Я не улыбаюсь

Это ощущение, когда в груди что-то сгорает, ни с чем не перепутать. Когда это что-то медленно исчезает, превращаясь в черную дыру. Эта нестерпимая боль разбитого сердца, от которой нет таблетки, съедает изнутри, не жалея. И даже эта ужасная мука меркнет на фоне безоговорочного уважения и бесконечной любви Александра к жене. Каково это узнать, что любовь всей твоей жизни больше не любит тебя? Страшно. Мужчина боялся этого дня больше всего на свете, но это было ожидаемо. Он боялся того, что было неизбежно. Со временем свыкаешься с фактами и просто ждешь. Ждешь, когда предательство закономерно доберется до тебя и перевернет все с ног на голову. Он ждал годами, но так и не дождался. Да, это произошло - она его разлюбила, она это осознала. Но вот только он представлял себе это иначе. Думал, что жена уничтожит его, жестоко порвет все связи и начнет новую жизнь. Мужчина все равно любил бы ее, все равно оставался бы ей навеки благодарным. Как это произошло на самом деле поразило его до глубины души. Лаура не хотела любить никого, кроме своего мужа. Он видел борьбу с самой собой в каждом ее жесте, в каждом ее слове. Жаль, что конкретно это чувство нельзя обуздать. Можно его отрицать, но кому от этого легче? Ненавидел ли он жену? Ни в коем случае. Может он ненавидел Третьякову? Хотел бы, но не мог. Смирение и покой. Больше он не будет придумывать оправдания холоду, не будет ждать ножа в спину. Больше никакого недопонимания, никаких недосказанностей. Больше никаких «недо». Мужчину разбудили первые лучи восходящего солнца. Александр поднялся, планируя задвинуть плотные шторы и продолжить спать, но заметил пустую половину постели. Посмотрел на часы. Половина пятого. Прошелся по дому в поисках жены, но не обнаружил пропажу. Он упал на диван в гостинной и открыл сообщения на телефоне. «Ты куда-то ушла?» — почти отправил жене, но тут послышался звук открывающейся входной двери. Лаура тихо сняла обувь и, пытаясь никого не разбудить, направилась к лестнице наверх. — Где ты была? — она поймала растерянный взгляд мужа и остановилась. Тяжело вздохнула и присела рядом. — В дурдоме, Саш. В дурдоме. — ее голос был таким слабым и безликим. Совсем не спала, бедная. — Что-то случилось? — он посмотрел на нее так заботливо и привычно, что Лаура даже засомневалась, был ли тот вчерашний разговор или это тоже был сон. — Маша чудила. Мне ночью позвонила какая-то официантка и попросила приехать. — было немного больно слышать, что жена ездила к подруге, но мужчина не подал виду. — С ней все хорошо? — Сегодня ей точно будет нехорошо. — женщина закинула голову на спинку дивана, поднимая истощенные глаза в потолок. Саша обратил внимание на одежду жены только сейчас. Взгляд упал на запачканную ночную рубаху. — Лаура, — он резко сократил расстояние, тревожно разглядывая запекшиеся красные пятна. — у тебя кровь что ли? — брюнетка устало подняла голову, оглядывая край грязной ткани. — Я же говорю - Маша чудила. — только и заключила женщина, поднимаясь на ноги. — Пойду немного посплю еще, Саш. Сил совсем нет. — муж грустно посмотрел в след и шумно вдохнул тяжелый воздух. — Будь с ней поаккуратнее, пожалуйста. — послышалось за спиной, но женщина оставила предупреждение без ответа. Пусть кто-нибудь другой будет с ней поаккуратнее. Собственная мысль неприятно окатила волной холода так, что захотелось стряхнуть это с себя. Лукина тяжело упала на пустую постель, закрыла тяжелые веки и дала себе еще три часа на перезагрузку. Пусть кто-нибудь другой будет с ней. Слова тревожно звучали в