За забором из розового кирпича [Альфа]

      Поужинали в тишине. Россия подливал вина то Германии, то Рейху, а Союз норовил хлебнуть из бокала то у США, то у Пруссии.       Российская Империя не появлялся. Тарелки возникали сами собой, как и прежде, но теперь на них смотрели задумчиво и с содроганием вспоминали птичью голову отца России.       Зверолюдей в Городе было не слишком много; говорят, они жили, скрываясь, ещё с самого начала существования Города, когда Большой Альфа только вознёсся к небесам, и только теперь, в эпоху свободы и идентичности, решили показать себя. Большинство из них умело маскироваться под людей — США читал об этом в новостных сводках.       Присутствие новой или условно-новой расы нравилось немногим. Хотя бы потому, что теперь им можно было абсолютно легально появляться в «животном» своём облике, и это не угнетало бы так сильно, если бы каждый второй не был бы страшно уродлив. Российская Империя был ещё ничего, хотя Америка никогда бы не засмотрелся на него на улице. Были страшнее. Например, хозяин борделя, в котором Америка работал, буквально неделю назад заявил, что тоже принадлежит к этой новой, уникальной расе, и теперь появлялся на людях только с головой аллигатора. Длинная и тяжёлая, она перевешивала вперёд, заставляя Мексику менять свою лёгкую походку на более тяжёлую и неуклюжую. Америка встретил его однажды на улице — в борделе он больше временно не работал. Неловко обернувшись, США наблюдал, как Мексика, или — это существо, на Мексику совершенно не похожее, но, тем не менее, им являющееся — вставлял трубку в свою широкую зубастую пасть у самого краю, потому что до конца пасти непропорциональными в сравнении с головой руками он не дотягивался. На нём был серый пиджак, такие же брюки со стрелками, кожаные ботинки и клетчатый галстук.       На секунду у Америки внутри набатом застучало — «что-то не то, не так, такого не должно быть», но потом это прошло. Америка лишь задержал взгляд на чужих ботинках и, сглотнув, пошёл дальше по своим делам. Подходить к бывшему начальнику, чтобы поздороваться, он не стал.       Присутствие в доме России Российской Империи тоже вызвало то двоякое ощущение неправильности, которое возникло при встрече с Мексикой, но Америка не хотел слишком об этом задумываться.       В конце концов, Россия знает, что делает.       — Сразу в постель или хотите вечернюю развлекательную программу? — спросил Россия, когда тарелки опустели. — Можем посмотреть фильм или поплавать в бассейне, или поиграть в покер.       — В постель, — простонал Пруссия. Остальные согласно закивали. Германия зевнул в ладонь. США сонно моргал. И даже Рейх выглядел порядком уставшим.       — Что, даже трахаться не хотите? — хмыкнул Союз.       — Спа-а-ать, — США шмыгнул носом. — Я готов даже пожертвовать своей победой… Только пошлите спать…       — Можно и не жертвовать, — улыбнулся Россия. — Завтра получишь свои приз, раз так. Пойдёмте, я уложу вас спать, а мы с Союзом, пожалуй, где-нибудь уединимся, чтобы не мешать вам отдыхать.       — У вас ещё остались силы?! — возмущённо воскликнул Пруссия и упал лицом в стол, изображая, что умер.       — Трахаться после тренировки самый кайф, — фыркнул Россия.       — Именно, — Союз подёргал бровями. — А вы просто хлюпики слабые.       — Так не честно… Ты же только недавно был таким тощим, почему уже снова весь в мышцах?.. — продолжил ныть Пруссия.       — Есть способы увеличить силу гораздо быстрее, чем мы вам показали, — ответил Союз насмешливо. — Только они требуют неимоверных физических усилий и сосредоточения. Вы и через два года тренировок их не осилите с таким подходом.       — Не дави на них, — Россия мягко улыбнулся. — Пойдёмте, куколки, РИ здесь уберёт. Мы с Союзом уложим вас в постель, а потом, пожалуй, навестим спальню в башне Ключа.       Пока все шли к общей спальне, Рейх задумчиво смотрел себе под ноги. Пол в замке Вечности был то мраморный, то каменный, то деревянный, и каждый раз с новым рисунком. На мраморном были ангелы, на каменном – демоны, а на деревянном черепа, глазницы, расчленённые тела — отрезанные головы с распахнутыми ртами, из которых лилась кровь; проткнутые несколько раз проволокой грудины; изуродованные руки и ноги. Когда Рейх нечаянно наступал на один из таких рисунков, скрипела половица, и ему казалось, что это отрубленные головы издают жалостливый стон.       