За забором из розового кирпича [Альфа]

      Российская Империя был красивым альфой; многие заглядывались на его статное, породистое лицо с аккуратным квадратным подбородком, многих завораживали жёлтые, будто ястребиные глаза, а чёрные прямые волосы ниже плеч и вовсе не оставляли равнодушным ни одного омегу, настолько ровно лежали и в распущенном виде, и в причёске, которую Российской Империи иногда заплетал его муж, Германская Империя.       Российская Империя был статен, богат и умён. Не было ничего удивительного, что многие хотели в его гарем. Голландия не стал исключением.       Этот омега часто пристально наблюдал за Российской Империей, находящимся тогда у власти; подходил на собраниях, улыбался призывно, иногда задевал плечом, издавая удушливый зовущий феромон; он хотел в гарем Российской Империи. Сам РИ понимал, к чему всё идёт, но знал, что Германская Империя ревнив до кровавых чертей, и допустит в мужья РИ только другого истинного омегу, гамму или бету. В некоторых случаях мог быть и альфа, но специфика природы русских воплощений такова, что это не про них.       Российская Империя и сам не горел желанием брать в гарем Голландию. Конечно, тот был неплох собой, весьма умён и недурно воспитан, вот только он РИ не нравился. Что-то в нём отталкивало — то ли излишне дерзкий взгляд, то ли некоторая пафосность, то ли чёрт знает что ещё. Однако трахнуть такого омегу Российская Империя был не против — с мужем у них случился разлад, и секса хотелось невыносимо. Изо дня в день, пока Голландия отирался вокруг, РИ представлял, каково это — нагнуть его. Сорвать одежду, не нежничая, как с мужем, наставить меток, дёрнуть за алые волосы, чтобы тонкая и белая омежья спина выгнулась, и въехать до конца сразу в сладкую дырку. И чтобы омега вопил и рыдал, просил ещё и сжимал сильнее, чтобы…       Обошлось без последствий.       А без них было никак нельзя, поэтому Российская Империя терпел. Муж всё ещё не пускал его в спальню, и РИ изнывал от желания, представляя то Германскую Империю, то Голландию, а то и обоих разом. Самоудовлетворение не помогало, лишь заставляя огонь желания разгораться ярче.       И однажды Голландия добился своего. В Городе наступала зима; все прятались по домам, не желая попасть в снегоформирование и замёрзнуть до весны, и лишь самые отчаянные рисковали пройти до любимого бара и выпить кружку хмельного.       Таким был и Российская Империя. Он знал — дома ему будут не рады; Германская Империя даже не выйдет в холл, чтобы встретить его, а за поздним ужином будет демонстративно молчать. Потом он уйдёт и запрётся в спальне, а РИ останется один в столовой, будет сидеть, сгорбившись, вяло есть остывший картофель и запивать холодным чаем. Поужинав, он ляжет на диван в гостиной, завернётся в плед и уснёт в неудобной позе, обнимая подушку и пытаясь представить, что это его омега, что РИ обнимает его, как и всегда, что всё… В порядке.       Поэтому Российская Империя сидел в баре, вливая в себя одну кружку за другой. Он был уже сильно навеселе, но бармен Мексика, смеясь, подливал ему ещё и ещё какого-то сладкого пойла. В этот день, когда наступала зима и снегоформирование было совсем близко, всем наливали бесплатно, и Российская Империя пил, не прекращая, чокался кружками с такими же, как он, одинокими, которых никто не ждёт, смеялся громко, оглушительно и отчаянно, хотя раньше никто бы не заподозрил в нём, серьёзном аристократе из высшего общества, такого смеха, таких плебейских эмоций. Впрочем, всем здесь было всё равно, кто он и почему пьёт, ведь у каждого за спиной была своя подобная история, и никто не горел желанием делиться.       Когда РИ был уже достаточно пьян, к нему подсел омега. Голландия успел сказать РИ всего пару фраз, призывно улыбаясь, а Российская Империя уже наклонился, чуть не пролив остатки пива в своей кружке, и поцеловал его. Природа альфы, сдерживаемая рассудком ранее, теперь вырвалась на волю.       Они ввалились в номер над баром, страстно целуясь. На Голландии уже почти не было одежды, но опрокинув его на кровать, РИ всё равно остановился. «Что я делаю?! — прорвалась в его затуманенный мозг рациональная мысль. — Германия… Он не простит мне, что я… Зачем… Боже».       Он резко сел на постели, прикладывая аристократичную кисть с длинными пальцами к своему широкому лбу. «Я не должен. Я сейчас же пойду домой и признаюсь во всём мужу… Он обидится ещё сильнее, — РИ поморщился, как от зубной боли. — Я не прикоснусь к его телу ещё месяц… Чёрт».       «А что если он не узнает? — закралась предательская мысль. — Одна ночь. Всего одна. Он не учует запаха, если утром я помоюсь… Он будет избегать меня, как и обычно. Я просто скажу, что ночевал на работе. Это не слишком его удивит».       Чего Российская Империя не учёл, так это того, что уже через несколько часов начиналось снегоформирование.       