голове, не давая возможности расслабиться и провалиться в сон. Кто с ней будет? Будет ли? Выдохнет ли Лукина с облегчением, если Маша больше не будет на нее смотреть своими широко распахнутыми карими глазами? Будет ли женщина счастлива, если больше никогда не услышит неожиданно смешных шуток, которые срываются с родных губ? Разобьется ли ее сердце, если подруга уйдет? Будут ли из окна лететь ее вещи, сопровождающиеся самыми отборными ругательствами? Мысли чугунным веретеном крутились в черепной коробке, раздражая измотанного директора. Неприятно, когда на тысячу вопросов приходится лишь один неопределенный ответ «я не знаю». «Маша, пожалуйста, оставь меня в покое. Я просто хочу поспать» - перебивая поток навязчивых и тревожных мыслей, подумала Лукина. И голоса замолчали. Отпускать близкого человека непросто. Сложно понять, насколько необходимо это прощание. В такие моменты чувства и здравый смысл неподвластны друг другу, полюса на компасе сбиваются и человек блуждает по лабиринтам засоренного разума, пока что-то или кто-то не выбьет его из накатанной колеи. Лукиной сейчас очень не хватало этого самого импульса, который расставил бы все по своим местам, показал, кто есть кто. Перечеркнуть все, что они имели с Машей будет нелегко. Самое страшное, что делать этого вовсе не хочется. Слишком уж много их связывало. Притворяться, что ничего не было - бессмысленно. Убеждать себя в том, что Маша ей не нужна - тоже бестолковое занятие. Чем сильнее отталкиваешь, тем сильнее притягиваешься сам. Вот такой вот жестокий парадокс этот эффект обратного действия. Женщина осознавала, что она не сможет забыть то, как подруга перебирает напряженные пальцы, когда переживает. Она не сможет забыть, как она закрывает лицо в приступе ярости. Или забыть ее такие честные и даже откровенные глаза. Ну как она может их забыть? Она не сможет пропускать мимо ушей ее слова, которые так сладко звучат ее натуральным голосом. Не тем ангельским лепетом, а низким, глубоким и таким вдумчивым, будто она так сильно устала скитаться по планете тысячелетиями в полном одиночестве. Она не сможет ее игнорировать. Она не способна ее отпустить. И до конца времен блондинка останется ее ахиллесовой пятой. Последняя слабость такой сильной женщины, в которой она не готова сознаться никому, кроме себя. Маша проснулась на следующее утро, не в силах пошевелиться. Тело до ужаса ломало, а голова тяжело покоилась на подушке. Женщина отвернулась от окна, через которое сочились едкие лучи раннего солнца, режущие сетчатку глаз. К своему вялому, еще пьяному удивлению на прикроватной тумбочке она обнаружила стакан воды и гору белых таблеток разных размеров. Блондинка с большим трудом поднялась на кровати, опираясь на изголовье вычурной кровати с вензелями. Каждое движение отдавалось острой болью в голове и сопровождалось мучительными вздохами. Смотря сверху на выпотрошенную аптечку, она заметила записку на которой и были собраны лекарства. Третьякова чувствовала, будто она что-то пропустила. Как я вообще добралась до дома? Она оглядела свою спальню. Взгляд зацепился за натюрморт на комоде. Кухонный нож, страшно испачканный единорог и веревка, разрезанная на несколько частей с небрежными узлами. Что вчера вообще было? Боже... Любые умственные нагрузки вызывали мучительные похмельные мигрени. Она взяла листочек с таблетками, высыпала их в ладонь и заметила знакомый почерк на бумаге. О нет... Нет, нет, нет... «Надеюсь, ты выжила. Выпей все, что тут лежало и, возможно, к выгону воскреснешь. Больше не смей так делать. Никогда.