Ещё в день, когда они вместе смотрели «Титаник», Союз показал им с Пруссией эту общую спальню. Она была шикарной, что уж говорить — огромнейшая кровать занимала чуть ли не половину просторного помещения. Она не стояла на ножках, а лежала на полу. По краям её было шесть кручёных чёрных столбиков — четыре по углам и два спереди, где кровать не соприкасалась со стеной. Все столбики держали изящный полупрозрачный чёрный тюль, закрывающий кровать со всех сторон. Помимо кровати в спальне был пушистый белый ковёр, в котором буквально тонули ноги, встроенные в стены шкафы, не особо заметные, если на них не смотреть, и множество дверей. Одна, та, к которой они сейчас шли, вела в столовую; ещё одна была для просторной ванной, в которой почти каждый предмет интерьера был отлит из белого золота, украшенного сапфирами. Ручки крана были в форме роз, огромное джакузи, встроенный в пол, тоже напоминал одну большую розу, ручки шкафов… Напоминали черепа.       Остальные двери вели прямиком в спальни из других башен. В этих проходах было пыльно, но Россия сказал, что там уберут. Уже тогда было ощутимо присутствие РИ, но тогда Рейх не обратил на это внимания. Его больше занимало то, что в своей спальне он не видел никаких лишних дверей, а потом такая дверь — с ручкой в форме розы, посеребрянная, совсем не вписывающаяся в стиль Рейховой спальни — просто появилась, будто была всегда.       Если забраться на кровать под полупрозрачный тюль, откроется уютная гора подушек и одеял. Они все белые и мягкие, и на них вышиты белые и синие розы. Сразу понятно, в каком месте лежит Россия — в самом центре кровати, между передними столбиками. Там, у стены, оббитой мягкими вставками, была самая большая, самая широкая подушка, единственная — чёрная. И на ней одной был вышит изящный, но всё равно пугающий череп. На уголках были пришиты пушистые серебрянные кисточки, и ткань подушки была прошита серебряными нитями крест-накрест. Эта подушка сразу показывала, кто на самом деле здесь король и хозяин, кто Альфа.       Рейх застыл, стоило ему впервые поднять чёрный тюль и увидеть эту подушку. Ему сразу захотелось неосознанно лечь к ней поближе, уткнуться носом в шёлковую чёрную ткань, свернувшись клубком, и замереть так без движения, пока не вернётся Альфа, и не возьмёт то сладкое и запретное, что ему причитается.       — Даже не думай, — резко сказал рядом Союз.       — Что? — моргнул Рейх.       — Ты завис минут на пять, — хихикнул Пруссия. — Понимаю. Только туда лечь нельзя. Рядом с Россией всего два вакантных места, и он, как ты понимаешь, уже сделал свой выбор.       — Америка и Германия? — неловко спросил Рейх, выбравшись из-под тюля и спрятав взгляд себе под ноги. Ковёр был невероятно мягким, и Рейх пошевелил ногами в нём. Туфли они сняли у входа, и уставшие за день ступни наконец немного расслабились. Рейх оглянулся на кровать, снова задёрнутую тюлем. Чёрная шёлковая подушка манила.       — Нет, — хихикнул Пруссия снова и заправил Рейху прядь за ухо. Пруссия возвышался над ним чуть ли не на пол головы, и Рейху пришлось поднять глаза, чтобы посмотреть на него. — Это Германия и Союз, конечно. Любимчики.       Рейх вздохнул. Союз, выглянувший из ванной, смерил его презрительным взглядом.       — Вы все знали, на что соглашаетесь, — высокомерно произнёс он. — Не вижу смысла расстраиваться сейчас.       — Я не расстраиваюсь, — соврал Рейх. Пруссия рядом с ним вздохнул и поцеловал в ухо. Рейх смахнул его успокаивающую руку со своего плеча.       — Конечно, — фыркнул Союз и вновь скрылся в ванной. Рейх смотрел прямо перед собой и думал — что он вообще когда-то в Союзе находил? Что в нём такого — особенного — что тянуло к нему альф и омег? И даже бет и гамм, как оказалось, хотя вот они-то наиболее устоичивы к любому соблазну. И ведь даже Пруссия…       Было только одно существо, которое видело Союза насквозь. И это не сам Рейх.       — Я хочу спать рядом с США, — бросил он в сторону ванной.       — Нет, — раздался оттуда приглушённый голос Союза.       — Почему? Так тоже Россия решил? — расстроился Рейх в очередной раз.       — Нет, — Союз вышел из ванной в шёлковой пижаме. Несмотря на то, что у пижамы были длинные рукава и штаны, она всё равно ничего не скрывала, потому что была полупрозрачной; края рукавов и штанин были расшиты подсолнухами. Красные стринги Союза отлично через эту пижаму просвечивали. — Так решил я. Америка спит со мной, и точка.       — А ты у него не хочешь спросить? — Рейх скрестил руки на груди и нахмурился. Костлявое тело Союза в полупрозрачной вульгарной пижаме выглядело смешно, но Союз держал подбородок так уверенно, так горделиво расправлял плечи, что Рейх невольно сдувался на его фоне.       