Я не улыбаюсь

Воздух день за днем терял свою приятную летнюю легкость и начинал тяжело оседать холодными дождями в легких. Сентябрь в этом году не радовал москвичей солнечными днями, напоминая, что осень создана не для бабьего лета. Она с начала времен была создана для грусти. Осень будто говорит тебе после жаркого августа: «Ты не обольщайся сильно, ладно? С летом я все решила. Его больше не будет. Буду только я, опавшие листья и густой туман. Надеюсь, я уничтожу тебя в этом году.» Лукина не любила ее. Эти характерные осенние дожди, тучи и грязь убивали все живое, и стоило только ей оступиться в этот непростой период - сразу накрывала непроглядная апатия, которая тянулась темной смолой до первого снега. В этот раз она не просто оступилась, а сама прыгнула в этот омут, по пути выкручивая акробатические сальто назад. В надежде избавиться от тянущих на дно мыслей она ударилась в работу. Получалось не очень продуктивно, ведь камень, привязанный к ее шее, никуда не исчезал, если она задерживалась на съемках новых лиц в агентстве. Честно говоря, получалось крайне скверно. Особенно на съемках в шоу. Каждый раз сидя рядом с ней, женщина держала ужасно безразличное лицо. Ей не надо было видеть, что за ней наблюдают. Она всегда знала, когда Маша смотрит на нее, но она просто не могла ответить ей. «Прости, я не могу. Нам нужно взять паузу. Пожалуйста, не пиши мне.» Каждая цифровая буква, которая была, по сути своей, набором бездушных пикселей выжигала остатки человечности. Еще не подозревая, насколько ей самой будет больно из-за этих слов, она отправила сообщение. Маша разрезала свою грудную клетку, оголяя свое едва ли бьющееся сердце, на что она залила в нее керосин и бросила спичку. Ее Маша лишь хотела быть рядом, а она сделала вид, что даже не помнит ее имя. Но она помнит все. В ту же секунду после отправки она пожалела. Где она? Что с ней? Если она навредит себе? Но так было нужно. У них нет будущего и чтобы вернуть хотя бы дружбу, необходимо это пространство. Вот только этот надёжный план сыпался, потому что именно с того самого момента она обрекла себя на бесконечные мысли о ней. И только о ней. Она бы все равно ушла. Она бы все равно не решилась. Она бы осталась лишь тенью на запотевшем зеркале в ванной. Она бы осталась лишь грустным абзацем в моем некрологе. Она бы не стала жить со мной в моем бардаке. Ей ведь пришлось бы навести порядок в моей голове и шкафу с белыми футболками. Пришлось бы перевернуть все вверх дном или вовсе сжечь все старое до тла. Она бы устала со мной. Она бы заставила бросить курить. Она бы читала стихи и звала на свои поэтические вечера, на которые я бы не приходила. Но она бы тянула меня туда за руку, поглаживая кожу на тыльной стороне моей ладони. Она бы ложилась на плечо, обнимая себя моей рукой. Нет, она бы не ушла. Ну почему же так жжется в груди? Все же так, как и должно быть. Она же все сделала правильно, но чувствовала себя самым глупым человеком на свете. Кто в ее возрасте хотя бы задумался о возможности жизни с женщиной, имея мужа, детей и публичность? Как можно пойти на поводу у своих чувств? Помимо прихотей у взрослых людей есть еще и обязанности. Она будет взрослой и рассудительной. Но только после того, как напишет одному человеку.