Лаура.»

Щеки загорелись красным пламенем. Стыд огромной волной высотой с девятиэтажный дом накрыл с головой настолько сильно, что женщина даже забыла про свое ужасное состояние. Как она могла позволить себе такое поведение? Будто ей двадцать лет. К сожалению, ее возраст раскрывало похмелье сорокалетней женщины. Мария по одной запивала таблетки, мысленно благодаря подругу после каждого глотка. Однако каждое воспоминание о брюнетке заставляло хрупкое сердце сжиматься все сильнее и сильнее. Отекшие, но от этого не менее выразительные, карие глаза замывала пелена соленого океана. Ком сожаления подошел к горлу, не давая возможности сглотнуть. Резкий, отрывистый вдох пробил плотину и слезы ручьем потекли по щекам, оставляя горячие дорожки, прожигающие кожу. Как же хочется провалиться прямо вместе с кроватью под землю, скрыться и стереть о себе все воспоминания. Убитая ненавистью к себе женщина решила сменить локацию и продолжить ненавидеть себя в душе. Опуская ноги на пол она заметила бинты. Не понимая их назначение блондинка начала их разматывать и осматривать ступни. Кожа была покрыта множеством порезов, но крови не было. Третьякова смиренно приняла свои ссадины, считая, что она легко отделалась и направилась в ванную комнату, каждым болезненным шагом вспоминая все больше подробностей вчерашнего вечера. Под горячими струями вспоминала, как ходила по стеклами разбитой бутылки, не обращая внимания на режущую боль. Вспоминала, в каком виде поехала в ресторан. Как поцеловалась с незнакомой девушкой, просто потому что подумала, что это что-то исправит. Втирая шампунь с невесомым ароматом дорогого парфюма она пыталась пристыдить себя за неподобающее поведение, но сделать этого так и не удалось. Единственное, что съедало ее изнутри - это сожаление. Блондинка жалела о том, что целовала Лукину. Лучше бы этого не случилось никогда, ведь тогда, быть может, она бы не подсела. Теперь она жаждет этого больше чего-либо на свете, но мысль о том, что подруга ее ненавидит убивает каждую клетку ее тела. Она жалела, что трогала ее грубо, жестоко, приговаривая на ушко обидные и грязные слова. Лаура не заслуживала этого. Она заслуживала всех самых приятных слов на всех языках мира, заслуживала быть любимой нежно и чувственно. А Маша просто недостойно себя вела. Вернувшись в сознание и закончив самобичевание в душе блондинка долго сидела на кровати, склонившись над телефоном, думая имеет ли она право написать подруге или все-таки нет. В голову элементарно не приходили подходящие слова. И какой толк в этой доброй тонне прочитанных книг, если ты не можешь выразить все свое сожаление в печатном тексте? А что если настолько сильные эмоции невозможно описать словами? В таком случае, на смену литературе приходит музыка, которая говорит за тебя, подкрепляя мысли минорными аккордами. Отправить песню после всего, что случилось - просто самоубийство. Лучше сразу отрезать себе голову, чтобы не видеть ее осуждающий и холодный взгляд, из-за которого позвонки застывают, покрываясь толстой коркой льда. Пока блондинка билась в смятении, из ее телефона послышался звук входящего сообщения. «Ты проснулась?» — высветилось на экране, ярко выделяя имя отправителя. Лаура, вот черт. И что писать?

«Да, доброе утро» — нет, какое, в жопу,

доброе утро? Просто «Да» будет уместнее.

Секундой позже добавила благодарность за таблетки.

«Как себя чувствуешь?»

«Отвратительно.» — пришло в ответ.

«Лекарства не помогли?»

«Я не думаю, что существуют таблетки,

которые мне бы помогли.»

— прочитав сообщение брюнетка

поджала губы и сморщила переносицу,

сдвигая оправу очков.