Тем не менее, ему хотелось настоять на своём. Америка — ласковый, добрый и ебливый — приятный компаньон что утром, что вечером. Было бы чудесно, если уж не получится спать рядом с Россией, обнимать во сне США. А с другого боку должен быть Пруссия.       В конце концов, Рейх соскучился по ним обоим.       — Не хочу. Я и так знаю, что он со мной ляжет, — фыркнул Союз и поднял подбородок ещё выше. Он и так был высоким, как для омеги — почти догонял ростом Пруссию, а теперь из-за своего тощего тела и вовсе казался палкой.       «Высокомерная доска», — устало подумал Рейх. После вечернего секса в кинозале он был ленивым и совсем не хотел спорить, но США, пожалуй, того стоил.       США не вызвал ревности. У него не хотелось отнять Россию, и США не хотелось отнять у России; Рейх не знал, потому ли это, что США просто ветренный — читай, общий — или из-за его лёгкого характера, но соперничество за альфу с ним всегда превращалось в игру — иногда опасную, иногда на самой грани, иногда шутливую — но всегда приятную. Будто не всерьёз. Сколько Рейх помнит — с ним всегда было так. Приятно, комфортно, удобно и тепло. Пожалуй, такое же чувство возникало иногда, когда Рейх сидел в саду на скамейке вечером, немного ёжась от холода, и Россия, просто проходя мимо, накидывал вязаный кардиган ему на плечи.       С Союзом было по-другому. И Рейх — ревновал. Сам ещё точно не знал, кого конкретно — Россию ли, США ли, Пруссию, Германию или самого Союза. Но ревновал. Постоянно испытывал эту жгучую смесь зависти и недоверия, постоянно тянулся к пистолету, постоянно носил с собой яд, потому что так было будто бы спокойнее.       Если США внушал спокойствие, Союз одним словом мог опустить на дно в бездну неуверенности. И за это Рейх его иногда ненавидел.       — С чего бы ему ложится с тобой? — спросил Рейх, прищурившись. — Ты его сегодня унизил. Ты вообще всегда унижал его. Для чего тебе вообще с ним спать, если ты всем своим видом кричишь о том, что твоё королевское величество выше простных смертных?       — А не твоё дело, дорогой, — сладко протянул Союз и по-змеиному улыбнулся. — Помнится, ты сам был готов мне туфли лизать, а теперь что? Совсем охамел? — Союз внезапно ухватил его за подбородок, приподнимая голову, и впился в лицо ногтями. Рейх попытался двинуться, но будто бы потерял голос и закаменел одновременно. — Что бы ты там себе не надумал, ты здесь ничего не решаешь, крошка. И США ничего не решает. И Пруссия с Германией тоже. В этом Замке только два существа, которым дозволено управлять и что-то решать. Понятно?       Рейх упал на пол и закашлялся. Горло, расцарапанное чужими ногтями, нещадно чесалось.       Но тут вдруг перестало.       А Союз всё продолжал, ничего не замечая.       — Тебе, детка, даже до зубочистки ещё надо дорасти, а ты пистолетиками вертишь. Нет, они, конечно, игрушечные, но даже дети пользуются лучше. Какая вы, всё-таки, слабая падаль, неужели в этом сраном Городе не нашлось никого сильнее?       — Даже если нашлось, — мягко произнёс голос России, и в комнате повеяло холодом, — тебя, моя высокомерная королева, это касаться не должно.       Россия наклонился и помог Рейху подняться, благожелательно улыбаясь. Рейху показалось, что у него дёрнулся глаз, но нет — обычный Россия. Союз молчал. Его лицо было абсолютно не удивлённым и даже почти равнодушным.       Рейх заглянул России в глаза и увидел там — ничего. Руки России были нежны; он осторожно прижал к себе Рейха, и поцеловал его в висок; только это было пустое. Будто то тепло, которое Россия излучал в саду или за завтраками, исчезло, испарилось после полуночи, как карета Золушки превратилась в тыкву.       — Я просил, — медленно произнёс Россия.       — Я не буду унижаться, — скривился Союз.       — Я и не прошу, — вздохнул Россия. — Зато прошу не провоцировать конфликты.       — Одно и то же, — Союз закатил глаза.       — Хорошо, — Россия ненадолго прикрыл глаза, а потом снова открыл их. — Я безмерно люблю тебя. Я люблю тебя больше всех в этом гареме. Я готов даже убить их всех ради тебя, — на этот моменте Россия незаметно сжал руку Рейха, — если ты только этого пожелаешь. Взамен я прошу такую малость, — Россия встал на одно колено перед Союзом, выпустив руку Рейха, и низко склонил голову. — Пожалуйста, будь с ними помягче. Я не прошу тебя изображать что-то, но прошу сдерживать поток брани, который вечно льётся из твоего рта. Если тебе так сложно сдерживаться, можешь ругаться на меня.       К концу речи Союз уже был бордовым. Рейх никогда не видел, чтобы кто-то мог довести его до такого уровня гнева и смущения одновременно.       — Хорошо, — процедил он, раздувая ноздри. — Поднимись.       — Обещаешь? — спросил Россия, всё ещё склоняя голову. Его длинные белые волосы закрывали его лицо, так что невозможно было понять, о чём он думает.       Хотя по России и так никогда не понять.       — Обещаю! — взорвался Союз. — Поднимись, живо!       Россия встал и выпрямился. Он подался к Союзу и осторожно поцеловал его в губы, а потом растворился в воздухе. Союз цыкнул.       — Пидарас, — смачно выругался он, и смех России прямиком из ниоткуда был ему ответом.       Той же ночью Рейх спал сбоку от России, уронив голову ему на плечо, и держал за руку Пруссию и Америку — последний спал на груди России, переплетая ноги с Германией.       Один Союз спал у самой стены на краю кровати, сжавшись в комок. Он плакал во сне, но Россия запрещал Америке к нему идти, а остальные… Боялись. К Союзу подходить в таком состоянии — всё равно, что решиться пройти по стеклу, не будучи при этом йогом. Такими йогами, если продолжать аналогию, были США и Россия. Вот уж кому никогда не было жалко ступней; однако, не теперь.       Рейх сильнее стискивал чужие руки каждый раз, как слышал очередной тихий, рваный всхлип. Союз никогда раньше не плакал во сне так — надрывно, жалобно, словно весь мир направил на него одного тысячи ножей.       Когда все спали, Рейх всё ещё не мог. Он встретил взгляд России в темноте. Это был тот же, пустой взгляд.       — За что ты с ним так? — шепотом спросил Рейх. Союз как раз в этот момент громко, надрывно всхлипнул, и часть вопроса стёрлась, потерялась в воздухе. Не то чтобы надо было слышать полностью, чтобы понять, о чём речь.       — Он сам, — безмятежно ответил Россия. Вечером, как только Россия пододвинул к себе Рейха вместо него, Союз ушёл спать на свой край. Потому что гордый.       — Я пойду к нему, — твёрдо сказал Рейх.       — Иди. Если уверен, что он тебя не убьёт, как только узнает о том, что ты сделал, — усмехнулся Россия, но потом его лицо снова стало серьёзным. — Он заслужил это. Иди, если хочешь, чтобы он так ничего и не понял.       Рейх помялся ещё пару минут, но терпеть всхлипы не было уже никаких сил. Он осторожно выпутался из объятий, не замечая, как открыл один глаз Пруссия; перелез через бутерброд из России, США и Германии, стараясь не шуметь, и подполз к Союзу.       Замерев на секунду, Рейх обнял Союза с спины. Всхлипы стихли через несколько долгих минут, но Союз всё ещё дышал прерывисто, а тело его лихорадило.       Тут через Рейха кто-то перебрался. Пруссия лёг рядом со стеной, обняв Союза с другой стороны. Рейх протянул руку, и Пруссия ухватился за его ладонь.       Спустя время, когда Союз почти перестал дрожать, и лишь иногда конвульсивно дёргался, сзади к Рейху прижался кто-то тёплый. «Пустил-таки Россия», — сонно подумал Рейх, улыбнувшись, и вдохнул запах США в себя, успокаиваясь.       А потом к ним залез и кто-то четвёртый разлёгся прямо сверху на Союзе. А тому хоть бы хны — наоборот расслабился, обнял наглого Германию поперёк талии и уютно устроился в тисках объятий Рейха и Пруссии.       Уже под утро Рейх ненароком открыл глаза и увидел Россию. Альфа кутал их в сползшие за ночь одеяла и — улыбался. В его синих глазах — Рейх готов поклясться — вместо пустоты было тепло; казалось, они светились изнутри.       «Он такой счастливый сейчас», — сонно подумал Рейх и закрыл глаза, снова проваливаясь в сон.       Союз, проснувшись и обнаружив себя облепленным всеми и со всех сторон, покрыл их трёхэтажным матом, но вырваться из окопа не пытался.       А потом он подарил Рейху кольцо. Именно подарил — Рейх не обольщался. Не настолько он много ответил, чтобы заслужить эту вещь. Он получил её, как получил серьгу Германия — за «особые» заслуги. Только Германию Россия постоянно трахал, а Союз Рейха — нет. Сейчас, по крайней мере.       Кольцо ощущалось на пальце, как влитое. Будто его там и не было. Иногда Рейх забывал о нём — и это пугало.       Сейчас, когда на тело навалилась усталость от долгой тренировки, Рейх тем более про него забыл.       Они наконец дошли до спальни. Ласковые руки России помогли каждому из них переодеться в шёлковые полупрозрачные пижамы, расшитые розами по рукавам и краям штанов. Даже эти чудесные пижамы, которые почти не ощущались на теле во время сна и легчайше обнимали тело, указывали на то, кто хозяин этой спальни. И кто хозяин их тел.       