***

Маша накинула пальто и захлопнула входную дверь своего опустевшего дома, и дело далеко не в отсутствующих вещах мужа. Вчера вечером она упала, провалилась под землю, скрестила руки на груди и ждала пока ее закопают. Но вместо смерти с косой к ней пришла работа и попросила сделать вид, что все нормально на пару часов. Надо просто перетерпеть. Да, ты смутно помнишь вчерашний вечер. Да, ты смутно понимаешь, как жить дальше. Да, твое сердце разбито. Да, ты хочешь все перемотать назад. Но надо перетерпеть. Женщина села в такси и машина тронулась. Она пыталась думать о том, какие стихи будет читать, но не получалось. В черепной коробке, казалось, не осталось ничего. Публика тепло встречала ее и других чтецов на сцене, заливая зал аплодисментами, но ни один из них не отзывался теплом в груди. Молодая девушка, лет двадцати пяти, сидящая за электронным пианино первая вышла к микрофону, предупреждая, что вечер будет открыт песней. Она поднесла стойку к инструменту и настроила высоту. Положила тонкие пальцы с коротко стриженными ногтями на белые клавиши, чувствуя рельеф слоновой кости. Наклонилась к микрофону поближе и робко произнесла: — Перед тем, как мы начнем, я хочу поблагодарить каждого, кто пришел. Но вы знаете, не все смогли сегодня присутствовать. — она бросила взгляд на не особо заинтересованную Третьякову, которая смотрела на свои бледно-синие пальцы. — Вчера мне написал один человек, что было для меня очень неожиданно. Не то чтобы мне никто не пишет... — в толпе сидящих послышались смешки. — Но дело в том, что этого человека сейчас здесь нет. Она попросила меня исполнить особую композицию. Эта песня для конкретной женщины, которая лишь недавно полюбила творчество Земфиры. — Мария подняла непонимающий взгляд на девушку, но после затухших аплодисментов, клавиши уже начали наигрывать знакомую мелодию. «Я напишу тебе письмо В нём будет ровно 20 слов О том, что я пишу назло О том, как нам не повезло, но повезло» Да, я слушала ее около трех сотен раз. Жди меня. Она поняла, что это посвящается ей. От той отсутствующей незнакомки. От нее. Третьякова замерла в ожидании тех строк, что знает наизусть. Весь зал будто исчез, позволяя женщине слушать интимное послание. «Жди меня, мы когда-нибудь встретимся заново Жди меня, обречённо и может быть радостно Жди меня, в этом городе солнце как станция Как бы не сгореть мне, как бы не сгореть Жди меня, я когда-нибудь выйду из комнаты Жди меня, я приду этой осенью, кажется Жди меня, за меня там все молятся, жмурятся Как бы не сгореть мне, как бы не задеть их» Лукина жалела о своем сообщении, но не могла иначе. Маша ни в чем не виновата. Она должна была показать, что все однажды решится. Однажды, все станет хорошо. Надо лишь немного подождать. Блондинке не надо было объяснений, ей лишь хотелось остаться одной. Чтобы никто не знал. Чтобы никто не смотрел на ее оголенную душу. «Я протяну свою ладонь Мы оба будем без колец По мне откроется огонь Я твой билет в один конец Один конец» Глаза начинает щипать от соли. Женщина закрывает веки, сдерживая подходящие слезы. Это слишком лично, но так красиво, что уже не жалко делиться своей болью с залом. «Жди меня, мы когда-нибудь встретимся заново Жди меня, обречённо и может быть радостно Жди меня, в этом городе солнце как станция Как бы не сгореть мне, только бы успеть Жди меня, я когда-нибудь вырвусь из пламени Жди меня, я приду этой осенью, каменной Жди меня, за меня там все молятся, жмурятся Как бы не сгореть мне, как бы не задеть их.» Хотелось рыдать из-за переизбытка смешанных чувств. Но больше всего хотелось вечно слушать это письмо. И ждать. Маша сидела неподвижно, лишь руки мягко сжимали края твидового пиджака на животе, в котором зародилась хрупкая надежда. «Я буду ждать.» — отправила она, уже выходя из здания, зная, что ответа она не получит. Лукина могла выбрать любую композицию, если бы хотела уничтожить подругу. Могла бы выбрать «Крым» и поставить на этом кроваво-красную точку. «Если ты будешь со мною жить, Ты устанешь меня любить...» — ранена. «Если ты будешь со мною жить, Я совсем перестану петь. Ты не сможешь меня терпеть...» — ранена. «Ты не будешь со мною жить Даже в самом счастливом сне, Даже если бы мы вдруг Оказались совсем одни...» — убита. Но она этого не сделала. Где-то в глубине своей растерзанной души она знала, что нельзя ее оставлять. Надо, но никак нельзя.

***

«Что же ты творишь, Лукина?» - все о чем могла думать Татьяна, попрощавшись с коллегой у ее дома. Женщина еще долго стояла и смотрела на темные окна, боясь, что Маша не будет спать. Она набирала номер подруги несколько раз, но Лаура скидывала каждый входящий.

«Лаура, что ты вытворяешь?»

— напечатала она в отчаянии.