Голландия был хитёр; он знал, что Российская Империя не возьмёт его в гарем — на фоне истинной омеги РИ, Германской Империи, Голландия проигрывает по всем фронтам. И лучшее, что Голландия может сделать — это пойти навстречу РИ и его низменным желаниям. Позволить трахнуть себя без обязательств.       Или почти.       На тумбе у кровати лежали презервативы. Их принёс по просьбе Голландии бармен. Голландия указал на них, соблазнительно закусывая губу, и Российская Империя повёлся. Он страстно, грубо брал омегу всю ночь; кусал шею до фиолетовых гематом, заламывал руки и драл-драл-драл его, а омега поскуливал, всхлипывал, плакал и умолял — «ещё, больше, глубже, кончай внутрь меня». Наверное, в этот момент РИ даже любил его дикий взгляд, его жажду, его похоть и наслаждение; любил и ненавидел, каждую секунду пытаясь забыть укоряющий взгляд своего мужа, его совершенно другое тело, предназначенное не для страсти, а для любви, его тихие в противовес громким стоны, его нежный изгиб плеч и чёрные, непохожие на красные локоны Голландии, волосы.       Каждый из презервативов был проколот тонкой иглой. <…>       Германская Империя не отходил от окна. Уже стемнело. На улице перед их домом светил жёлтым светом фонарь. Уже лежал первый, тонкий слой снега, но Германская Империя знал — уже к утру он не сможет открыть дверь, Город накроет снежная лавина снегоформирования.       Он вспомнил слова Французской Империи, соседа, и передернулся. «РИ? Он ушёл ещё раньше меня. Разве он ещё не возвращался?»       Ужас холодил нутро. Бродить по улицам перед началом снегоформирования — верная смерть. «Наверное, зашёл к знакомому», — успокаивал себя Германия. Всё хорошо. Он вернётся.       Было уже девять, а РИ всё ещё не было дома. Германская Империя паниковал всё сильнее. «Я ведь вчера не сказал ему и слова, — нервно думал он. — Что если это был последний вечер, когда мы вместе… Нет. Он вернётся. Сейчас, ещё чуть-чуть. Просто немного задерживается».       Было десять, а Российской Империи всё не было. ГИ, содрогаясь от ужаса, вышел в холл, подошёл к шкафу и тихо, чтобы не услышали слуги, начал переодеваться. Сначала укутался в шарф. Сверху накинул тёплую пушистую норковую шубу, которую подарил ему в том месяце муж; сунул ноги в тёплые ботинки мужа — своих таких у него не было, ведь в период снегоформирования омегам на улицу выходить нельзя; шуба, и та была для начала декабря и конца февраля. Сверху Германская Империя надел шапку-ушанку мужа и завязал её под подбородком. Отперев тяжёлую дверь их поместья, он вышел на крыльцо.       Германия стучался в каждый дом, где у РИ были знакомые. Спрашивал — все качали головами. С каждой минутой становилось всё холоднее. Ноги ГИ в слишком больших ботинках окоченели, передняя часть воротника и шарфа обледенела от дыхания, руки обморозились, и ГИ нервно прятал их в карманы, уже не чувствуя пальцев. «Где ты, где ты? — думал он, почти плача, и слёзы примерзали к его щекам. — Живой, или тебя уже заморозило первой волной снегоформирования? Неужели я больше ничего не смогу сказать тебе, и всё что мне останется — твоё равнодушное тело, перед которым я буду стоять на коленях, вымаливая прощения, за то, что в последний твой день я отвернулся, скинул твою осторожную руку со своего плеча, не сказал тебе ни одного слова? Неужели моя обида стоила того?»       Потом мысли стали ещё отчаяннее. «Жив, хоть бы жив. Плевать, где, да хоть в борделе, хоть перед другим альфой на коленях, только бы жив».       Ближе к двенадцати началась вторая волна снегоформирования. Заледенело всё — дома, улицы, фонарные столбы. Германская Империя залез в нишу между домами, спрятал лицо и ноги в шубе, сжавшись в крохотный комок. «Я так и не сказал тебе, что я тебя простил давно и за всё; я так и не смог произнести вслух, что люблю тебя».       Когда Германская Империя очнулся, муж сидел, сгорбившись, у его кровати и что-то бормотал себе под нос. Германия не мог различить, что именно, но по тихому монотонному напеву, по тому, как РИ нежно и отчаянно цеплялся за его ладонь, понял — молитва. Хотя бога нет — это понятно им здесь, где боги они сами. Но Российская Империя настолько отчаялся, что…       Рука Германии дрогнула в чужой руке.       — Рос… сия, — сипло произнёс он и закашлялся — громко, болезненно. Горло нещадно драло, и мир почти померк перед глазами, когда Германская Империя кашлял — сипло, надрывно, содрогаясь всем телом; но запах малины и чая, запах спокойствия, запах присутствия его любимого альфы держал его в сознании. Когда он откашлялся, набежали врачи, и остались только их указания; жёлтые, печально-виноватые, но счастливые глаза мужа и капельница в руке.       