Я не улыбаюсь

Мысли и чувства. Люди так любят давать названия всему неизвестному. Так любят клеить лейблы, вешать бирки на все новое, чтобы легче проводить ряд ассоциаций. Люди по натуре своей ищут легкие пути, обходные тропинки, не прилагая усилий осознать, что конкретно для них значит чайник, очки, отчаяние или радость. Раскидываются клишированными фразами, зазубренными из глупых фильмов, которые они пересматривают каждый месяц. Называют ненавистью холодное безразличие, а любовью - обыкновенное смирение. Насколько должно быть сложно принять, что ты не знаешь ровным счетом ничего? Спустя полвека своей жизни полюбить, да так неправильно, что темнеет в глазах от черного юмора Бога. Каждый день приезжать домой и пытаться убедить всех, включая себя, что это лишь временное неудобство. Но каково это, осознавать, что вот оно - счастье? Бери. Не можешь. Боишься. Хочешь, но никак. Борешься с собой, но никому не льстит это геройство. В итоге закапываешь в могилу свою нервную систему, свои чувства, свою семью, а сама забираешься на самое высокое здание и срываешься в полет. Никому не хотелось смотреть на увядающую жизнь директора Школы Леди, которая каждую неделю была под прицелом десятка камер. «Так сложились обстоятельства» - говорила она. «Я сегодня не выспалась, простите мне мою несобранность». «Прошу прощения. Завалы на работе». За наигранной улыбкой скрывала отвращение к себе, держала все свои эмоции под тотальным, круглосуточным контролем, не позволяя себе даже смотреть на нее. Ведь один взгляд, и органы испепеляются. Три недели упорного игнорирования просто испарятся. Стоит только посмотреть на нее, и вся проделанная работа над ошибками была напрасна. Разве это стоит того? У нее нет ответа, но она твердо знала, что ее губы произнесут «Да», пока голос в голове будет визжать «Нет», болезненным, отчаянным сожалением пульсируя в висках. Но нет. Больше она не будет прыгать. Слишком страшно. Слишком опасно. Слишком рискованно. Оставить семью, и ради чего? Ради женщины? В пятьдесят-то лет? Просто потому что с ней хорошо? Просто потому что она делает тебя счастливой? Просто потому что это любовь? Или причина не важна и хватит «просто потому что»? За три недели до этого. Маша расплылась в нежной улыбке, когда подруга выпустила ее лицо из рук и, попрощавшись, уехала. Стояла в одной белой рубашке под тем одиноким фонарем, который именно сейчас превратился в нечто поразительно нежное. На холодной темной улице своим теплым светом он окутал женщину, и все то, некогда необъятное, пространство сомкнулось вокруг нее. Руки покоились на животе, будто пытались удержать этот трепет, не отпускать вновь зародившихся бабочек. И пусть, что больно режут крыльями. Это приятная боль. Она ее заслужила. — Мария! — голос заставляет выплыть на поверхность. — Вы еще не уехали? — Татьяна выглядывала из тяжелой двери на пустынную улицу. — Еще нет. — блондинка искренне светила улыбкой в ответ. — Сейчас буду вызывать такси. — А поедем вместе? Мне как раз в вашу сторону. — женщина так свободно откидывала голову набок, держась руками за дверной проем. — Давайте! — прекрасное окончание дня мог скрасить только легкий разговор с коллегой. Маша еще раз улыбнулась, на этот раз аккуратно. — Вы знаете, мы с вами работаем не первый год. Вам не было бы удобнее, если бы мы перешли на «ты»? — Конечно! — воскликнула Полякова. — К чему эти формальности? — женщина вышла на улицу, сверкая в полутьме ярким экраном телефона. — А у вас есть планы на вечер? — Маша бросила шутливый обиженный взгляд. — У тебя, прости. — Татьяна рассмеялась, придерживаясь за локоть коллеги. — Нет, никаких планов. — ответила блондинка, на что тут же получила приглашение в гости к ее другу. — Мне как-то неудобно. Вы, наверное, хотели провести время в компании друг друга? — Отказы не принимаются, Маша! — победно заключила она, подавая знак таксисту. — Поехали, тебе понравится. — хитро улыбнулась женщина, чем еще больше насмешила Третьякову. И она поехала. Машина проезжала красивые дома. Их освещенные окна растекались по запотевшим стеклам. Казалось, что каждый из них горит, полыхая пламенем лампы накаливания. Светофоры сливались в одну леску гирлянды, которая гасла и загоралась с каждым взмахом ресниц. Хотелось сейчас взять ее за