На войне все средства хороши

      Следующее утро они встречают с рассветом.       Альбедо просыпается в холодном поту, словно от долгого кошмара. Проворочался на постели всю ночь и, кажется, отбил Сяо почки, на что бы тот непременно бы ему указал, если б физически просыпался хоть немного по ночам. С другой стороны, это даже хорошо: пускай себе спит дальше.       Альбедо садится на постели, обхватывая колени руками. Он испуганно смотрит на Сяо, проверяя, точно ли тот спит, и только затем слазит с кровати. Идея дойти до ванной и умыться холодной водой уходит так же быстро, как его ноги касаются пола и подкашиваются от слабости, словно он не ел несколько суток. В какой-то мере это почти правда, но.       Но.       Он жмурится, пытаясь сохранять самообладание. Худшее в такие моменты — начать ещё и нервничать, чтобы точно киношно и панически затем искать по карманам пакетик или чем-там-занимаются «трушные». У Альбедо всё не так, он в порядке. Сейчас одну минуту постоит на холодном отрезвляющем полу и ему станет легче, вот точно.       Каким-то чудом его заносит к окну, и он с жадностью упивается холодным предрассветным воздухом. Влага и свежесть ночи ещё не уступила солнечной погоде приходящей весны, и Альбедо на секунду думает, что уже всё прошло.       Да, точно прошло. Сейчас он вернётся назад в постель к Сяо, и они проспят до самого утра — плевать на будильники, и Чжунли приготовит им завтрак, и… Внутренности Альбедо сжимаются в узел при воспоминании о еде, тошнота болезненно подступает к горлу и готова вот-вот прорваться. Он делает один шаг вперёд: цель ясна, просто добраться до ёбанной ванны, но.       Но.       Он падает на холодный паркет, чувствуя, что вот-вот то ли отключится от нахлынувшей паники, что Сяо проснётся, то ли от общего состояния до боли в мышцах чувствительного слайма. Он жмурится вновь, до появления звёздочек в глазах, и не слышит чужого испуганно-сонного голоса, отключаясь совсем.       Открывает он глаза ровно через десять секунд, и виновато смотрит на взволнованное лицо Сяо перед собой.       — Альбедо, что случилось? — растерянно шепчет он, помогая Альбедо подняться. Тот — словно расслабившийся ребёнок, которого поднять просто нереально — мышцы-кости не слушаются.       — Всё нормально, я… Поднялся подышать свежим воздухом… И подскользнулся, — бормочет Альбедо, делая вид, что ему не приходится произносить каждое слово с огромным трудом заплетающимся языком.       — Ты очень бледный…       — Перепугался, что разбужу тебя, — издаёт наподобие ободряющего смеха Альбедо, но выходит жалко.       Сяо не верит. Это видно по глазам. Альбедо с его помощью садится на кровать, настойчиво отворачиваясь, чтобы не сталкиваться с искренней заботой и волнением в чужом взгляде. Это почти настолько же невыносимо.       — Мне нужно в ванную, освежиться, — говорит Альбедо через несколько секунд, чувствуя, что ему, вроде как, легче. — А ты спи.       Сяо смотрит всё так же неверяще, но Альбедо специально не смотрит в ответ, уходя из комнаты.       До ванной ведёт вниз лестница, и Альбедо тяжело вздыхает, крепко хватаясь за поручень. Сломать шею желанием он не горит, но колени дрожат ужасно и готовы вот-вот отказать. Костяшки пальцев белеют от слишком сильной хватки на дереве, и Альбедо медленно делает шаги вниз, почти не дыша.       Почему так плохо?       Нет, он знает, почему. Почему настолько, блять, плохо?       Кажется, не прошло больше двадцати часов после последней спасающей затяжки. Пару дней назад, на мосту, он сам себе злостно обещал, что та будет последней, но по итогу слова не сдержал к следующему вечеру, раз за разом прокручивая оскорбления матери после новой ссоры и проветривая комнату.       Альбедо отличник по биологии и химии. И он прекрасно знает, как это работает. Он во всём, по факту, отличник. Просто потому, что нужно на что-то отвлекаться, чтобы не ощущать разрастающегося ада внутри. Просто потому, что это могло бы быть последним шансом доказать, что он не бесполезен и заслуживает чьей-то любви.       