Рейх знал — он не найдёт другого такого альфу. Ни один другой альфа не будет столь же совершенным. Ни одному другому альфе он не сможет так же подчиняться, ни перед кем другим не склонит голову; но всё равно было — непривычно. Рейх в своей жизни не подчинялся никогда и никому. Конечно, было приятно, когда Россия заботился, беспокоился, брал на себя ведущую роль, но Рейх, у которого в жизни слишком долго не было альфы, не привык к такому обращению. Каждый раз он порывался сам — одеться в пижаму, приготовить завтрак, что-то ещё сделать, где-то помочь… Россия останавливал мягко, но неприклонно. Его нежный голос будто шептал на ухо: «Теперь я здесь. Позволь себе расслабиться, стань безвольным, мягким омегой, потому что когда и до тех пор, пока я рядом, ты можешь себе это позволить». Но Рейх не мог. Ему надо было делать хоть что-то. Ощущать себя безвольным и мягким ему не нравилось.       Но сейчас, когда он устал, так просто было расслабиться. Он не заметил, когда Россия завернул его в красную шёлковую пижаму. Не заметил, как оказался лежать на чёрной подушке щекой прямо на черепе. С одного боку был Америка, с другого — Пруссия, а Германия, полюбивший располагаться на ком-то во время сна, влез в щель между Рейхом и Пруссией сверху, и его тёплое дыхание грело Рейху шею. Россия каждого из них накрыл лёгким, но толстым одеялом, Германию — двумя одеялами сразу, потому что тот всё время мёрз; каждого поцеловал в губы, и Рейх приоткрыл один глаз, когда Россия прикоснулся к его губам своими губами — осторожно и нежно, почти целомудренно, и сразу отстранился. Он заправил Рейху выбившуюся из причёски прядь за ухо, и ещё раз поцеловал — в висок, а потом повернулся к Германии. В глазах России Рейх успел заметить лёгкое, эйфорическое безумие — такое у него всякий раз бывало, когда он хотел кого-то из них потискать. У него на лице буквально было написано: «Куколки мои сладкие, нежные, милые, люблю, обожаю, хочу ласкать, любить, обнимать, хочу-хочу-хочу-хочу». Обычно Рейх — да и все они — вёлся на это лицо. Шёл к России «на ручки», позволял себя целовать, обнимать и трахать, но сейчас он слишком устал. Россия, судя по участившимся печальным вздохам, это прекрасно понимал. Не удержавшись, он поцеловал их всех ещё по разу и наконец ушёл, выключив свет и забрав сердитого задержкой Союза с собой.       Посреди ночи Рейх проснулся, потому что что-то светило ему в глаза. Под чёрный тюль едва-едва проникал приглушённый свет ночников, светлячками-точками горящих на стенах спальни перед кроватью. Но при таком свете они спали вторую ночь, а Рейху в лицо светило что-то ещё.       Он открыл глаза и сонно проморгался, а потом широко распахнул их.       Его рука лежала на чёрной подушке России, рядом с вышивкой черепа, к которой Рейх всё ещё прижимался щекой. На руке светился фиолетовым светом рубин. Рейх попытался закрыть камень ладонью, но странный фиолетовый свет проходил сквозь неё, словно и не было никакой преграды.       Осторожно переложив Германию в объятья Пруссии и придвинув к ним пускающего слюни Америку, Рейх вылез из чужих объятий, а потом и из кровати.       Ступая по мягкому ковру, он направился было в ванну, но луч фиолетового света внезапно изогнулся и указал на другую дверь. В коридор.       Рейх выскользнул из спальни, тихо прикрыв дверь за собой, и пошёл по досчатому прохладному полу, стараясь не смотреть себе под ноги — деревянный пол всегда был самым пугающим.       Он всё время шёл прямо, но почему-то так и не дошёл до столовой. Вместо её широких дверей появилась одна, небольшая, украшенная позолотой. В самом центре вместо глазка был небольшой подсолнух.       Рейх почему-то сразу понял, что это за дверь.       Он потянул за резную ручку и приоткрыл её, но только на щель. Боясь заглянуть внутрь он, тем не менее, припал глазом к щели и увидел то, что видеть точно не следовало.       Одеяло было нежно-жёлтым, с тёмно-коричневой вышивкой по краям. Рейх заметил это, потому что оно валялось на полу. В уши проник хриплый, низкий стон. Такой стон бывает у людей, которые находятся на грани смерти от удовольствия.       Рейх перевёл взгляд на кровать и замер, забыл, как дышать. Картина, представшая ему, была похожа на сон.       Сначала он увидел бёдра Союза. Голые и аппетитные, они двигались вперёд-назад. А потом Рейх заметил и всё остальное.       Мускулистые ноги России были бесстыже разведены в стороны. Союз был прямо между его ног. Они плотно соприкасались телами, сплетались в жаркий узел. Белые волосы России разметались по жёлтым простыням, голова была запрокинута, а рот открыт. Союз сделал ещё одно медленное, тягучее движение бёдрами, и Россия издал тот самый томный и низко-хриплый стон, обозначающий предсмертное удовольствие.       Союз трахал Россию.       