«Прости, я не могу сейчас говорить»

«Ты же нашла время на то,

чтобы растоптать Машу»

Ее уже очень злила вся эта ситуация, в которую она не была посвящена, но втянута по самые уши. Сообщения прекратились, а на экране высветилось знакомое имя. — Она с тобой? — первое, что послышалось из динамика. Голос по ту сторону экрана был таким слабым, будто еще немного и он погаснет. — Что же ты ей не звонишь, а? — Она с тобой или нет, Таня?! — вскрикнула брюнетка и женщина дернулась от ее ломающейся интонации, отстраняя телефон от головы. — Если бы я знала, что ты будешь орать - я бы предпочла и дальше переписываться... — тяжелый, нервный вздох на том конце. — Да, я была с ней, но сейчас она дома. — сдалась подруга. — Ясно. — Кристально, Лукина! Ты мне не хочешь ничего объяснить? Что ты ей написала? Что у вас произошло? Что с твоим голосом, в конце-то концов? — Как она? — женщина явно была не заинтересована отвечать на глупые вопросы, на что Татьяна с долей понимания лишь втянула холодный воздух через нос. — Плохо. — голос дрогнул, когда перед глазами всплывали картинки минувшего ужаса. Молчание и прерывистые вздохи на линии свидетельствовали тому, что ее подруга в подобном состоянии. — Ты сможешь остаться с ней? Хотя бы на одну ночь? — все-таки ком в горле давал о себе знать, затрудняя произношение каждой буквы. — Я хотела, но она сказала, что хочет побыть одна. — тихо, почти извиняясь, произнесла Татьяна. — Хорошо, что ты была с ней. — Поблагодаришь завтра за личной встречей. У нас будет серьезный разговор. — какое-то странное чувство оседало в легких. Коктейль из страха, боли и возмущения. — До завтра. — не дожидаясь прощаний брюнетка сбросила вызов и замерла, сидя на пустой кровати, прожигая взглядом плинтус своей спальни. Внизу послышалась суета только пришедших мужа и сына, но она не могла собраться и спуститься к ним. Хотелось бы им двоим отдать все, да вот только ничего не осталось. — Привет, извини, что так задержались. Я не думал, что фильм окажется таким длинным. — мужчина зашел в комнату, принося с собой запах чужих людей и попкорна. Саша заметил жену, которая даже не подняла на него взгляд. — У тебя что-то случилось? — он осторожно подошел к женщине, присаживаясь на корточки, чтобы заглянуть в опустошенные глаза. Безжизненный кивок стал ответом на его вопрос. — Хочешь поговорить? — она отрицательно покачала головой, раскидывая по лицу пряди темных волос, развернулась и зарылась под одеяло. Мужчина нервно потер свои сухие ладони, поджал губы и вышел.