Он умывается долгожданной ледяной водой и делает несколько глотков с крана, пытаясь унять внезапно разразившуюся пустыню в горле. Альбедо невольно поднимает взгляд, смотря на себя в зеркало, и тяжело хмыкает, качая головой. Когда Сяо говорил, что он очень бледен, он тактично промолчал об адовых синяках и лопнувших капиллярах в белках глаз или же попросту не заметил?       Нет, Альбедо отличник. И он точно поступит в университет, в хороший университет, на бюджет — он справится, уедет в другой город и начнёт новую жизнь.       Горло сдавливает ещё сильнее, и Альбедо делает новый глоток воды, совершенно непомогающий.       Новая жизнь не включает абсолютно никого из старой.       Он стискивает зубы. Веки кажутся свинцово-тяжелыми, и он делает усилие, чтобы вновь посмотреть на себя и потерянно усмехнуться. И это — Сяо назвал красивым? И это — достойно жить, ношенное землей? И это — он, он — этот костлявый, до ужаса походящий на труп мальчишка, закопавший своими же руками своё будущее?       Никто не виноват в том, что ты попал в приют. Кроме тебя — ты не нравился матери. Никто не виноват в том, что ты подсел на эту дрянь. Кроме тебя, Альбедо — ты сам принял первую затяжку из рук Казухи, ты сам под его руководством сбегал из комнаты на точки к клиентам, прячась в капюшоне. Тебя никто не заставлял. Ни улыбка Казухи, ни его мнимая забота, ни ненастоящая зависимость от тебя — от дозы, тобой принесённой, тобой же одобренной, ни его руки, поощряюще и пугающе дающие то, что детям знать нельзя. Послушным, прилежным детям, а ты, Альбедо, не такой.       Он переводит стеклянный взгляд на раковину и сплёвывает накопившуюся из-за подступившей тошноты слюну.       В голове снова начало мутнеть, и выход из этой ситуации казался абсолютно прямым, как свет в конце того самого туннеля.       По ощущениям — часов шесть утра. Весна ранняя, ещё не вступившая полноправно в управление, и солнце поднимается поздно; за миниатюрным окошком ванной слышны певчие птицы, которые начинали давить на мозг.       Но это всё ведь такая мелочь сейчас, верно? Молотком бьёт по голове: «ты — не как он», и что просто стоит вернуться в постель к Сяо, поспать хотя бы до утра, пережить это всё.       Пережить те последствия, которые потащили за собой годы ощущения пустоты и неправильности всего мира за стенами приюта, комнаты, школы, Итэровой комнаты, гаража родителей Сахарозы.       Но не получается ни совладать собой, ни убедить себя в том, что всё хорошо. Как по клетке птица панично проносится осознание: не прошло и дня, как его хуярит. Хуярит не по-детски. Ещё пару часов — и сорвётся, чтобы не чувствовать боли в каждой мышце тела.       Для кого это? Для успешного будущего, которого не будет? Для престижного универа? Для Сяо? Для Кли? Для себя самого?       Ему это не нужно, нет. Альбедо хихикает истерично, мотая головой. Проще покончить со всем, но он продолжает существовать, переводить воздух, нервировать других людей. Ещё и бедного парня ввязал в это, по уши в него влюбившегося.       А ведь всё затевалось как месть, игра. Поиздеваться над парнем, который решил отобрать у него и без того единственную надежду и пример счастья. Позже — посмотреть, чем это всё закончится. Стало интересно: и рассматривать реакции Сяо, и выводить его на эмоции. Но по итогу сам подвесился на своей же ловушке: влюбился в ответ, дал себя, отчаянно просил открыться в ответ.       Лишь правда в том, что Альбедо никогда по-настоящему не открывался. И в том, что Альбедо, пытаясь помочь другому, забыл, что у самого в голове каша манная. Что Сяо о нём знает? Что будет делать, когда узнает всё? Он в курсе обо всём настолько поверхностно, что Альбедо хочется вырвать себе волосы на голове от ужаса. Ведь Сяо не знает, что с ним происходит на самом деле. И Альбедо единственный, кто отвечает за собственные чувства и действия. Что же станет с Сяо, когда он поймёт, во что ввязался?       Мысль о том, что он его просто бросит от испуга, въедается в мозг. Альбедо не будет никого держать, он привык; он не будет его винить, он привык; драматично ли это звучит, если он признается, что, скорее всего, не выдержит этого? Драматично. Но кого это волнует, если он и так здесь достаточно спектаклей-трагикомедий наустраивал.       