Хотя, это, конечно, нельзя назвать просто «трахал». Он им обладал — им, Альфой. Он его любил и вылюбливал — нежно, страстно двигая бёдрами в своём хаотичном медленном темпе, кусая шею и оглаживая чужие массивные ягодицы. Он его брал.       Рейху хотелось закрыть эту дверь и никогда не открывать. Потому что то, как преступно-хорошо стало от этой картины, то, как член моментально затвердел, то, как скрутился тугой узел внизу живота, не могло быть нормально.       Омега не должен хотеть трахнуть альфу. Особенно альфу, как Россия — Альфу с большой буквы. Даже не трахнуть — вылюбить, отодрать, овладеть.       Да всё равно, как называть. Не должен.       Когда Россия только сказал об этом в столовой сегодня утром, Рейх подумал, что это шутка. Это просто не могло быть правдой.       Альфы не просто были активами до мозга костей. Они были рождены подчинять. Трахнуть — вылюбить, отодрать, овладеть — альфу, это не просто унизить его. Это — убить его гордость. Заставить прогнуться. Приравнять к омеге.       «Но у России и нет гордости, — вспомнил вдруг Рейх. — Вспомнить хоть то, что он постоянно стоит на коленях».       Рейх знал — в других семьях, если альфа что-то уронил, ему нельзя нагибаться. Он должен подозвать к себе омегу и попросить (приказать) поднять. Омега должен ходить за альфой хвостиком и выполнять всю «рутинную» работу. Наливать чай и накладывать в тарелку еды. Подкладывать альфе подушку под спину, если он садится на диван. Приносить тапочки, как верная собачка.       Это должно работать в обе стороны. Альфа должен набирать омеге ванную и мыть его нежное тело, потому что в ванных — не таких, как в Замке Вечности, а тех, что есть в каждом доме, легко пораниться или заболеть — в жестяные ванные трудно набирать воду, это нужно делать с помощью больших вёдер. Сливать воду тоже трудно, и если омега будет делать это сам, он простынет. Рейх делал всё сам с самого начала своего существования, но и он простужался от этого пару раз в год.       Альфа должен переодевать омегу, чтобы никто другой, кроме него, не увидел и кусочка обнажённого тела. Альфа должен заплетать омеге волосы, как и омега альфе — чтобы все знали, что они заняты. Альфа должен проверять еду омеги на яд каждый раз, как они принимают пищу, потому что именно омеги неустойчивы к большинству ядов — вплоть до летального исхода, а у альфы разве что несварение будет. Альфа должен просыпаться несколько раз за ночь, чтобы проверить, всё ли в порядке с омегой, потому что омеги спят беспокойно, постоянно вертятся и падают с кроватей, а альфы в какой позе заснули, в той и проснулись — не сдвинешь.       Зачастую выполнялся из этих пунктов один только душ — и то, если у альфы хорошее настроение, и он не прочь потискать своего омегу. Максимум заботы, который Рейх когда-то видел от альфы, исключая Россию, это Российская Империя. Приезжая к ним с папой раз в год летом, Рейх иногда замечал, как РИ виновато мажет синяки на ногах Германской Империи вонючей мазью, потому что тот опять свалился с кровати. Папа улыбается.       «А ведь у нас никто ни разу не упал», — подумал Рейх внезапно. Россия не просто выполнял все обязанности альфы, он их перевыполнял. Носил их в душ и осторожно опускал в джакузи, не заставляя стоять — и хотя вода здесь набиралась удобно, из кранов, и сливалась тоже удобно — в слив, Россия всё равно нежно намыливал их каждого по очереди, потом смывал пену. Мягко массируя кожу головы, промывал волосы, наносил на них бальзам, накладывал на лицо тончайшую маску из промасленного пакетика без фирмы, патчи и огурчики – на глаза. И переходил к следующему омеге (гамме, если это был Пруссия), чтобы чуть позже вернуться и бальзам смыть, маску снять, патчи и огурчики убрать, лицо умыть от кремового слоя, оставшегося с маски. Раз в несколько дней Россия во время этого ритуала наносил им укрепляющий лак на ногти рук и ног. Снимал старый лак ватным диском, осторожно подпиливал ногти, убирал кутикулу (хотя Рейх никогда бы не подумал, что хоть один альфа во всём Городе знает о существовании кутикулы), и покрывал ногти полупрозрачным укрепляющим лаком, каждому — своего цвета. Ни у кого из них ни разу не было одинаковых друг с другом ногтей в один и тот же период; а ещё эти цвета были подобраны идеально и каждому из них шли. Потом Россия мазал приятно пахнущим маслом края пальцев и начинал всерьёз заниматься лицом. Старательно выщипывал брови, чтобы они были правильной формы; правильно выдавливал прыщи, если такие находились, и обрабатывал их чем-то таким, что на следующий день не было ни самого прыща, ни язвочки от него. Внимательно осматривал губы — не появилось ли шелушений? (Хотя, конечно, не появилось. Россия каждое утро мазал им губы гигиенической помадой). Потом он осматривал зубы и особенно дёсны. Подпиливал специальной нежной пилочкой омежьи клыки, чтобы они не портили прикус и не появлялось ранок во рту. Чистил зубы специальным прибором — как ногти, раз в пару дней. В остальное время они чистили зубы сами, но это всё равно всегда напрягало.       