***

Татьяна вышла из такси, запахивая на груди плащ, не разрешая северному ветру нарушать сохранность тепла, которое и так было на исходе. Позволяя водителю открыть дверь, она приняла его руку, поблагодарила и попрощалась. Солнце завершило свой уже укороченный рабочий день, в отличии от ее подруги. С пустынной парковки женщина двинулась в сторону стеклянного здания. Окна почти не светили из-за позднего времени. Она прошла внутрь, скрываясь от темного холода в светлом фойе. Лифт услужливо поднял Татьяну на этаж модельного агентства. Она миновала пустую стойку ресепшена, следуя в полутьме меж пустых столов к одному единственному кабинету, в котором горел приглушенный свет, как мотылек на лампочку. Заметив подругу через стеклянные стены Полякова напрягла поясницу. Лаура сидела в сером свитере за своим рабочим столом, на котором горела одна единственная лампа, окутывая пространство до неприличия теплым светом. Женщина плавно вошла в кабинет, но знающая подруга видела нервные сигналы ее тела: подрагивающие пальцы рук, напряженные мышцы лица и неловко скомканное «Привет». Легко читать человека, когда имеешь все те же симптомы приближающегося физического и эмоционального истощения. Женщина сняла свой плащ цвета сажи и повесила его на такую же черную напольную вешалку, рядом с кожаной курткой брюнетки, после чего она присела на диван и посмотрела на подругу. Лаура сидела в своем кресле, откинувшись на спинку с непроницаемым лицом. Выражение, как это часто бывало, не читалось и ее усталость выдавали лишь веки, которые прикрывали глаза чересчур долго для обычного моргания. Брюнетка поднялась на ноги, обошла стол, задерживая взгляд на высотках в окне и прошла к дивану. Каждое движение давалось ей с большим усилием, словно она не спит уже третью ночь подряд. С тяжелым выдохом она села рядом, кладя непослушные ладони на ноги, незаметно поглаживая ткань спортивных брюк. Никто не знал с чего должен начаться этот сложный разговор. — Ты выглядишь уставшей. — тихо начала Татьяна, замечая до боли потухшие глаза напротив. — Я правда устала. — она лишь пожала плечами, отводя взгляд в сторону. — От чего? — с ювелирной деликатностью она пыталась привести диалог в нужное русло, при всем при этом не сделать больно подруге. Брюнетка втянула воздух носом, ложась на спинку. Ноготь указательного пальца царапал кожу большого. Она же знала, она же готовилась, все понимала, но слова встали поперек горла из-за болезненного кома подступающих слез. Выдох. — Я не знаю. — Тогда поговорим о том, что ты знаешь? — Татьяна перекручивала свои кольца, то снимая их, то обратно надевая. — Я уже ничего не знаю. У меня идет шестой десяток, а я, оказывается, ничего не знаю. — она все смотрела перед собой, не решаясь взглянуть на подругу. — Раньше такого не было. — Да, раньше все было понятно. Работа, дом, завтраки с семьей. Все было нормально, как я и хотела. Раньше было все, в чем я нуждалась. — она прикусила щеку изнутри, чувствуя металлический привкус на языке. — Что изменилось? — почти шепотом произнесла женщина рядом. — Она. — не решается произнести имя. Лукина понимает, что оно не слетит с ее губ просто так. Это имя будет долго эхом расходиться по ротовой полости, оставляя за собой горький осадок. Татьяна чувствует это. — Что произошло? — сердце женщины сжималось и разжималось все быстрее. — Мы стали очень близкими подругами. — пауза вызванная воспоминаниями. — Ближе некуда. — будто смеясь над своими словами, выдохнула она. — Я даже не знала, что такая связь существует. Как будто мы с ней уже не первую жизнь вместе. — взгляд опустился вниз. — Вместе? — Татьяна не то уточняюще, не то удивленно спросила, смотря прямо в отвернутое лицо, прячущееся за волосами. — Мы поцеловались. — брюнетка подняла голову, позволяя подруге увидеть ее глаза, наполняющиеся слезами. Губы подрагивали, словно от страха. Полякова слегка шокировано наблюдала за женщиной, но взяла себя в руки и потянула брюнетку ближе, втягивая в объятия. Лукина опустила голову ей на плечо, роняя соленые капли на ее одежду, судорожно втягивая воздух. — Почему ты плачешь? — послышался ломающийся голос за спиной. — Потому что я ее люблю. — немного по-детски, сдавленно проревела брюнетка. — Тогда зачем ты разбила ей сердце? — Лаура услышала, что подруга тоже в слезах. — Потому что я ее люблю! — срываясь, на взрыд прошипела Лукина.

