mirrorball

      Киришима уже несколько раз успевает ущипнуть себя за руку, но это не помогает, только ещё больше накатывает осознание, что всё происходит взаправду.       Он и Мина стоят рядом с дверью, ведущей в комнату Изуку, и переглядываются.       — Я думаю, ты преувеличиваешь. Тут всё спокойно.       Мина разделяет мнение друга не на все сто процентов. Качает головой и горячо шепчет:       — Его же ведь что угодно из себя вывести может. И это же Мидория, — добавляет в качестве финального и самого внушительного аргумента.       Тут с ней не поспоришь, но Эйджиро искренне надеется, что Бакуго держит себя в руках и не обагрит стены кровью Изуку. Если что-нибудь с ней сделает, то получит от Айзавы и Ииды, Киришима в этом не сомневается, но всё же беднягу Изуку было жалко.       Довод у Ашидо был весомым.       (Чтобы остаться и слушать, как они пытаются разобраться в предмете.       Читай — погреть уши).       — Идём, у нас своих дел по горло, — заявляет Киришима, хватая Мину за локоть, — а если кричать и драться будут, то мы услышим.       Действительно услышим.       — Но может…       — Нет, Каминари и Серо ждут. Идём.       «Бакуго, ты будешь мне должен», — мысленно обращается к нему Эйджиро, оттаскивая от двери Ашидо.       Изуку вздыхает, отчаянно пытаясь уяснить то, что последние двадцать минут пытается разжевать (именно так) ей Бакуго. Надо было принять предложение Очако подтянуть предмет раньше, чем это решил за неё Иида, приставив её к Кацуки.       Надежда была на самого Бакуго, но тот, на удивление, не отказал (потому что, наверное, староста заявил, что донесёт это до ушей Айзавы, а тот церемониться не станет).       Бакуго злится, что распинается в пустоту.       — Охренела, что ли?! — вырывается у него, когда Деку опускает голову, нисколько не заинтересованная в графиках.       — Прости, Каччан, у меня просто сильно болит голова.       — Так выпей таблетку! Что ты как мученица?! Никто не оценит, — огрызается он, потому что сил больше нет смотреть на это страдальческое выражение лица.       — Да я выпила, — тянет она. — Момо дала мне таблетку, уже минут сорок прошло, а всё никак не действует.       — Ну и смысл в таких занятиях? — бесится Бакуго, потому что по его мнению, надо было ей сразу про головную боль сказать, перенесли бы на другой день, так было бы больше толка от их занятия, но нет же, что за упрямая девчонка. — Я впустую тебе объясняю, а ты впустую слушаешь!       — Прости, — вновь повторяет Мидория, прикрывая глаза, — и не кричи, пожалуйста. Моя голова сейчас расколется на две части.       Он замолкает, потому что выглядит она действительно неважно. На ум приходит тётя Мэйуми, у которой иногда бывают сильные головные боли. Тогда мать садится и делает ей какой-то чудодейственный массаж, после чего боль отступала и напоминала о себе лишь редкими вспышками в затылок.       — Деку.       — Что? — Изуку поднимает голову и устало на него смотрит, стало быть, действительно сильно болит.       Зелёный цвет её глаз холоднее, чем у Акиры, он отдаёт в хвою (в этот раз какая-то больная хвоя), и это завораживает. Ему нравится её взгляд, который может быть таким разными: сосредоточенным, смешным, счастливым, нахмуренным.       (И это всё она).       Бакуго поднимается с пола и садится на кровать, пальцем указывает на место рядом с собой. Мидория встаёт на ноги, смотрит с опаской, садясь рядом с ним.       — Клади голову ко мне на колени, — командует он.       — Ты мне шею хочешь свернуть?       — Нет, но мне нравится эта идея. Пожалуй, приберегу на будущее.       Для того, чтобы сделать так, как он попросил (наказал), она отодвигается, чуть упирается ногами в стену, елозит, укладываясь поудобнее. Бакуго молча всё это терпит.       — Лежи молча, — говорит он, и она послушно затыкается, пока Кацуки пытается вспомнить, как массаж делала мама.       Он удивляется, какие мягкие у неё волосы, хотя со стороны кажется, что у неё зелёная солома, с которой никак не может совладать ни одна расчёска. Но нет, они мягкие и приятные на ощупь.       Бакуго чувствует, что Мидория напряжена, видимо, слова о шее её не отпускают; кажется, что она не дышит, замирая каждый раз, когда его пальцы касаются кожи головы.       Но становится легче. Она расслабляется, вдыхает и забывается настолько, что позволяет себе заснуть. Вымотанная головной болью, Изуку спала сегодня часов пять, и это чертовски мало, в последнее время одни тренировки и гора домашней работы, а тут ещё и это.       Дыхание у Мидории выравнивается, становится глубоким, и по чуть подрагивающим ресницам он понимает, что она заснула.       Кацуки это замечает и хочет возмутиться, что «он не место для сна», но язык словно к нёбу присыхает. Бакуго знает, что в последнее время ей приходится нелегко, и если она хоть так может передохнуть, то ладно уж, он смирится.       (Ей настолько плохо, что она вырубилась в его присутствии).       — Никому ни слова, — запоздало произносит он, стараясь звучать угрожающе, но в этом нет никакого смысла — Изуку спит, да и рассказывать о таком явно никому не станет.       Кацуки представляет, что будет, если о его «доброте» прознают Мина или Серо с Киришимой, первая с него уж точно не слезет, будет выпытывать подробности и сама чего придумает, а эти двое будут шутить и подкалывать его несколько недель.       Нет уж, никто не должен знать.