руку, потянуть и показать это волшебство. Но рядом была только Татьяна. Состояние полного счастья оказалось необычайно хрупким. Надо было сильнее его оберегать. Сейчас все эти сотни и сотни лирических строчек кружились в голове. *** Девочка в красном и девочка в синем Вместе гуляли в саду. — «Знаешь, Алина, мы платьица скинем, Будем купаться в пруду?». Пальчиком тонким грозя, Строго ответила девочка в синем: — «Мама сказала — нельзя». *** Навязчивое желание открыть окно поселилось в ней. То ли для того, чтобы разрезать ветер головой, то ли для того, чтобы голову - ветром. Все эти жестокие метафоры с горящими домами, плавленными людьми на перекрестке были жуткие в своей прелести. Очаровывали и пугали. А вдруг нам не повезло? — Маш, можно тебя спросить? — послышалось с соседнего сидения. Блондинка оторвалась от окна, разворачиваясь к коллеге. — Да, конечно. Прости, я задумалась что-то. — она выдала легкий скромный смешок, на который Лаура бы точно осуждающе покачала головой. Женщине было неловко спрашивать о их общей подруге. Это идет врознь всем правилам этикета, но правила же нужны, чтобы их нарушать? Она замешкалась, подбирая слова. — Что-то произошло? — она смотрела на женщину, которая опустила взгляд на руки, будто ища там правильный ответ. — У вас с Лукиной? — ранена. — Все будет хорошо. Я очень на это надеюсь. — она не смотрела в глаза. Они подъехали к высокому многоквартирному дому почти в самом центре столицы. Квартиры уже не горели, а лишь тускло светили люстрами из панорамных окон. Маша поежилась от холода. Квартиры светили уже догоревшими углями. Тревога сменяла спокойствие. Но это же только в ее голове? На самом деле все хорошо, ведь так? Татьяна позвонила в домофон, запуская приятельницу внутрь этого многоэтажного костра. Женщины поднялись на лифте до тридцать третьего этажа. Блондинке казалось, что они поднимаются уже на двести тридцать третий. Как бы не сгореть? В дверях их встретил милый мужчина с улыбкой, которая пробивалась через густую щетину. Белые льняные брюки и такая же рубаха свободного кроя. Как легко. Он тепло поприветствовал подругу, увлекая ее в объятия. Позже женщина представила Марии друга, который добавил: — Можно просто Гена. — и снова расплылся в нежной улыбке и прошел вглубь квартиры. Татьяна повела Третьякову в гостинную, усаживая ее на диван. — Я сегодня настаиваю на шампанском! — громко заключил мужчина, врываясь в пространство со стеклянной бутылкой и тонкими бокалами. Мария пальцами аккуратно обхватила ножку и поднесла ближе, чтобы разглядеть. Такой красивый. Но выглядит очень хрупко. Одно неверное движение и он расколется на осколки. Вечер проходил за легкими разговорами, в которые Мария изредка была вовлечена. Большую часть времени она витала в своих мыслях и беспочвенных тревогах, которые не давали расслабиться. Шампанское она тоже пила неохотно, вспоминая недавние события. Правило одного бокала. — Мария, мне кажется, или ты чем-то обеспокоена? — позволил себе поинтересоваться Геннадий. Он лишь хотел проявить заботу, когда заглядывал в душу скромно сидящей Третьяковой. — Да Лукина что-то натворила опять, наверное. —предположила Татьяна, наливая четвертый бокал. — Нет. Это я, — резко заступилась она, но притормозила, чтобы не сболтнуть лишнего. — натворила. — взгляд опять потупился вниз. — Что ты такого могла натворить-то? — усмехнулась коллега, не придавая значения словам, покинувшим ее губы. — Думаете, я не способна на ужасные вещи? — с горьким вызовом посмотрела на женщину, переминая пальцы. — Ну что ты? Все мы люди. Все совершаем ужасные ошибки. — успокоил чуткий мужчина, ощущая напряжение, исходящее от блондинки. — Как сейчас у вас дела? «Ну знаете, она меня сегодня поцеловала, а потом уехала. Одна.» — Неопределенно. Кажется, сегодня все сдвинулось с мертвой точки. Вот я вроде бы не маленькая девочка, но не могу поверить, что за одну секунду может все разрушиться. Ведь так не бывает? — обратилась она в компании. — Нет, конечно, так не бывает. Я думаю, что все будет хорошо. Как ты и говорила. — убедила Полякова. *** Девушка в красном и девушка в синем Вечером шли вдоль межи. — «Хочешь, Алина, все бросим, все кинем, Хочешь, уедем? Скажи!» Вздохом сквозь вешний туман Грустно ответила девушка в синем: — «Полно! ведь