***

Бесконечные три недели. Язык не поворачивался назвать их наполненными тоской, сожалением и ненавистью к себе. «Наполненность» вообще не правильно описывает состояние женщин. Больше бы подошло слово «Пустота» с заглавной буквы, высеченной ногтем на могильной плите из последних сил. Отсутствие эмоций и нежелание выходить из комнаты боролись с обязанностями. Надо было работать, сниматься, улыбаться и держаться подальше друг от друга, чтобы опять все не испортить. Последнее давалось с особенным трудом. Мария жила в ожидании, не зная сколько еще придется находиться в пограничном состоянии: неделю или год? Но она не нарушала обещание и ждала. Ждала, когда Лукина пыталась остановить ход планеты, чтобы было больше времени подумать. Может тогда бы она и поняла, что думать в ее случае - главная ошибка. Размышления, новые осознания, страх, побег. Так выглядели ее будни. Она была уверена, прочитай Маша ее мысли - не ждала бы больше ни секунды, а вычеркнула из списка некогда знакомых, некогда близких, некогда любимых. Ведь как можно ждать с собачей преданностью человека, который в тебе не уверен? Или она понимала, что сомнения заключаются далеко не в ее персоне. Это тоже довольно-таки жалко звучит в голове брюнетки. Она не понимала, чем она достойна такой выдержки и всепрощающего терпения. Разве что это действительно ее человек, которого нельзя не простить, нельзя отпустить. — Лаура, я так не могу. — твердо сказал мужчина, лежа на кровати, рядом с читающей книгу брюнеткой. Она оторвала взгляд от цепляющих, крючковатых букв и посмотрела на мужа. — Ты о чем? — почти удалось изобразить недопонимание. Похвально. — Ты четверную неделю сама не своя и не говоришь, в чем дело. Это связанно с Третьяковой? — устало спросил Саша. — Да. — не стала скрывать жена, чувствуя как начинают болеть уши от фамилии, которую она и без этого часто слышит на съемках. Глаза непроизвольно сощурились. — Почему мы не разводимся? Почему мы продолжаем вместе жить? — слова давались тяжело им обоим. — Потому что мы семья. — сдавленно, неуверенно проронила Лукина, скорее спрашивая, чем утверждая. — Кого ты пытаешься обмануть? — он взглянул на женщину, которая поджала колени к груди, сминая страницы одеялом. — Кому ты пытаешься угодить? Что ты пытаешься сохранить? Я не понимаю. — мужчина отвернулся, небрежно фыркая. — Ты даже сейчас читаешь ее книгу... — густые мужские брови ползут на лоб в недоумении. Лаура отложила книгу на тумбочку, обложкой вниз. — Я просто хочу, чтоб все стало как раньше. — виновато прошептала она в колени, обнимая их руками. — Уже не будет так, как раньше, Лаура. — Александр уже начинал закипать от твердолобости жены. — Не потому что я не хочу! Да потому что не сможешь ты ее забыть. Я не какой-то кровавый тиран. Я не могу привязать тебя на поводок, да и не хочу. Ты сама с этим прекрасно справляешься... — тяжело вздохнул. — Я тебя не держу. — Ты хочешь развод? — также прошептала, слегка перекручивая кольцо, которое Саша подарил на годовщину. — Я просто хочу, чтоб ты была счастлива. Сейчас ты убиваешь все хорошее в себе, во мне, в Егоре и в Маше, я уверен. — слезы подходят к глазам женщины и дышать носом становилось тяжелее. — Идя против своей воли ты ничего не исправишь. — Ты такой романтик! — горько выплюнула Лукина, разворачиваясь к мужу. — Ты на меня-то посмотри! Мне пятьдесят три, я не школьница. Ты думаешь, что это легко - пойти на поводу у своих желаний? Думаешь, легко - взять и все изменить? Да я привыкла к своей жизни! — она ударила себя в грудь. — Я старая, замужняя женщина, блять. Ни капельки это не легко. Это пиздец, как трудно, Саша! Я просто хочу нормальной жизни. — слезы стекали по раскрасневшимся щекам, выпуская копившуюся боль в напряженную атмосферу. — А ей ты это говорила?! — не выдержал мужчина, повышая голос, вставая с кровати. — Ни хера я ей не говорила! — поднялась на колени на постели, гневно глядя на мужа, стирая с лица соленые дорожки. — Так иди, блять, и скажи! Лаура, хватит уже ебать всем мозги! Легче от этому никому не становится, разве не видно? Всё становится только хуже, — он тыкал пальцем в ее сторону, шипя проговаривая каждую букву, — хуже, и хуже! Я тебя люблю, а ты меня?! Да ее ты любишь, идиотка! — Лаура схватила одеяло и бросила в уворачивающегося мужчину. — Сам ты идиот! — ей казалось, что еще немного и ее посадят за убийство. Она была в бешенстве. — Я виноват что ли, что ты по-хорошему не понимаешь? — по-театральному удивленно он указал на себя. — Я тебе месяц назад четко сказал, что все нормально, я все понимаю. Как настоящий джентльмен, блять! А ты строишь из себя великомученицу, хотя на самом деле обыкновенное ссыкло! — Какое, нахрен, ссыкло?! Ты вообще сдурел что ли?! — с ярым криком на мужчину полетела тяжелая подушка, прилетая в живот. Он зацепился за нее, ответно бросая в женщину. — А кто?! — усмехнулся он. — Сама говоришь, что ты уже старая и привыкла жить со мной! — Как привыкла, — полетела вторая подушка, — так и отвыкну! — начала подниматься с кровати. — Да