Теперь Германия едва мог говорить. Он делал это тихо, сипло, и каждый раз подолгу кашлял, поэтому Россия просил, умолял молчать. Германская Империя молчать не мог. «Скажи, — начал он тихо, когда они вернулись из больницы в поместье, — ты был с омегой?»       Ответ не требовался. Ещё в палате, только очнувшись, по затравленному взгляду мужа он сразу понял, что произошло в ту ночь. Сейчас Россия упал перед ним на колени. Германия позволил ему обнять себя, уткнуться носом в живот и плакать. Российская Империя просил прощения; говорил — никогда, ни за что ни на кого не взглянет, плевать на других истинных, плевать на всё, пусть будет только Германия, только он один. Германская Империя гладил его по чёрным волосам, зарываясь в них пальцами, и в его голове были мысли о том, что всё хорошо. Всё в порядке.       Он счастлив. Ведь в самый последний момент перед тем, как замёрзнуть, он подумал: «Если я умру, то умру вместе с ним. Ведь невозможно забыть, с какой нежностью, с каким вниманием он ко мне относился. Никогда не смел поднять на меня руку, в отличие от других альф; дарил цветы; кутал в плед, когда я мёрз; шептал нежности, когда мы занимались любовью. Разве кто-то способен заменить его?»       Российская Империя был жив. Германия был жив тоже, и ни к чему было ревновать. Германская Империя помнил, как хотел отравить каждого омегу, на которого Россия только взглянул; теперь это казалось глупым. «Он трахал его, касался его, ласкал его, — думал Германия. — Ну и что с того? Разве стало мне от этого хуже или лучше? Главное — Россия был жив, в тепле, и я всё ещё могу сказать ему, что люблю».       Но слова не шли. Каждый день, каждый час Российская Империя молил о прощении — своими взглядами, своими действиями, а иногда и словами. Германия покорно шёл в его объятия; они засыпали вместе, иногда целовались и занимались любовью. Германия молчал, но так хорошо ему было в объятиях любимого альфы, что горло почти не першило, а руки не дрожали, отогревшись.       Но однажды настал день, когда в их дом пришёл человек из роддома и принёс ребёнка; ребёнка с золотыми волосами и жёлтым, дерзким взглядом.       Голландия умер при родах.       — Итак, все вы принесли что-то хрупкое, — постановил Россия, когда они собрались в саду у фонтанов. Ангелок на одном фонтане и демонёнок на другом игриво улыбались. Шумела вода, но Россию всё равно было хорошо слышно. — Покажите мне, что. Возможно, у кого-то предмет не подойдёт, и вам придётся быстро искать новый.       — Вот, — Рейх подкинул в руке каменный нос Медузы Горгоны. Он потратил около часа, пытаясь отыскать его в кустах, и наконец преуспел.       — Это подходит, — хмыкнул Россия. — Следующий.       — У меня это, — Америка протянул России толстую, недокуренную самокрутку. Сам США курил электронную сигарету, а эта самокрутка, безо всяких сомнений, принадлежала Союзу.       — Подойдёт, — кивнул Россия, и взглядом остановил вскинувшегося было Союза. — Дальше. Пруссия?       — Ну… Я ничего такого не нашёл, так что, — Пруссия показал Россию пустую пивную банку. — Выпил сегодня утром.       — Подойдёт, — хмыкнул Россия. — Остался Германия.       Германия молча раскрыл книгу, которую держал в руках, и достал оттуда засушенную розу. Только увидев её, Россия перестал улыбаться. Кожа его, и так бледная, теперь стала выглядеть мёртвой, а глаза, весело блестевшие, опустели. Россия закусил губу, выглядя, как побитый щенок.       — Прости, — наконец выдавил он. — Я…       — Не подходит? — нервно вскинулся Германия.       — Подходит, — тихо ответил Россия, а потом наклонился к нему и нежно поцеловал сначала в лоб, а потом в губы. — Просто я… Прости. Я не знал, чем расстроил тебя тогда. И я… Очень виноват.       — Ничего, — Германия тихо выдохнул и спрятался в груди России. Тот осторожно обнял его за талию и погладил по спине. — Всё хорошо.       Россия поцеловал его в макушку. Всё недоумевающе смотрели на эту сцену, только один Союз сверлил на засушенной розе в руках Германии один-единственный не срезанный шип.       — Итак, — Россия отстранился от Германии и обвёл всех взглядом, пытаясь выдавить улыбку. — Отложите ваши хрупкие предметы на скамейку, они понадобятся нам только в последний час занятия. А сейчас, — он будто приободрился от того, что собирался сказать, и улыбка на его лице стала более искренней, — разминка! Кто устанет, можно посидеть на бортиках фонтанов и попить из них воды — она ключевая. Но лучше не останавливаться как можно дольше.       Они с Союзом переглянулись, хлопнули одновременно в ладоши, широко улыбнулись, и вода со дна фонтанов поднялась, преобразуясь в большое, широкое зеркало между ними. Союз и Россия встали каждый по бокам от него, Россия к фонтану с демонёнком, Союз — с ангелочком. Они щёлкнули пальцами, и в воздухе полилась всем знакомая мелодия.       — Это же Toca Toca! — воскликнул Америка, и в тот же миг тела России и Союза пришли в синхронное движение.       — Да! — засмеялся Россия, не останавливаясь. — Мы так тренируемся! Повторяйте за ними!       Но все замерли на месте, завороженные их танцем.       Шаг вправо, прыжок и хлопок над головой, шаг влево, прыжок и хлопок над головой, поворот, шаг вправо, круговые движения руками, шаг влево, повороты головой и плечами, и всё заново.       — Чего стоите?! — рявкнул Союз, впрочем, продолжая двигаться и не поворачивая в их сторону головы. — За разминку всем выставлю оценки!       Первым очнулся Рейх. Он встал в широком промежутке между Союзом и Россией в одну линию с ними и начал повторять движения, следя за ними глазами через зеркало.       — Неплохо, — одобрительно кинул ему Союз. — А остальные чего? Отдельное приглашение надо?!       Все тут же подорвались. Германия встал в промежутке между Россией и Рейхом, чуть сзади; Пруссия в одну линию с ним, между Рейхом и Союзом. Америка помялся и встал ещё дальше них, за Рейхом.       Все выдохлись в первые десять минут. Даже движения Рейха стали чуть менее расторопными, а США, Германия и Пруссия и вовсе уже сидели на бортиках фонтанов, США на том, где ангелок, а Германия и Пруссия на противоположном.       Пруссия пил воду из фонтана, жадно глотая. Германия, вздыхая, смотрел, как Россия и Союз даже не замедлились, продолжая повторять одни и те же движения, причём и тот и другой напевали в такт мелодии. Им они так делать запрещали, чтобы не сбивалось дыхание.       Наконец Пруссия напился, вытер лицо футболкой, стащил её через голову, бросив на бортик фонтана. Обнажились накаченные грудные мышцы и широкие плечи, свойственные именно гаммам; у омег такие бывали крайне редко. Пруссия вновь встал в строй, неистово продолжая танцевать. Мышцы его груди и руки перекатывались и блестели от пота.       — Решил топлес? — крикнул Союз, усмехаясь, и с них с Россией тоже исчезли футболки. Надо признать, что их тела выглядели куда лучше Пруссии, даже тело Союза, бывшее лишь недавно тощим и неприглядным, теперь обрело сочную мышечную массу, хотя Союз всё ещё оставался немного жилистым. Кожа Союза была более смуглой, а у России — более светлой. Можно было сказать, что Союз статуя из бронзы, а Россия — из мрамора. Америка смотрел на них, не отрываясь, со своего фонтанного укрытия, и мочил волосы под струей воды. Когда Рейх снял свою футболку, последовав примеру, оказалось, что мышц у него больше, чем у Пруссии, но по комплекции он уступает — ниже и уже в плечах; а Союз оставался бесспорным номером один по количеству мышц. Если не считать Россию, конечно же.       Америка закусил губу, глянув на Германию. Тот тоже не спешил снимать футболку. У них обоих не то что мышц, груди такой выразительной не было. «Цыплячьи сиськи», — подумал про себя Америка со вздохом. Германия зачерпнул ладонями воды из фонтана, попил и медленно вернулся в строй. В тот же миг с него исчезла майка, в которой он пришёл. Германия в растерянности остановился.       — Это я, зайка, — засмеялся Россия и сделал разворот, потом шаг вправо, не прерываясь от своего танца. — Просто для удовольствия. Ты безумно красивый.       Германия покраснел щеками и, больше не стараясь прикрыться, начал повторять чужие движения. Получалось у него не так ловко, как у Рейха и Пруссии, но видно было, что он старается. Америка встал и пошёл к своему месту. Голова кружилась от напряжения.       Спустя час двигаться могли только Россия и Союз. Даже Рейх валялся на бортике фонтана спиной, тяжело дыша через рот. Америка сидел в фонтане прямо в штанах, уже тоже без футболки. Водичка из рук демонёнка тонкой струей текла прямо ему на голову. На противоположном фонтане Пруссия нырнул в воду целиком, а Германия, уже не обращая внимания на то, что сквозь мокрые штаны просвечивает нижнее бельё, меланхолично болтал внутри каменного резервуара ножками.       Toca Toca, непрекращающаяся ни на миг и уже намозолившая порядком уши, всё ещё лилась над садом. Россия и Союз вообще не выглядели уставшими, и каждый из них до сих пор подпевал песне. У Америки от одного взгляда на них дёргался глаз. Лично ему перерыв требовался каждые пять минут, а сейчас он и вовсе не мог встать.       — Что, выдохлись, козявки?! — крикнул Союз насмешливо. — Тогда мы выходим на новый уровень!       И они с Россией под четырьмя изумлёнными взглядами поднялись в воздух и продолжили танцевать там, будто под их ногами была не зияющая пустота, а всё ещё земля. К прежним движениям добавилась ещё парочка вращений и поворотов, а в самой конце связки Союз и Россия делали сальто вперёд.       — Да какого чёрта?! — в сердцах воскликнул США. Он не чувствовал ни ног, ни рук, голова была словно чугунная, а этим хоть бы что.       — А ты чего хотел? — вздохнул рядом Рейх и с усилием сел, издав рваный вздох. — Это наши внутренние нити. Я думаю, они не станут циркулировать по слабому телу в полную силу, — он поднялся и медленно пошёл в сторону площадки, становясь на прежнее место.       — Выполняй прежнюю связку, — крикнул ему Союз. — Не стоит перенапрягаться в первый раз.       — Хорошо, — Рейх глубоко вздохнул, выравнивая дыхание, дождался, когда в музыке настанет момент начала ритма, и стал выполнять прежние движения, контролируя дыхание и дыша через нос.       — Неплохо, герр. У вас достойная выдержка, — добавил Россия. Рейх только кивнул, не желая отвлекаться на ответ и сбивать дыхание. Россия и Союз сделали очередное синхронное сальто в воздухе. Рейх влился в ритм, и его движения стали довольно чёткими и уверенными.       Пруссия, уже вынырнувший из фонтанного бассейна, пошёл было к нему, но запнулся о бортик, упал и остался лежать без движения. Германия даже не думал шевелиться. США подумал, что просто не сможет.       Рейх выдержал ещё около сорока минут. В какой-то момент он просто остановился, тяжело дыша, побрёл к фонтану, в котором обитался США, и рухнул в воду. Россия и Союз никак это не прокомментировали — в этот момент они как раз исполняли очередное сальто.       Зато Пруссия, у которого наконец появилось немного сил, выполз из фонтана и побрёл в сторону своего места. Встав, он стал повторять ту же, изначальную связку. США всё ещё не мог шевелиться. Германия тоже не подавал признаков жизни.       Наконец, истекли ровно два часа с начала занятия. Россия и Союз сделали последнее сальто, а потом плавно приземлились на землю. Пруссия остановился, тяжело дыша. Зеркало, висящее между фонтанами, схлопнулось в две толстых, огромных струи. Эти струи облили Россию и Союза с головы до ног. На асфальтовой дорожке стало мокро, у ближайших кустов и у фонтанов образовались неглубокие, но длинные лужи.       Некоторое время они стояли молча, потом шагнули к Пруссии, и подхватили каждый со своей стороны. Пруссия со стоном упал на них, повисая руками на их плечах. Они оттащили его в фонтан к Германии. Пруссия с наслаждением упал в холодную воду и остался лежать, хватая воздух ртом. Россия взглянул на Союза — они встретились взглядами. Потом поднялся ветер, но он был странно направлен, как будто бы уплотнение его было только вокруг Союза с Россией. Через полминуты штаны и обувь России и Союза были абсолютно сухими, однако футболки так и не появились обратно. Футболки остальных — кроме Германии — валялись на бортиках фонтанов, а то и в самих фонтанах.       — Эти тренировки будут проводиться ежедневно, — сказал Россия, и в ответ ему раздался коллективный жалобный стон, на который, впрочем, Россия не обратил внимания. — Как показала практика, никто из вас не выдерживает даже начальный уровень. До базового ещё далеко, что уж и говорить о продвинутом и превосходном. Будем навёрстывать. Чтож, теперь Союз скажет ваши оценки за занятие. Предвещая вопросы и возмущения: я с ним согласен.       Ему не ответили. Впрочем, Россия этого и не ждал. Союз хмурился, но это была его обычная хмурость.       — Все оценки по пятибалльной шкале, где пять — отлично, четыре — хорошо, три — нормально, два — неуд, а кол — не выполнено. У Рейха четыре. Пруссия — три. Германия — два, США — два с минусом. Если бы было можно, я бы поставил кол или вообще ноль, — отчеканил Союз. — Ладно. Теперь об ошибках. Рейх, ты слишком напряжён и тратишь на это лишнюю энергию. Иногда пытаешься думать, что тоже тебя сбивает — не надо, ты интуит. Ещё — твоё тело недостаточно развито; но это у всех, впрочем. Это мы наработаем. Вроде бы мелочи, но в совокупности они тебе достаточно мешают, поэтому четыре, а не пять. А так — держался ты достаточно неплохо. В целом, ты единственный, за чей результат мне не стыдно.       Рейх из своего фонтана серьёзно кивнул.       — Я учту свои ошибки, — заявил он со всей ответственностью.       — Не сомневаюсь, — дёрнул бровью Союз. — Дальше. Пруссия. Средне. Не днище, но ты можешь больше. Отвлекаешься часто. Тело не контролируешь — движения рваные, дёрганые, у Рейха такое лишь иногда случается. Тебе, Пруссия, в отличие от Рейха, думать надо, причём очень усердно. Ты опять рассеиваешь нити в разные стороны. Кого ты пытаешься побить, скажи мне на милость? Воздух? Так ему абсолютно насрать, можешь мне поверить. В остальном молодец. Три стабильная, твёрдая такая. Хорошо, что в конце решил не филонить и добить занятие. Надеюсь, ошибки учтёшь и подтянешься к Рейху, задатки хорошие.       — Я понял, — пробормотал Пруссия из воды.       — Хорошо, — Союз выдохнул. — А теперь к двоечникам, — он прищурился и посмотрел уничтожительным взглядом сначала на Германию, потом на США. — Попрошу не обижаться, но — отвратительно. Вы оба просто дерьмо, не побоюсь этого слова. Ваши тела неразвиты настолько, что я не знаю, сможете ли вы подняться по лестнице на пятый этаж, не упав в обморок. И если Германии ещё прощается в силу возраста, то ты, США, меня неприятно поразил, особенно на фоне утреннего занятия. Что, членососкам ножки сильные не нужны? Так я тебя удивлю — их не только раздвигать можно. Движения расхлябанные, как будто ты желе. Спасибо, что нити не рассеиваешь, как Пруссия, но это единственный плюс. Мы говорили — контролируй дыхание. Нет, всё равно через рот. Видимо, привык челюстью работать. Уже в самом начале выдохся, не просто позор, а позорище. Пока что всё, что я могу тебе порекомендовать — заклеить рот изолентой, чтобы наконец научиться дышать носом. Остальное подтянем по мере занятий, но уже сейчас я могу сказать, что тебе придётся заниматься дополнительно, иначе не вытянешь и просто сдохнешь. Ты понял меня?       — Да, — подавленно отозвался Америка.       — Отлично, — вздохнул Союз. — Я не желаю тебе зла, окей? Но сейчас я в ярости. У меня ощущение, что ты в первый год подохнешь. Зря Россия втянул тебя в это дерьмо.       — Я справлюсь, — слабо пробормотал Америка.       — Посмотрим, — у Союза дёрнулся глаз. — Так, теперь Германия. Ну что могу сказать… Днище, говнище или кладбище, выбирай, что душе угодно. Откровенно плохо, но хотя бы дышишь через нос. Ты стараешься, это заметно, за что хвалю. Но в остальном те же проблемы, что и у США. Движения резкие, отрывистые, тело не контролируешь, оно очень слабое. Ты пушинка что ли, я не знаю? Мой тебе совет — жри больше, тогда через определённое количество времени начнёшь набирать мышечную массу. Тебе бы тоже порекомендовал заниматься дополнительно. На самом деле, это всех касается, но Рейх и Пруссия смогут самостоятельно, я думаю. Поэтому Германия и США — договоритесь, когда вам удобно, и я или Россия позанимаемся с вами в неучебное время, чтобы указать на ошибки непосредственно в процессе. Думаю, это всё. Тренировку закончили, теперь можно вернуться к вечерней практике. У нас ещё час, если вы не забыли.       И вновь ответом ему был коллективный стон.       — Встаньте, и мы вас высушим. А то вы все такие влажные, — Россия закусил губу.       — Можно ещё пять минут? — простонал Америка.       — Не-а, — хмыкнул Россия. — Отстающим поблажки не положены. Подъем, сладкие, у нас впереди много работы.       — Сам в первый раз небось не лучше были, — буркнул Пруссия. Россия и Союз засмеялись, как они делали сегодня всё — синхронно и одновременно. Взгляды остальных невольно притянулись к ним.       — С чего ты взял? — насмешливо протянул Союз, отсмеявшись. — Мы не такие ничтожества.       — Прости, Пруссия, — Россия не выдержал и вновь прыснул в ладонь. — Мне было четырнадцать; я отрабатывал эти движения три часа к ряду. Перерыв был раз в час и только на минуту. Это было в первый раз, но, как видишь, я справился лучше.       — Ты альфа, — буркнул Германия.       — О, правда? — Россия вновь засмеялся. — Тогда как вам такое: Союз делал это пять часов кряду, не останавливаясь. Он даже перерывов себе не позволял. Тогда его сила всё ещё не дотягивала даже до средней у новорождённых. Так что сила тут не причём. Влияет не это, если вы не поняли. А только ваше личное желание. Причём мы с Союзом тогда не знали точных комбинаций. Нам всё приходилось открывать в процессе, ставить на себе небезопасные опыты, а вы пришли на готовенькое и теперь жалуетесь. Нет, мои хорошие, так не пойдёт. Вы либо работаете, либо остаётесь никчёмной слабой чернью, лишь чуть-чуть сильнее остальной черни, что населяет этот Город. Как видел каждый из вас — этого недостаточно, чтобы выбирать, кем быть. Единственный из вас, кого я не мог бы принудить быть здесь — Союз. И только он здесь исключительно по своей воле. Остальные слабы. Хотите вечно оставаться тряпками, висящими на моей шее — пожалуйста. Я буду только рад. Но учтите, что как только вы примете это решение, вы перестанете решать в своей жизни важные вещи. Вы сможете выбирать цвет туфелек или какое блюдо хотите на обед, но не сможете выбирать, где вам работать, с кем дружить, с кем строить деловые отношения и когда зачать дитя. Всё это буду решать Я. Потому что уважать слабых, безвольных омег, выбирающих лёгкий путь, а уж тем более полагаться на них я не намерен. Так что решайте.       Впечатлились все. Уже к концу речи все стояли на ногах рядом с Россией, вытянувшись по струнке. Союз скрестил руки на груди и наблюдал за представлением с каменным лицом. Россия безмятежно улыбался, как и всегда.       — Итак? — хмыкнул он. — Кто-то хочет быть содержанкой? — все, кроме Союза, помотали головами. — Отлично. Сейчас мы вас подсушим, и вперёд.       Их обдало волной тёплого воздуха. США передёрнулся, остальные спокойно выдержали процедуру.       — Можете взять свои предметы со скамейки, — спокойно сказал Союз. — Сядем на траву, только где не мокро. Непосредственная близость природы довольно часто помогает настроиться.       