не реагировала на всякую ерунду вроде таких вот внезапных утверждений. Не стоило, правда, забывать, что Осаму всё ещё был хитрым говнюком и вполне себе мог замышлять что-то хуже простых издевок. — И чо? — Чуя лишь поднял на него хмурый взгляд, приготовившись к перепалке и швырянию едой. — Какие-то проблемы? Подкатывать к девушкам было куда проще, как бы весь мир не твердил об обратном: они велись на комплименты, мило улыбались и краснели в ответ на признания, с восторгом принимали подарки, радостно соглашались пойти на свидание. Дазай же вёл себя, как говно и напрашивался на избиение. Поэтому свою любовь к нему Чуя принимал с поистине монашеским смирением: ну, не повезло, вот такой мудак попался. Но сердце грел тот факт, что он любил его в ответ, насколько это было для него возможно. — Это странно, — Осаму пожал плечами, оставаясь таким же задумчивым, будто мысленно перебирал какие-то решения. — Нет ни предпосылок, ни выгоды. Я не понимаю, — прозвучало это действительно искренне, чего раньше не случалось. — Так ты и не пробовал, — внешне Накахара остался невозмутим, но тема разговора заставила взбодриться и задействовать весь свой опыт общения с этим невыносимым мудаком. — Это хотя бы приятно. — Разве? — он вдруг нахмурился и отложил недоеденный сендвич обратно в бумажный пакет. — Тогда почему ты меня так бесишь? — Потому что ты придурок? — Накахара вопросительно приподнял бровь, но Дазай в ответ даже не огрызнулся, а просто замолчал, словно что-то обдумывая. О, это был для Осаму вызов, наживка для его любопытства, возможность пополнить копилку опыта, почти как в случае вступления в ряды мафии. Что-то не до конца понятное, необъяснимое. Что-то новенькое. Он даже перестал моргать, уставившись в лесную темень за лобовым стеклом служебной машины и явно взвешивая для себя все за и против, пока Чуя пялился на дернувшийся под слоем бинтов кадык с очевидной жадностью и вожделением. — Если мне не понравится, ты отстанешь? — Дазай наконец повернулся к собеседнику, не пряча под масками свои сомнения, щедро разбавленные настоящим интересом. — Да, — Накахара ни секунды не раздумывал над своей ложью, отчасти чтобы показаться вечно подозрительному напарнику убедительным. Он не отстанет, хотя бы потому что Осаму понравится. — Круто, — даже непроглядная темень не смогла укрыть то, как взгляд Дазая буквально в миг загорелся энтузиазмом. — С чего начнём? — Поцелуй меня, — Чуя беспечно пожал плечами, наконец дожевав свой сендвич. — С чего это я должен? — Дазай моментально насупился. — Не я же хочу проверить противно мне будет или нет, — по-хорошему, нужно было бы заткнуться и наконец целоваться, пока на то есть разрешение, но теперь было делом принципа заставить Осаму начать первым. Чуя и так за ним долго бегал. — А тебе значит не противно? — Нет, не противно, — уловив на чужом лице секундное замешательство, Накахара хотел уже было демонстративно ухмыльнуться, но Дазай вдруг оказался слишком близко, обхватил прохладными ладонями щёки и прижался губами к губам, закрыв глаза. И Чуя охотно подался навстречу, приоткрывая губы, целуя по-настоящему и ликуя в душе, словно с плеч наконец упал невероятно тяжелый груз. Осаму отвечал на поцелуй не слишком уверенно, будто прислушивался к своим ощущениям, но целовать его было до одури приятно. Руки сами собой потянулись к его шее, огладив с задней стороны вверх, чтобы зарыться пальцами в густые волосы на затылке как раз в тот момент, когда Дазай, шумно дыша, отстранился. — Ты на вкус, как майонез, — тихо прошептал он в губы Чуи, напрочь убивая всё волшебство момента. Ну а чего он хотел, когда полез целоваться сразу после еды? Но, кажется, противно ему не было изначально. — Давай