Сообщение осталось без остроумного ответа. Маша даже не удостоилась порицающего взгляда в ее сторону, ведь это только переписка. Несмотря на всю катастрофу, после этих сообщений в груди блондинки зародилось нечто похожее на надежду. Может еще не все потеряно. Стрелки на часах в ускоренном режиме прокручивались по настенному циферблату, таща за собой некогда раскаленное солнце, которое за лето утратило свой жар. Мария решила приехать на съемки раньше, чтобы перехватить директора, но, прибыв в школу, не обнаружила никого. Она ждала женщину в кабинете, каждый раз поднимая голову на шум за дверью, в надежде увидеть в проеме уже родной силуэт. Сидя на стуле перед директорским столом, сложив руки на коленях, потирая пыльно-фисташковые брюки ждала. В коридоре послышался стук каблуков, каждым ударом заставляя бабочек в животе блондинки порхать, острыми крыльями вырезая узоры по стенкам желудка. Она замерла, смотря на открывающуюся дверь. — Мария, вот вы где. Я как раз вас искала! У нас пятиминутная готовность. — Татьяна мило улыбнулась, сжигая всех бабочек до тла. — Вы идете? — женщина обернулась, вопросительно глядя на разочарованную коллегу. — Лаура уже приехала? — она даже не пыталась скрыть отчаяние и смотрела на нее таким тяжелым взглядом, что Татьяна почувствовала резкую потребность вывести Лукину на интересный разговор. — Да, она уже внизу. — аккуратно сказала женщина, стараясь быть как можно мягче. Больно уж хрупко выглядела ее коллега. Хотелось спросить, все ли у нее хорошо, но все видно невооруженным взглядом. Врываться в пространство с эмоциями и чувствами чужого человека она не могла себе позволить, так что Полякова просто протянула ей руку. Самый уместный знак внимания и поддержки. Мария благодарно приняла эту руку, ощущая себя менее одиноко. В этом сезоне их отношения сдвинулись с мертвой точки. Женщины начали перекидываться какими-то дружескими разговорами, но они все равно не были так близки, как с Лаурой. Маша усмехнулась этому сравнению, родившемуся в ее голове. Никто и никогда в жизни не сможет посоревноваться с Лукиной за место в ее сердце. Она была, буквально, единственной. Единственной подругой, единственной любовью, единственной жизнью и единственной смертью. Её хотелось вонзить себе под кожу, хотелось ей дышать, укрываться ей в холодные осенние ночи и укрывать ее собой, когда она замерзнет, отдать ей последние вещи и деньги, умирая в январской маршрутке. Никто и никогда не сможет ее заменить. Маша давно смирилась с этим и отдавала себя без остатка. Внизу на улице уже стемнело. Женщины прошли к месту выгона и Маша увидела ее. Она уже сидела на стуле в самом центре, одетая в прекрасный бежевый костюм, который так гармонично смотрится с цветом ее волос. Блондинка наблюдала за подругой со спины издалека, не осмеливаясь подойти ближе. — Преподаватели по местам. — послышался голос режиссера. Третьякова стояла, будто игнорируя громкие слова. На спину легла теплая ладонь, которая вела блондинку в бездну. Обернувшись, она заметила Татьяну, которая не зная ничего о ее проблемах просто уверенно кивнула, опять вселяя мнимую силу. Ее глаза говорили: «Ты справишься», и Маша так же ответила ей, моргая: «Я справлюсь». Она опустилась на свое место рядом с подругой, которая не обращает нее никакого внимания, в то время, как блондинка не могла оторвать и глаза. Директор сгорбила спину, локтями опираясь на бедра, листала какие-то картинки в телефоне. Когда девочки начали занимать места, она уже убрала мобильник и разгладила помятый пиджак. Глаза так и опускались на фигурную брусчатку, затягивая брюнетку в собственные мысли. Каждый раз, когда она ловила на себе виноватый взгляд подруги, ее напряженные мышцы непроизвольно сокращались и оставалось только надеяться на то, что это останется незамеченным. Ей хотелось закрыться дома или в офисе, чтобы никто не видел ее в таком уязвимом состоянии, но приходится сидеть в самой закрытой позе, скрестив руки, чтобы никто не заметил зияющую дыру в ее груди. Прикрыть ее многослойным костюмом-тройкой, чтобы никто не узнал. После окончания съемок Лукина сразу направилась на выход, не задерживаясь на бессмысленные разговоры. — Лаура. — блондинка окликнула подругу уже за воротами школы. Женщина вздрогнула от неожиданности, но держала лицо невозмутимо. Директор обернулась, опираясь на закрытую дверь своего автомобиля. — Мы можем поговорить? — с надеждой в голосе тихо спросила Маша. — Что-то по работе? — строго, с небрежностью кинула брюнетка, опустив взгляд в сумку, делая вид, что ищет ключи. Собственный холод причиняет боль, но возможность