жизнь — не роман»… *** — Я хочу позвать ее на поэтический вечер. — призналась блондинка. — Не смотрите так! Она бы точно пришла, если бы не эта ссора. — она подогнула ноги под себя, наклоняясь вперед, показывая заинтересованность в обсуждаемой теме. — Может стоит ее пригласить? Тань, что думаешь? — мужчина расслабленно сидел на полу, облокачиваясь на журнальный столик. — Думаю, что она увидит в этом протянутую руку. Этакий жест окончательного и бесповоротного примирения! — после шампанского ее всегда тянуло на громкие речи, на которые окружающие смущенно хохотали. — Я напишу ей из дома. — задумчиво проронила блондинка. — Пиши сейчас. Вдруг потом будет поздно. — с Татьяниным энтузиазмом подхватил Геннадий. «Они созданы друг для друга» - пронеслось у нее в голове, отсвечивая улыбкой на бледных губах. Может и бокал шампанского не смог придать ей уверенности, но эти двое точно подтолкнули ее взять телефон и открыть самую трепетную переписку из имеющихся. Она часто перечитывала все сообщения, скользя глазами по гладкому экрану, цепляясь за нежные обращения. «Ты сегодня уже обедала?» «Как ты себя чувствуешь?» «Хочу тебя увидеть. Встретимся вечером?» «Машунь, я заеду в магазин. Что-то купить?» «Солнце» Последним сообщением, полученным от нее было: «Я уже выезжаю. Скоро буду)» После этого все изменилось. А прошло лишь тридцать шесть часов, за которые все границы были стёрты и не единожды. И не только ее хрупкими руками. — Не знаю, что писать... — она смотрела на эти сообщения и терялась. — Напиши, что чувствуешь. — мужчина дотронулся до ее голени, будто пытался исцелить. Маша кивнула. «Привет, Лаур. Завтра у меня будет поэтический вечер. Приходи, пожалуйста» — нет. Выделить. Удалить. «Прости, что так поздно, но завтра у меня поэтический вечер. Я была бы рада тебя видеть» — нет. Выделить. Удалить. «Я могу быть тебе просто другом. Приходи завтра на поэтический вечер?» - нет. Удалить всю эту ложь. «Давай начнем с чистого листа? Приходи завтра на поэтический вечер, прошу. Я не могу тебя потерять, Лор» — отправить. Она заблокировала телефон и откинула его подальше, закрывая глаза. — Позвала? — раздался женский голос. Кивок. — Что же ты так переживаешь? — прошептала Татьяна больше себе, чем действительно спрашивая коллегу. Трое в комнате были на взводе. Эта беззаботная атмосфера дружеских посиделок незаметно улетучилась вместе с уверенностью блондинки. Она закрывала лицо, чтобы не показать тех эмоций, которые точно напугают всех. Они же пугают Лауру. Раздался глухой звук вибрации под подушкой. — Это, должно быть, она. Ответила, Маш. — натянуто улыбнулась Полякова, пододвигая телефон. Третьякова взяла его в руки, зажимая между ладоней. Не может открыть глаза. Страшно. Не накручивай себя. Проходит свою незамысловатую блокировку. Нажимает на ярлык «Сообщения». Заходит в нужный диалог. Глаз мылится. Ничего не видно. Она проморгала несколько раз. Все вокруг замерло. И угли снова разгорелись. «Прости, я не могу. Нам нужно взять паузу. Пожалуйста, не пиши мне.» *** Женщина в красном и женщина в синем Шли по аллее вдвоем. — «Видишь, Алина, мы блекнем, мы стынем, — Пленницы в счастье своем»… С полуулыбкой из тьмы Горько ответила женщина в синем: — «Что же? Ведь женщины мы!» *** Три. Коротких. Предложения. И каждое оставляло все более глубокие порезы на ее груди. К лицу приливается кровь, прожигая уже и без того тонкую, почти прозрачную кожу. Живот сворачивает судорогой, будто кто-то сверлит дрелью. Тошнит. «Нам нужно взять паузу.» В ушах пульсирует напряжение, вызывая страшный звон. Больше она ничего не слышит. Не слышит, как ее зовут люди рядом. Не слышит мыслей. Только пугающую досмерти пустоту. «Пожалуйста, не пиши мне.» Это настолько больно видеть, что глаза в последнем животном инстинкте заполнились мелкими черными точками. Рябит, как в старом фильме. Это не правда. «Не пиши мне» Как могу я? Из-за дрожи рук телефон улетел в неизвестном направлении. Больно. Кричит, разрывая глотку, теряя навсегда свой ангельский голос. Или это как во сне? Без звука? Она не знает. Ее там будто и не было вовсе. Татьяна видит это падение своими глазами, сидя в первом ряду, но это все-таки не фильм. Слезы катились по ее раскрасневшимся щекам. Ком в горле оставлял послевкусие сожаления. Мария