ещё раз. — Я тебе нравлюсь, — Накахара довольно улыбнулся и сам потянулся за поцелуем. Отказать ему было невозможно. *** Получить всё и сразу не вышло, что было в некоторой степени досадно. А потом до Чуи дошло: если в прошлый раз Дазай молча и бездумно бросался в пучину взаимного удовольствия, то в настоящем его подход был осмысленным, он прислушивался к собственным ощущениям, анализировал их, принимал и лишь потом позволял продолжать и заходить дальше обозначенных рамок. Будто ему больше нравился сам Чуя, а не только их физический контакт. Единственный логичный вывод из всего этого заставлял Накахару буквально сиять от зашкаливающего счастья и глупо улыбаться своим мыслям. Он нравился Осаму изначально, ещё тогда, но теперь его интерес оказался взаимным, потому всё и происходило иначе, правильнее. Казалось, невозможно было влюбиться в того же человека повторно, влюбиться ещё сильнее, чем прежде, переживая каждую грань этого чувства словно впервые. Самая простая взаимность, оказывается, могла многое изменить. Всё началось с поцелуев и осторожных прикосновений, которых истосковавшемуся Накахаре было чертовски мало, но он не смел торопить, пусть и оставался зачастую возбужденным и недовольным тем, что даже дрочить приходилось себе самостоятельно. Радовало то, что Дазай быстро всему учился и так же быстро смелел: за не полные две недели практики он научился так виртуозно отсасывать, что у позабывшего собственное имя Чуи натурально дрожали ноги. А что до поцелуев — Чуя мог бы целовать его целую вечность. Всё было головокружительно круто ровно до наступления логичного переломного момента, когда просто ангельское терпение Накахары окончательно сдало позиции. — Я думал, что буду сверху, — тон у Дазая капризный, но сам он послушно обнял подушку и задрал вверх задницу, как ему и велели. — Мы всегда так работаем, — Чуя в ответ невозмутимо притерся пальцами к ложбинке между ягодиц, пачкая кожу согретой смазкой и удерживая второй рукой чужие бёдра. — Ты думаешь, а я делаю. — Ты обманщик, — раздалось тихое пока что бурчание. Началось. Все показательные стенания всегда начинались с того, что все вокруг Дазая лжецы, все его, несчастного, обманывают — обещают одно, а делают другое. Как оказалось, даже Сакуноске в начале их знакомства не избежал этой участи, но чаще всего доставалось Мори. Чуя же обладал многолетним опытом и больше не вëлся. Хотя бы потому что он ничего не обещал. — Ага, — Накахара наклонился и коротко поцеловал ямочку на пояснице Осаму, а затем осторожно надавил пальцем на вход. — Не зажимайся, а то будет больно. Дазай буркнул в ответ что-то не внятное и действительно немного расслабился и глубоко вдохнул, морщась от непривычных ощущений. Когда палец наконец медленно проник внутрь по самую костяшку, Чуя на пробу двинул его обратно и снова вперёд, смазывая гладкие стеночки и без усилий находя нужную точку, от прикосновения к которой бедра Дазая задрожали, а сам он не сдержал короткий стон. Дальше дело пошло проще: напряжение из тела Осаму постепенно уходило, от чего он комкал пальцами простынь, часто и глубоко дышал и раздвигал ноги шире, прогибаясь в спине. Тягучее сладкое удовольствие разрядами разбегалось по телу от каждого движения, ощущения неумолимо брали над Дазаем верх и вскоре даже трёх ласкающих его пальцев было мало. В самом начале Чуя пообещал себе не торопиться, но глядя на раскрасневшееся лицо Осаму, ощущая, как тот нетерпеливо сжимается вокруг его пальцев, Чуя натурально дурел и двигал рукой чуть резче, проникая глубже и вырывая из груди Дазая громкий протяжный стон. — Нравится? — свой хриплый голос Чуя не узнал да и не думал об этом, с трудом контролируя неторопливый