Так держи же планку.       От новой порции воды и правда становится легче. Облегчение мнимое и недолгое: Альбедо это знает. Он уже пытался бросить однажды, ещё когда был совсем мелким и баловался максимально дешманской и «лёгкой» дурью. Но, конечно же, под Казухово «бросим, когда захотим», он на это забил.       Самая огромная ложь всей его грёбанной жизни.       Пока не стало хуже, Альбедо возвращается в комнату к Сяо, надеясь, что тот спит. Но, конечно же, нет — тот сидит на постели, закутанный в одеяло, хмурится и всем своим видом требует ответов. У Альбедо нет сил притворяться, что всё хорошо.       Он заползает в кровать рядом, отворачиваясь к стене. Сяо рядом вздыхает до сердцеразбивательного тяжело; затем опускает голову на подушку и подбирается ближе, обхватывая Альбедо поперёк талии.       У того всё ещё тошнота в горле, и любые касания в этом состоянии кажутся адом. Он считает до десяти в уме, пытаясь успокоиться, возобновить размеренное дыхание и уснуть. Кажется, так проходит вечность, и Альбедо туда затягивает; на деле проходит секунд десять от силы перед тем, как Сяо не выдерживает.       — Ты чувствуешь себя плохо? — интересуется он с долей укора. Молчит ведь и не просит помощи, и Сяо чувствует себя здесь бесполезным.       Альбедо отвечает не сразу.       — Да, — наконец выдыхает он, и ладонь на животе ощущается отчётливее, кажется настоящей пыткой. Оттолкнуть её не хватает смелости, и ощущалось бы это как признание того, что ему нужна помощь.       — Я могу помочь? Тебе что-то принести, позвать отца? Он военный, они проходят медпомощь, поэтому…       — Сяо, — Альбедо звучит так отчаянно и слабо, что тот затыкается мигом. — Ты не можешь помочь, мне жаль, — он снова ощущает, как язык начинает неметь. — Я попробую уснуть, ладно?       Сяо кивает, хоть Альбедо этого и не видит, но чувствует шарудение подушек и щекотную челку у себя на шее. К счастью, после этого Сяо отворачивается, укрываясь одеялом посильнее и поворачиваясь на спину.       Альбедо хочет сжаться в тугой комок и исчезнуть.       Он действительно засыпает, но спит он очень, очень долго.       Когда Альбедо разлепляет глаза, на часах виднеется первый час дня. Он никогда так долго не спит даже на выходных, гонимый чувством вины за ничегонеделанье.       Но сейчас, к удивлению, не до этого. Альбедо с трудом откидывает одеяло, подмечая процентов на двадцать пять усилившуюся боль в мышцах и суставах, словно он вчера пробежал пол марафона и теперь страдает от ужасающей крепатуры. Тошноты пока нет, но знобит почти до дрожи рук, и Альбедо шипит, опуская стопы на ледяной, по ощущениям, пол.       Сяо рядом нет, постель рядом холодная. Скорее всего, тот слишком распереживался сегодня рано утром, и не стал его будить. Это могло бы даже вызвать улыбку от этой заботы, если у Альбедо были бы на это силы и желание.       Спускаться же желания тоже нет. Там наверняка Сяо и Чжунли. Если Сяо и не рассказал отцу о сегодняшнем инциденте, по нему явно всё видно. И если же Сяо может попросту не обратить внимания или не взять в расчёт, то Чжунли точно заметит все признаки бессонной ночки и поинтересуется его самочувствием.       Врать отцу своего парня прямо в глаза ой как не хотелось.       В голову даже закрадывается мысль сбежать. Через окно. Но тут же откидывается: второй этаж, высоко, а чтобы сбежать где-то снизу, нужно будет спускаться, а там его точно заметят либо с кухни, либо с гостиной. А в том, что Сяо или Чжунли там, он точно не сомневался — на этом этаже только спальня, комната Сяо и заваленная кладовка.       Выбора нет, нужно идти вниз.       К счастью (или к сожалению, он ещё не решил, что было бы лучше), в гостиной он видит одного лишь Сяо.       — Проснулся? — он слабо улыбается, поднимаясь с дивана и делая шаг навстречу. — Голодный?       Альбедо безразлично мотает головой.       — Папа уехал. Ты спешишь домой? — Сяо поправляет волосы Альбедо, заправляя их за ухо. Тот вновь мотает головой, и лицо Сяо становится куда серьёзнее. — Альбедо.       — Да?..       — Ты можешь мне ответить, что происходит? — он не отнимает руки от его лица, и Альбедо улыбается совсем слабо, качая головой.       — Не могу.       — Почему?       — Потому что… — он замолкает, раздумывая, какая из причин звучит более правдоподобно, — ты испугаешься.       Сяо нервничает. Это видно по его бегающе-изучающему взгляду, цепляющемуся за каждый изъян лица Альбедо. От этой мысли даже становится смешно, но он не может засмеяться.       — Почему ты так считаешь? — в конце концов тихо спрашивает Сяо, убирая ладонь. Альбедо отворачивается. Он знает, что Сяо это зацепило. Это — акт недоверия. После того как Альбедо сам просил его открыться ему. И теперь он осознанно захлопывает дверь перед носом.       — Я знаю, — Альбедо поджимает губы, слегка разводя руками, будто бы это само собой разумеющееся.       — Ты болеешь?       Альбедо давит улыбку. Слова Сяо не лишены смысла, но звучат до безобразия по-детски наивно. Будто бы Альбедо сейчас сообщит, что у него рак, и они оба начнут картинно друг друга утешать.       — А по мне видно, да? — не удерживается от горькой насмешки Альбедо. Ему слишком плохо, чтобы он думал над своими словами.       Сяо опускает взгляд.       — Да, видно. Поэтому я и хочу помочь.       Альбедо хмыкает. Сяо можно даже назвать прелестным в его инфантильности. У него нет сил позлиться или что-то ещё. Просто… факт. Но Альбедо не знает, что с этим делать.       — Ты не поможешь, я уже сказал.       Но, кажется, Альбедо его недооценил.       — Это из-за наркотиков, да?       Потому что в следующею секунду у него глаза округляются от удивления: подловил.       Надо же, какая проницательность.       Он устало трёт глаза, чувствуя, как былая тошнота подступает к горлу, и стоять прямо становится всё труднее от слабости и боли в ногах.       — Да.       Кажется, по нему слишком видно, что ему стало хуже: Сяо испуганно подбегает и отводит посеревшего Альбедо к дивану, усаживая на него.       — Мне нельзя домой, — Альбедо нервно хрустит костяшками пальцев, ощущая тягучую боль в них. — Я сорвусь тут же. Я клянусь, я только увижу лицо матери, я сразу сорвусь.       Сяо смотрит почти с ужасом во взгляде.       — И как долго?..       — Меньше дня, — хрипит Альбедо, довольствуясь удивлением Сяо. Наверняка думал, что уже прошло много времени, раз Альбедо так херачит. — Сяо, я сижу на этом, дай не соврать… Пять лет? Нет? Четыре-три. Неважно. Каждый… день. Ты думаешь, моей ЦНС не похуй, сколько времени прошло с последней тяги? Я не знаю, что было бы, если бы я подсел на то, что Казуха. Наверное, у меня вовремя ума хватило не ширяться на общаке. Но я не скажу, что от этого легче.       Сяо молчит, но взгляда не отводит. У Альбедо не хватает смелости поднять головы, но он продолжает.       — Мне жаль, если ты думал иначе. Что денёк-два — отказался, да и живёшь мирно. Моё «брошу, когда захочу» было лишь защитной реакцией психики, потому что я знал, что так не будет. Сяо, — он наконец понимает на него глаза, и его стеклянный взор на миг становится совершенно ясным и чистым. — Я не ловлю кайф или удовольствие, как это происходило поначалу. Всё это — колесо Сансары, в котором я просто хочу избавиться от страданий. Мне больно сейчас, мне физически больно, и я знаю, что это не реальная боль, но я знаю, чем дольше я просто буду сидеть на месте — тем больнее мне будет, и тем сильнее я буду сходить с ума.       Сяо не знает, что сказать. И не знает, что сделать. Всегда происходит это: он думает, что всё налаживается, и только эти мысли появляются в голове, он жестоко и больно разбивается о реальность. Всё налаживается — ловушка слабых душой людей. И Сяо никогда сильным себя не считал.       Больно узнавать что-то, что разбивается о незыблемую реальность, отдаваясь глухой колюще-режущей болью в сердце. Альбедо — не последний для него человек, далеко не последний. За все полгода с лишним он успел стать для него близким другом и любимым, и сейчас впору рвать на себе волосы от ужаса происходящего.       Но ощущение того, что он совершенно ничего не смыслит в этой жизни, никуда не девается.