застыла. — Маша... — только и сказала она. Женщина подняла голову. Глаза смотрели мимо, насквозь, заполненные страхом, болью и лопнувшими капиллярами, в то время, как губы натянули жуткую, поставленную улыбку. Ту самую. — Мне пора, простите. — ноги ощущались как желе, продавливаясь на полметра в пол. Женщина прошла мимо своих туфель и, открывая дверь, резко вылетела в холодный, болезненно-желтый подъезд. Босая. — Маша! — Татьяна быстро следует за блондинкой, хватая с дивана брошенный телефон, у входа забирает ее обувь. Пока она подоспела к лифту, его двери уже закрывались, но женщина смогла просунуть ладонь с телефоном и задержать его. В маленькой железной коробке стояла маленькая сломанная Мария, которая, закидывая голову наверх, надеялась, что слезы остановятся. Старшая коллега зашла в лифт, пытаясь унять дрожь ее тела своим. — Все будет хорошо. Ты не должна мне ничего объяснять. — Она пыталась заставить блондинку посмотреть на нее, но та уворачивалась. — Посмотри на меня! — двери лифта закрылись, но они никуда не ехали. Татьяна крепко обхватила обезображенное болью лицо напротив и притянула к себе, чтобы заглянуть в глаза женщины. Маша твердо сжимала челюсти, иногда раскрывая рот, чтобы просто вдохнуть. Слезы душат, туго обтягивая горло. Мышцы на лице непроизвольно подергивались от напряжения. Как она могла посыпаться на глазах у посторонних? А разве можно было этого избежать? Она все еще вырывала свое лицо из цепких ладоней, руками сжимая ткань на животе. Не сберегла своих бабочек. Теперь все уничтожено. Горячие слезы новой волной укрыли щеки черными дорожками потекшей туши. На рубашке уже красовались темные мокрые пятна. Чужие пальцы пытались исправить ситуацию, нежно потирая кожу, смахивая жгучую влагу в воздух. Нежно, но все равно не так. Не так нежно, как она. Татьяна не успевала прятать свои собственные слезы, пока пыталась привести в сознание коллегу. Она потянулась к панели с кнопками и нажала на последний этаж. Лифт тронулся. Женщина вывела блондинку из кабины и повела по коридору, который освещался все больше с каждый стуком каблуков. — Куда мы? — спросила Маша, тяжело вздыхая из-за бесконечных слез. — Увидишь. — она почти несла босую приятельницу на себе, сжимая в руках ее вещи. Женщина толкнула тяжелую дверь, открывая взору терасу. Третьякова отпустила коллегу, всматриваясь в огни мерцающих машин. — Это чтобы я далеко не ходила? Чтобы ванну не марала? — она положила свое тело на плетеную скамью, которая больно впивалась в кости на спине. — Я тебе дам «чтоб ванну не марала»! Только попробуй еще что-нибудь такое выдать и я вас обеих убью. — звучало, по-правде говоря, угрожающе. Только не Лауру. Давай меня. — Холодно. — сухо заключает Третьякова, оборачиваясь на выход. Татьяна протягивает ей туфли. — Зато освежает. — так же сдержанно ответила женщина. — Если я тебя спрошу, в чем дело - ты мне не ответишь? — Вряд ли. — сердце будто осталось там, на диване. Иначе откуда в груди могла появиться такая дыра? — Это не шутки, Третьякова. — серьезно начала Татьяна. — Это не просто ссора двух новых подружек. Ты сама это понимаешь. — она присела рядом. — Да, все немного серьезнее, чем я могла описывать раньше. — она опустила голову на колени, подпирая лицо руками. — Еще раз спрашиваю, в чем дело? — выжидала. — Я лишилась самого дорогого человека в своей жизни. Знаешь, это немного сбивает с ног. — сдавленно призналась блондинка. И не было никаких вдохновляющих, бессмысленных речей, пустых обещаний. Ни одного слова. Просто пространство, куда можно кричать и слышать эхо. Бить и получать отдачу. Она начала приходить в себя. Мария поднялась на ноги, обутые в расстегнутые туфли и подошла к краю, опираясь на высокое стеклянное ограждение. Машины ездили, дома стояли, река текла. Всё продолжало жить. Только она стояла, призраком отражаясь лишь на спутнике. Только в ней что-то сломалось. Птицы суетились мелкими точками, зависая в воздухе. — Вот бы вам вдвоем так полетать. — голос звучал так далеко, словно это говорила не женщина за ее спиной. Пространство снова сократилось до одной нее. Теперь оно ощущалось очень одиноко. — Она боится высоты. — тихо заключила Третьякова. Ничего не осталось. В пустом животе голубой мотылек бьется с треснувшей лампочкой.