глубокий темп и прижимая подушечки пальцев к припухшей от стимуляции простате. — Я.. да..! — Дазай выстонал что-то похожее на согласие и дернулся всем телом навстречу, насаживаясь ещё больше. Чёрт возьми, он выглядел в этот момент прекрасно, кусая губы и глядя на Чую совершенно расфокусированным взглядом, тёмным от переполняющего его удовольствия, которое вот-вот должно было достигнуть своего пика, но всё время ускользало, заставляя срываться на тихий скулеж, перерастающий в короткий вскрик, когда пальцы Накахары погружались в него снова. — Посмотри на себя, — Чуя вытащил пальцы и наконец прикоснулся к себе, размазывая по ноющему от возбуждения члену излишек смазки. — Ты готов кончить от одних только пальцев в тебе. — П-почему ты остановился?— сбивчиво пробормотал Дазай, тяжело дыша и недовольно хмурясь. С покрасневшего края ануса сорвалась крупная капля лубриканта, оставив на простыни ещё один мокрый след. — Ты обещал трахнуть меня, а не издеваться! О, снова этот капризный тон с ноткой обиды — настоящей, а не наигранной. Чуя в ответ лишь криво усмехнулся и длинно выдохнул, продолжая медленно поглаживать собственный член и любуясь почти рухнувшим на кровать Дазаем. От этого вида вся хваленая сдержанность Накахары летела к чертям. Резким движением он перевернул Осаму на спину, тут же заставляя его прижать натертые тканью колени к груди, чтобы нависнуть сверху и поцеловать эти истерзанные губы. Дазай неуклюже вскинул затекшие руки и вцепился в чужие плечи, срываясь в низкий гортанный стон от соприкосновения горячей кожи. Его член пульсировал от желанной стимуляции, оставляя под головкой вязкую ниточку предэякулята, но Чуя, будто назло, не двигался, лишая хоть какого-то трения. — Ты ужасен! — выдохнул Осаму, когда ему наконец удалось отстраниться, сжав в кулаке рыжие пряди на затылке. Обвинение прозвучало не убедительно, учитывая его совершенно беспомощное выражение лица, будто он собирался в любую секунду расплакаться. — Вот как? — Чуя приподнялся на руках и двинул бедрами вперёд, дразняще потираясь членом о член. — Тогда можешь заканчивать сам, а я пойду передерну в душе, — и он действительно сделал вид, что собирается уйти, как Дазай отчаянно впился короткими ногтями в его спину, притягивая ближе. — Не смей! — подрагивающими ногами он обвил талию Накахары, выгибаясь в спине, чтобы снова ощутить жар покрытой испариной кожи. — Я не.. Я не разрешаю тебе! — А нормально попросить, разрешатель? — Чуя фыркнул и мотнул головой, чтобы убрать налипшие на лоб пряди челки. Даже в таком положении Осаму умудрялся быть собой и пытался командовать, но всё больше уступал желанию быстрее кончить, а потому сразу лез целоваться и извивался как только мог, вскидывая вверх бедра. — Пожалуйста, чтоб тебя! — он наконец расслабился, опускаясь лопатками на кровать и призывно развëл ноги шире. — Вот видишь, не так уж и сложно, — Чуя зашептал в зацелованные губы, наконец опуская руки ниже, чтобы подхватить Дазая под бедра и усадить на себя, хотя тот явно не желал принимать вертикальное положение и надеялся, что всё сделают за него. Но Чуе до одури хотелось посмотреть, как Осаму будет опускаться на его член сам, добровольно, желая получить наконец своё ускользающее удовольствие. Ноги Дазая едва держали, поэтому пришлось удерживать его, сминая пальцами упругие и чуть липкие от подсыхающей смазки ягодицы, чтобы он медленно принял в себя сначала крупную головку и замер, привыкая к чувству заполненности. Член точно был больше трёх пальцев и ощущался совершенно иначе, Дазай, запрокинув голову, мычал что-то невнятное, пытаясь опуститься вниз одним рывком, но приходилось подчиняться чужим сильным рукам. Чуя и сам едва себя