В какой-то момент Рейх понял, что ему не нужно краситься. У него не осталось прыщей, которые угревой сыпью обычно цвели у линии роста волос — Рейх всегда старался прикрывать их чёлкой. Не осталось морщин и мешков под глазами, которые он замазывал тональным кремом. Он не красил губы помадой — они и так выглядели мягкими и выразительными. Он даже не пользовался тушью и не рисовал себе стрелки. Потому что его ресницы, по ощущениям, уже спустя неделю существования у России стали длиннее и чернее раза в три точно. А брови и вовсе превратились в чёрные и точёные, как у красивой куклы.       Это пугало, но он стал себя чувствовать настолько хорошо, насколько не чувствовал себя даже в «расцвет» омежьей силы — шестнадцать-восемнадцать лет. Хотя ему давно уже было в три раза больше.       Вспоминалось и другое. Россия переодевал их — каждого с нежностью, предварительно закрывая гардеробную, в которую вела ванна, чтобы никто не зашёл.       Союз артачился. Если Россия не доглядит, переоденется сам, а в особо острые приступы раздражённости и ванну, набранную Россией — с воздушной пеной, тонко пахнущую розами (Рейх как-то видел, как Россия льёт в воду духи из флакона), горячую настолько, что от неё исходит пар — откажется. Но зачем сопротивляться, когда есть Альфа? Рейх не особо понимает Союза.       Если только иногда, когда Россия приседает на одно колено и вставляет ногу Рейха в шикарную туфлю с высоким каблуком и целует костяшку ступни. Рейха в такие моменты передёргивает, появляется невнятное ощущение неправильности. И одновременно остро колет возбуждением где-то чуть пониже живота.       В саду Россия постоянно на коленях. Возится со своими розовыми кустами, подстригает их, удобряет, пропалывает, пачкаясь в земле, поливает водой с удобрениями, коричнево-бумажные пакеты с которыми то и дело лежат потом где-нибудь в углу сада, под деревом.       Россия заплетает им волосы — но только тогда, когда кто-то из них решает выбраться в город. «Голова должна отдыхать от сложных причёсок», — наставительно вздыхал он, когда кто-то из них невзначай спрашивал, почему Россия не делает этого регулярно. Потом вопросы сошли на нет.       «Он встал на колени даже перед Союзом», — вспомнил Рейх. На его памяти ни один альфа ни разу не опускался на колени перед омегой, даже если горячо его любил — а такое случалось редко. Рейх все случаи по пальцам одной руки мог пересчитать.       Альфа подчиняет, омега подчиняется. И в этом случае нет исключений.       Пять лет назад ходили слухи. Все, кто искал острых ощущений — а Рейх был как раз из таких, прислушивались к ним, пусть и верилось с трудом.       Слухи об омеге, предпочитавшем брать, и альфе, препдпочитавшем давать.       В центре этих слухов, в самом их узле были двое. Один точно Союз, а имя альфы скрывалось. Теперь Рейх понимал, почему.       По слухам, альфа и омега перетаскали в постель полгорода, а остальную половину собирались трахнуть в ближайшее время. По слухам, им никто не мог отказать, настолько они были хороши. Соблазняли, будто загоняя дичь, и дичь не понимала, успевала только моргнуть — и уже оказывалась между ними, их горячими телами, и было «так хорошо, что ни один секс не сравнится с этим, даже секс с истинным, и тот проигрывает». По слухам, никто не бывал в их постели больше одного раза. По слухам…       Россия вновь протяжно и низко застонал. Союз замер в нём, не двигаясь, и вдруг выкрутил ему соски, сильно их сжав. Россия дёрнулся; его губы открылись в беззвучном крике.       — Ну сколько можно там стоять? — цыкнул Союз, не оборачиваясь. — Входи, идиот. И дверь прикрой, дует. Моя Башня не то место, где сквозняк вообще должен быть.       Рейх медленно вошёл и плотно прикрыл за собой дверь. Та щёлкнула, будто закрылась на замо́к. Рейх сглотнул.       Обратного пути нет.       — Чё встал? Раздевайся, ложись. Раз пришёл, — фыркнул Союз и грубо, резко толкнулся в Россию. Тот издал жалкий, сдавленный звук, а потом Союз снова перекрутил его соски, и Россия выгнулся, громко вскрикнув.       Рейх хотел подойти, хотел сделать хоть что-то, но так вышло, что все силы уходили на то, чтобы просто смотреть.       