неужели дошло?! Иди к ней и скажи все, что говорила мне. И передай ей, что мы разводимся! — крикнул в след уходящей жене мужчина. — Может тогда вы обе уже перестанете паясничать... — беззвучно прошипел, собирая с пола подушки и одеяло. Лукина быстро взяла внизу ключи от машины и вылетела из дома. Она ехала к Маше, не осознавая этого. На широких московских магистралях и сложных развязках словно не было других поворотов. Не зная, что говорить, она продолжала выжимать максимум из своего автомобиля, не давая себе права на размышления. Слишком много думала. Никому не понравился ход мыслей. Она просто получила тот самый толчок, сигнал, разрешение действовать и не важно как. Выудив из бардачка ключ от домофона и сигареты, она бросила их на переднее сидение. Остановившись на светофоре женщина открыла пачку. Искра. Вдох. Расслабление. Уверенность. Опять ее верные мерзавцы спасают ее от нервных конвульсий. Свободная ладонь настукивала по рулю, будто торопя светофор. Директор благодарно выдохнула легкий дым, и сорвалась с места, как только увидела желтый свет. Она бросила машину у ворот, открывая дверь ключем от домофона, которым она почти не успела попользоваться. Резкими движениями она приблизилась к дому, выставляя руку вперед по траектории дверного звонка. Не медля ни секунды она с силой вдавливает кнопку и ждет, переминаясь от нервов или холода. Она оглядела себя и только сейчас заметила, что она в пижамном костюме. Дверь открылась, открывая взору уставшую блондинку в ночной сорочке. Ее спутанные волосы все равно нежно струились по опущенным плечам. Сон в ее глазах испарился, сменяясь чем-то неописуемо трепетным. Она смотрела так, будто ждала этого уже пару сотен лет, но ни на миг не сомневалась. — Лаура? — через секунду осознания спросила Маша. — Можно просто Лор. — женщина делает резкий шаг за порог, захватывая лицо блондинки в плен своих пальцев и крепко целует ее бледные губы. От неожиданности, младшая не знает куда деть руки и они повисают в воздухе, замирая вместе с ними. — Ты курила? — послышался наигранно возмущенный голос, когда брюнетка отстранилась, чтобы оглядеть свою Машу. — Точно! Я все думаю, от кого воняет сигаретами? — женщины рассмеялись в губы друг друга, когда Мария крепко обняла подругу за талию, втягивая в очередной поцелуй. Она провела языком вдоль нижней губы, спрашивая разрешение, на что Лаура взяла ее подбородок и сама углубила поцелуй, задавая рваный, сбитый темп. Обстановка в прихожей накалялась, будто кто-то выключил свет. Блондинка рывком развернула женщину, прижимая ее спиной к стене, тесно приближаясь грудью к груди женщины, руками сжимая кожу на талии под ночной рубашкой. Когда ладони Третьяковой медленно исследовали позвонки, вызывая мурашки на бархатной, зрелой коже, брюнетка отпустила ее лицо, опускаясь руками на бедра, а затем и на ягодицы. Сжав в ладонях обнаженную кожу, прикрытую тонким бельем, в губы сорвался тяжелый интимный выдох, который заставлял кровь стынуть в жилах директора. От такого откровенного жеста блондинка переместила руки на широкую рубаху, пуговицы которой плавились под настойчивыми пальцами женщины. Нетерпеливые всхлипы Лауры вызывали добрую усмешку с примесью похоти на лице подруги. Блондинка провела ладонью вверх по оголенному животу между плотно прижатых тел, подминая кожу, упираясь пальцами в лиф. Скромно исследуя нежное кружево, она получила еще один щипок на бедре. Одна ладонь скользнула на поясницу млеющей под напором женщины, когда вторая сжала грудь, освобождая кипящее возбуждение брюнетки сдавленным стоном. Третьякова сорвала этот первый стон с губ, после целуя покрасневшую щеку и повела подушечки пальцев вырисовывать узоры внизу живота. — Ты меня убиваешь. — прошипела Лукина куда-то в сторону, когда Маша укусила мочку ее уха. — Это ты меня убивала. Но ничего. — она запустила руку в свободные пижамные штаны, второй ладонью продолжая очерчивать позвонки. Пальцы погружаются в горячий плен мокрых складок, задевая чувствительный комочек нервов. — Я тебя прощаю. — произносит она прямо в ухо в унисон тихому, сдавленному стону, улыбаясь в ее волосы. Лаура опиралась о стену, хватаясь за плечи любимой женщины и сгорала от каждого долгожданного и долгоотрицаемого прикосновения. Пальцы уверенно набирали темп, раскручивая комнату каждым круговым движением, срывая с губ директора все более протяжные и глубокие стоны, гаснувшие в шее подруги, обдавая горячими выдохами нежную кожу. Третьякова сделала еще пару оборотов, прежде чем ввести два пальца внутрь, оставляя большой на чувствительной точке, придерживая женщину за поясницу. — Боже. — на грани писка вырывается у брюнетки, которая обхватила ногой тело напротив. — Можно просто Маша. — и женщина растекается у стены с долгим, тяжелым стоном, парализовавшим лицо в гримасе высшего удовольствия. Больше ее имя не ассоциируется с горьким привкусом неудавшейся историей любви. Теперь ее имя привязано к этому единственному моменту. — А вот курить надо бросать. — целуя в висок серьёзно шепнула Маша.