сдерживал, чтобы не толкнуться с жадностью вверх, внутри было скользко, жарко и тесно до мурашек и кругом идущей головы. Осаму наконец опустился вниз и нетерпеливо заерзал, царапая ногтями крепкий живот Накахары, который всё же не выдержал и вскинул вверх бедра, заставляя Дазая коротко пискнуть и сжаться вокруг его члена. — Приподнимись, — Чуя и сам уже сбивчиво дышал, но помог Осаму медленно привстать на коленях и так же медленно опуститься. Горячий перевитый венками член внутри пульсировал, Дазай, наконец осмелев, снова поднялся, почти соскальзывая, и опустился резче, но уже под нужным углом. Головка члена проехалась прямо по простате, и с губ сорвался громкий стон, забравший из лёгких весь воздух. Наверняка ноги потом будут ватные, но сейчас думать об этом не получалось, — Осаму быстро приспособился и взял довольно резвый темп, гонясь за удовольствием, что электрическим разрядом проходило по позвоночнику вверх, заставляя неметь затылок и тихо хныкать. — Блять, — единственное связное слово, что, смог выдохнуть Чуя, стоило Дазаю сорваться на беспорядочные резкие движения. — Ты охуенный. Осаму явно запыхался и был уже близко, потому что не мог даже стонать в голос, потемневшие глаза закатывались вверх, а тело прошибала предоргазменная дрожь. Накахара с низким рыком вцепился в его бедра и снова подмял под себя почти не соображающего Дазая, чтобы закончить всё самому, обхватив рукой его член и несколькими движениями доводя его до яркого оргазма. Выкрикнув что-то бессвязное Осаму крупно задрожал, немыслимо выгнулся и наконец кончил, сжавшись вокруг члена так, что у Чуи перед глазами заплясали цветные пятна, и он даже не успел подумать о том, чтобы вытащить член, толкаясь бедрами вперёд и кончая внутри. На несколько долгих мгновений в комнате слышалось только их частое шумное дыхание, пока Дазай, стирая с румяных щек, выступившие слёзы приходил в себя, а Чуя устало зацеловывал нежную кожу шеи под челюстью. Не хотелось даже шевелиться, но пришлось всё же улечься рядом и бережно убрать со лба Осаму налипшую челку. Произошедшее выбило из головы все мысли, осталось только расползающееся по грудной клетке тепло и то самое счастье, которого не было в прошлой жизни, когда всё произошло спонтанно и неумело. — Чуя, — голос у Дазая сиплый и тихий, когда он повернулся лицом к Накахаре и нашел его губы своими, коротко целуя. — Этого, — он шумно сглотнул и закусил губу, — мало. Тот понял всё без лишних объяснений и вновь уселся меж разведенных ног Дазая, тут же проникая двумя пальцами внутрь всё ещё очень чувствительного тела и с первого же движения находя простату, чтобы надавить и сразу быстро задвигать рукой, попадая точно по мягкому набухшему узелку нервов. Осаму вцепился пальцами в простынь, запрокинув голову, и протяжно застонал от избыточной стимуляции, которая быстро опрокинула его за край во второй раз, заставив тело беспорядочно извиваться от яркого удовольствия, накрывшего с головой. Забрызгав спермой живот, он кончил, так и не прикоснувшись к члену, и наконец расслабился. Чуя напоследок поцеловал низ его живота, вытер пальцы о постельное белье и устроился рядом, любуясь тем, как постепенно с лица Дазая сходил яркий румянец. Как и прежде, перед удовольствием он был совершенно беззащитен, но принимал его с охотой и жадностью, ничуть не смущаясь своих желаний. — Мне надо в душ, — после недолгого молчания Дазай заерзал, но с места не сдвинулся, переводя взгляд на Накахару. — Сам топай, — тот потянулся, задрав вверх руки и широко зевнул. — Это не честно! Чуя в ответ лишь показательно закатил глаза. Что-то в жизни всегда оставалось неизменным, и капризно надувшийся Дазай Осаму отличное тому подтверждение.