задеть подругу того стоила. — Какая работа? Я хотела извиниться... — она заставляла себя не плакать и говорить уверенно, но сыпалась в обществе подруги как карточный домик на ветру. Слезы начали скапливаться в уголках глаз, оставаясь в тени одинокого фонаря за спиной. — Ты уже извинялась вчера. — сухо заключила Лукина, поднимая тяжелый взгляд, утерявший непроницательность. Смотрела лично. Так, как не могла себе позволить смотреть, но произошла осечка. — Я не помню этого. Да и в том состоянии я не могла выдать что-то членораздельное. Мне очень жаль, что я все испортила, Лаура. — она сделала шаг вперед, сокращая километры между ними. — Если ты сможешь меня простить, то я обещаю, что больше никогда тебя не обижу. — слова звучали так искренне, чему брюнетка моментально возмутилась. — Я просто хочу, чтобы у нас все было как раньше... — «хотя бы как раньше, пожалуйста» - взмолилась Маша, мысленно заканчивая предложение. По ее щеке скатилась слеза, которую она смахнула в ту же секунду. Не хочется, чтобы меня жалели. — Что за бред ты несешь, Третьякова? У каких «нас»? Как ты можешь говорить такие громкие слова, давать такие серьезные обещания, если при первой же ссоре ты бежишь к другому? — она наклонилась вперед, заглядывая прямо в мокрые глаза напротив. — После это я должна верить тебе? После этого я должна забирать твое мертвое тело из... — Стой. Ты, вообще, о чем говоришь? — блондинка резко перебила ее, услышав возмутительную ложь. Или она узнала, что было с девушкой из бара? — Я ни к кому не бежала. Я вообще одна была! — Да-да, скажи это тому, с кем вчера бухала! — повысила голос Лукина, вгоняя подругу в окончательный тупик. — Ты про Соню что-ли? — и брюнетка снимает машину с сигнализации, закидывая назад сумку. — Пиздец. Макс, Соня... Может еще кто-то был? Нормально ты вчера погрустила, дорогуша. — женщина, фыркнула, открыла дверь машины и залетела на водительское сидение. Агрессивно потянула за ручку, но дверь на захлопнулась. — Лучше пусти. — угроза, но Маша больше не прячется. Она больше не боится, тем более от этого зависит их будущее, и крепко держит дверь. — Не пущу. Соня звонила тебе вчера. Она работает за баром, Лукина! И кто такой Макс вообще?! — они разговаривают криками, не заботясь, что за воротами их может услышать вся команда. — Ты, блять, меня спрашиваешь? Еще раз повторяю, уйди! — она вырывает дверь и с кнопки заводит заблокированную машину. Маша дергала ручку, все еще не понимая такой реакции. И все еще не понимая, с каким Максом она могла вчера проводить время. Твою мать... Осознание накрыло, вырываясь истерическим смехом с напряженных губ. Блондинка, перекатываясь от смеха, отошла от двери, обошла машину, и оперлась руками на вычищенный до блеска капот черного седана. Замечая еще более разгневанное лицо за лобовым стеклом она и вовсе склонилась на кузов, закрывая лицо дрожащими ладонями. Лукина взрывалась изнутри и уже не могла нормально сидеть из-за страшного негодования. Ей казалось, что кто-то включил ей подогрев сидений на уровень адского котла. Женщина одним движением пальца открыла окно, и высунула голову, больше не сдерживаясь в децибелах. — Третьякова, слезь с машины! Дай проехать, идиотка! — озлобленное лицо подсвечивалось яростью, а не фонарем. Она еще смеет надо мной смеяться?! Что за сука?! — Это единорог! — прерывисто из-за душащего смеха прокричала блондинка. — Какой, в жопу, единорог?! Слезай, сказала! — Макс - это единорог, Лукина! Ты мне его подарила вчера! — и тут директор замерла. Как это возможно? Пока она находилась в ступоре, Маша воспользовавшись нестабильным положением эмоциональных качелей подошла к двери и, просунув руку в окно, схватила подругу за воротник, втягивая в такой желанный поцелуй. Губы плотно, уверенно прижимались друг к другу и Мария будто кричала: «Я люблю только тебя! Мне больше никто не нужен!». Они отстранились на миллиметр, не больше, ведь блондинка все еще крепко сжимала накрахмаленный воротник. — Как ты могла пить с игрушкой? — выдохнула вместе со спертым воздухом женщина, неосознанно мотая головой. — Как ты могла ревновать к игрушке? — усмехнулась Маша, убирая руки с мятой ткани и поправляя темные выбивающиеся пряди назад. — Дура. — брюнетка щелкнула ремнем безопасности и черная лента соскользнула с плеч, после чего она обхватила ладонями шею женщины, зарывая пальцы в шелковые золотистые волосы, заставляя их слиться в нежном поцелуе. Она чувствовала, как губы напротив растягиваются в улыбке и не смогла сдержать собственную, скользя по языку подруги, которая оставляла аккуратные укусы на любимых губах.