Рейх первым взял свой каменный нос. Остальные поспешили за ним.       Место выбрали под раскидистым дубом, в тени, хотя уже был вечер, и солнце не жарило так сильно, как днём.       Союз и Россия уселись у самого ствола, скрестив ноги по-турецки. Через некоторое время уселись и остальные, образовав кружок, в центре которого была пустота, но не слишком большая — устроились довольно близко друг к другу.       — Теперь немного подышите, успокойтесь. Время у нас есть, — медленно произнёс Россия. И некоторое время они провели в тишине, слушая шелест листьев и травы, далёкий шум воды фонтанов, стрекот сверчков и тихий птичий щебет.       — Итак. Как вы думаете, что мы сейчас делали? — начал спокойно Союз.       — Тренировались? — неловко ответил США.       — Ещё, — хмыкнул Союз.       — Развивали тело, — философски заметил Пруссия.       — Ещё, — вздохнул Россия.       — Мы прокачивали силу, — нахмурившись, ответил Германия.       — Во-о-от, — хором протянули Россия и Союз.       — И мы делали это не косвенно. А напрямую, — заметил Россия. — Эта связка движений, этот ритм — именно то, что заставляет силу в вас расти. Если делать всё правильно, окружающие нити буквально втягиваются в вас, вплетаясь в узор на теле. Прислушайтесь к себе. Вы чувствуете прилив энергии?       — Да, — поражённо выдавил Рейх в наступившей тишине. — Я будто… Гору свернуть готов.       — Охуеть, — прошептал Пруссия. Германия и США переглянулись и пожали плечами.       — Ага, — фыркнул Союз. — Только определённая последовательность движений увеличивает силу. Другая ничего не делает, третья — силу отнимает, четвёрой и вовсе можно из-за взбесившейся силы повредить себе конечность. Мы для вас выбрали самую безопасную. Если выполнять её неправильно, ничего не будет, что сейчас на себе почувствовали Германия и США. Другое дело, что она не очень эффективная. Однако, другую использовать вам пока нельзя — ошибка может стать фатальной. Нам с Россией, конечно, приходилось тестировать всё на себе. Один раз ему оторвало ногу, а мне чуть не выбило глаз. Так что цените.       — Есть другие прямые способы прокачки силы? — спросил заинтересованно Рейх.       — Да, — кивнул Россия. — Но они или сложнее, или опаснее. Иногда и то, и другое. Сейчас мы попробуем один из тех, что сложнее. Этот способ требует неимоверной концентрации. Я сомневаюсь, что даже у Рейха сегодня что-нибудь получится, однако начало мы, надеюсь, положим.       — Самые лёгкие преобразования с силой, которые вы можете делать — это разрушать, — начал Союз лекторским тоном. — Некоторые из вас уже умеют делать это, пусть и не осознанно. Вы видели демонстрацию разрушения сегодня, когда я заставил стол треснуть. Вы должны будете сделать то же самое — разрушить тот предмет, что вы принесли. Причём сделать это, не касаясь его. С прикосновением, естественно, проще, а иногда и выглядит более впечатляюще. Однако именно бесконтактный способ поможет вам повысить свой уровень ещё немного; следующим заданием после того, как вы разрушите предмет, будет починить его — так, будто он никогда не ломался. Это уже сложнее. Сейчас мы с Россией по очереди продемонстрируем и то, и другое, а потом вы, опираясь на свои ощущения, попытаетесь повторить.       Россия хлопнул в ладоши, и перед ним в воздухе появился небольшой предмет. Это были очки Германии, прямоугольные и аккуратно сложенные. Сам Германия сейчас был в линзах; он тут же насторожился. Россия ему улыбнулся.       — Сейчас. Внимательно смотрите, — Россия остался абсолютно неподвижен, но вдруг очки, зависшие в воздухе пошли трещинами. Стёкла рассыпались на сотни осколков, оправа сломалась пополам в месте переносицы, а потом ещё в нескольких местах. Обломки остались летать кучей в воздухе, но все перемешались между собой. — Хорошо. Теперь обратно.       В тот же миг осколки замельтешили и встали в определённом порядке, а потом соединились, и вот — в воздухе снова висели абсолютно целые очки. Ни трещинки.       — И как это произошло? — вздохнул Пруссия.       — Мы можем объяснить, — Союз качнул головой. — Но тогда эффект будет не тот. Вы не прокачаетесь в полной мере. Мы и так вам помогаем. Варианта два — либо станешь сильным, либо будет легко. Третьего не дано. Теперь я показываю, а дальше вы сами.       Очки исчезли. Вместо них в воздухе появилось перо — полосатое, бежево-коричневое и большое.       — Ощипываешь мою птичку, — цыкнул Россия.       — Будто ты против, — отмахнулся Союз. — К тому же, ему полезно. Меньше выкаблучиваться будет.       Россия закатил глаза. Тем временем перо распалось на пушинки, а его стержень переломался много-много раз и стал почти крошкой.       — Вот так, — Союз дёрнул бровью. — Хорошо. Сейчас оно опять будет целым.       Сначала восстановился стержень, потом к нему один за другим молниеносно присоединились ворсинки. И перо стало абсолютно таким же, каким было до. Некоторое время оно демонстративно висело в воздухе, а потом исчезло.       — Больше мы ничем не можем помочь, — вздохнул Россия, когда молчание слишком уж затянулось. — Иначе это будет медвежьей услугой. Понимаете?       — Да, — Рейх закусил губу. — Сколько у нас осталось времени?       — Сорок минут занятия. Но вы также можете заниматься этим в своё свободное время. Хотя, конечно, это не обязательно, и если вы хотите отдохнуть, то лучше отдохнуть, — спокойно ответил Россия. — Можете начинать. Не обязательно делать это здесь, если вам некомфортно рядом со всеми. Вы вольны делать что угодно, если считаете, что это поможет вам настроиться и сосредоточиться. Мне, например, помогло сидеть в окружении черепов. Птичьих, — усмехнулся он, когда остальные подняли на него изумлённые взгляды. — Тогда у меня была целая коллекция.       — А сейчас? — тихо спросил Германия.       — А сейчас она пополнилась, — задумчиво ответил Россия. — Но не будем углубляться в эту тему. Сосредоточьтесь на занятии. Постарайтесь, прошу вас.       Кто-то кивнул ему в ответ, но не было проронено ни звука. Рейх со вздохом положил нос Медузы Горгоны перед собой, и остальные последовали его примеру.       Каждый уставился на свой предмет. Рейх смотрел на нос и представлял, как тот рассыпется, но ничего не происходило, и он досадливо кусал губу.       Пруссия то и дело отвлекался на мысли о том, осталось ли у него в Башне ещё пиво. Конечно, процессу это не помогало.       Германия перебирал варианты действий и пытался понять, как это делали Союз и Россия — он цеплял нити из воздуха, но они не цеплялись. Роза тем более оставалась цела и невредима, пусть и немного затерялась в траве, на виду остался только сморщенный бутон.       Америка же улыбался. «Кажется, они делали так», — он вытянул несколько фиолетовых нитей из своей головы, потому вытягивать их оттуда было пока легче всего, и мысленно потянулся ими, стараясь не обронить, к недокуренной сигаре перед ним. Нити обвились вокруг сигары и приподняли её над землёй на несколько миллиметров, но — приподняли! Америка поражённо выдохнул, и сигара тут же упала, нити рассеялись, а он почувствовал лёгкую слабость и тяжесть во лбу; это было похоже на перегревание от долгого времяпровождения на солнце. «Вот чёрт, — расстроился США. — Уронил».       — Что ж, у нас уже есть тот, кто преуспел, — заметил Россия. США завертел головой, пытаясь заметить, у кого предмет был поломан, но у всех они были по-прежнему целыми.       — Это потрясающе, США, — хмыкнул Союз. — Я преклоняюсь перед твоими способностями. Даже у нас с Россией не получилось вот так сразу.       — Ничего ещё не получилось, — расстроенно буркнул США.       — А ты что хотел? Взрыв размером с замок? — фыркнул Россия. — Ты посмотри, герр Рейх весь надулся от напряжения, пытаясь повторить твой успех. Мы были в расстройстве, когда ты показал отвратительный результат на тренировке, но сейчас воспряли духом. Я надеюсь, это не единичный случай.       Америка сдул чёлку со лба и попробовал ещё раз. Теперь самокрутка поднялась чуть выше, но нити всё равно рассеялись, стоило ей оказаться выше, чем на пять сантиметров над травой.       На этот раз слабость была сильнее. В висках стучала кровь, горло пересохло, а перед глазами потемнело на краткий миг.       Америка глубоко и рвано вздохнул.       — Не смотрим на США, — монотонно пробубнил Союз. — У вас свои предметы, на них смотрите. Не мешайте ему и друг другу.       Все синхронно отвернулись от Америки, но тот не обратил внимания, сосредоточившись на самокруткке перед собой.       — Не обязательно поднимать её в воздух, — заметил Россия, когда самокрутка упала в очередной раз, а США схватился за голову, пережидая боль.       — Я знаю, — ответил он сипло. — Но так понятнее.       — Понятнее так понятнее, — пожал плечами Союз. — Не перенапрягайся.       После следующей попытки у Америки из носа пошла кровь. Он облизал верхнюю губу, по которой она стекала, ощутил железистый привкус на языке.       — Тебе хватит, — заметил Россия со вздохом. — Теперь точно. Иди-ка сюда.       Америка подобрал самокрутку, спрятал её в карман штанов и переполз по траве к России. Тот провёл пальцем по его лицу, и кровь исчезла, а в голове прояснилось.       Россия притянул его к себе на колени и спрятал в своих объятиях.       — Продолжаем, не пялимся. Кто достигнет таких же успехов, как Америка, тоже получит обнимашки от России, — серьёзно сказал Союз. Все вернулись к своим предметам.       Когда до конца занятия оставалось не больше двух минут, нос Медузы Горгоны ощутимо и громко треснул, правда, не разломившись пополам.       — Великолепно, герр, — улыбнулся Россия, поглаживая Америку по волосам. — Как всегда даже лучше, чем ожидалось. Обнимашки?       — Обнимашки, — согласился Рейх.