Союз замер, давая России отдышаться. Тот бродил пустым взглядом по помещению и нечаянно зацепился им за Рейха. Рейха этими глазами, одним их видом прожгло насквозь. В них был стыд и унижение. В них была жажда. В них была похоть и что-то, похожее на обожание.       Очевидно, Россия обожал, когда его трахали.       — Тц, — скривился Союз. — Посмотреть пришёл? Тут тебе не порно. Либо свали, либо активно участвуй в процессе.       — Активно? — зацепился за слово Рейх.       — О да, — улыбнулся Союз. Рейх готов поспорить — эта улыбка принадлежала самому дьяволу. — Весьма активно. — и снова толкнулся в Россию со всей амплитудой, что позволял его член. А позволял он немало, как для омежьего.       Россия тяжело, хрипло дышал.       — Ре-ей, — позвал он шёпотом, смотря пустым взглядом куда-то в потолок. — Иди сюда. Ид-… М-м-м… — Союз толкнулся в него, на этот раз — медленно, и глаза России подернулись дымкой ещё сильнее.       Рейха словно током ударило. Россия всегда звал его «герр Рейх» и на «вы». Но когда они были наедине, Россия только иногда, в минуты слабости, мог назвать Рейха по имени.       А «Реем» всего два раза. Сейчас был второй.       Рейх подошёл к кровати, словно загипнотизированный, и встал на колени рядом с Союзом. Он не хотел раздеваться, он пока не был готов, но потрогать… Потрогать он был непрочь.       Россия смотрел на него жаждущим взглядом. Такого взгляда не могло быть у Альфы, но тем не менее, он был — этот примагничивающий к себе взгляд, каждая его эмоция — всё было.       Этот взгляд был омежьим.       — Нравится? — хмыкнул Союз у Рейха над ухом. Рейх сглотнул внезапно собравшуюся во рту слюну и заторможенно кивнул. — Тогда сделай что-нибудь.       — Что?.. — Рейх перевёл взгляд на Союза. Тот цыкнул.       — Да что хочешь, идиот. Это не обязаловка, — и нежно толкнулся в Россию.       — Ах-м-м… Мха, — протянул Россия низко. — Бля-я… Трахни уже… Х-н-н… По нормальному, садист, — он лихорадочно глотнул ртом воздух. — Изверг… Ох, м-м…       — Что поделать, — довольно улыбнулся Союз. — Люблю, когда ты страдаешь.       — Домашнее… Мф… Насилие… Герр, спасите меня-я-я-о-о-А-А-АХ! — Россия выгнулся сильнее, и его белые волосы в беспорядке накрыли часть его лица. Союз толкнулся несколько раз, быстро и сильно, и снова прекратил.       Рейх неотрывно следил за тем местом, где сливались воедино два их тела. Проход у России был узкий и плотный, совсем не то, что влажный и широкий омежий. А у Союза член — тонкий, почти изящний. Не то, что альфий.       И тем не менее, это было… Горячо.       Россия — красивый, томно расслабленный, представлял собой невыразимое совершенство. Союз, пристроившийся между его бёдер, лениво-довольный, медленно-страстный, не слишком красивый из-за короткого ёжика волос и всё ещё немного жилистого, костлявого тела, всё равно сочетался с Россией в чём-то важном, соответствовал ему, почти был с ним единым целым.       Словно сросся.       «Они так не первый час, — с ужасом, переходящим в восхищение, понял Рейх. — Вот что значит — после тренировки самый кайф».       — Ну же, герр, — хрипло произнёс Россия, а потом его брови сошлись на переносице в невыразимой муке — Союз опять совершил медленный точок. — Сделайте со мной что-нибудь. Я вас умоляю… Хнн…       — Хочешь? — спросил Союз и вышел из России полностью. Россия издал жалобный звук. — Трахни его. Он это обожает.       Союз сунул в тёмно-розовую, не закрывающуюся до конца дырочку России два пальца и развёл их на манер ножниц, при этом хищно глядя на Рейха.       Рейх, как завороженный, смотрел на то, как — тонкие длинные пальцы Союза поглаживает мягкие, блестящие от влаги края, проходят чуть внутрь и снова выходят — внутри остаются только самые кончики. Россия тяжело, сипло дышит. Его не хватает даже на то, чтобы говорить… Просить о чём-то. Хотя он явно хочет.       — Видишь, какая он сучка? — томно, с нежностью произносит Союз, когда Россия, не выдерживая, чуть-чуть подаётся на пальцы. Сфинктер жадно сокращается, когда Союз просовывает внутрь кончик всего одного пальца. — Ему всегда мало. Я могу сейчас заставить его кончить от одного только пальца, и он будет визжать от счастья. Но это мне уже скучно… Я хочу посмотреть, как он будет плакать под кем-то другим. Как будет, понимая, что это даже не мой член, всё равно просить ещё. Я хочу увидеть, как он поймёт, какая он шлюшка.       — П-пожалуйста, герр, — простонал Россия жалобно. — Трахните меня. Я хочу, чтобы вы взяли меня, выебали меня так, чтобы я кончил от вашего члена много раз, чтобы я забыл, что когда-то был под кем-то ещё… — он закусил пухлую нижнюю губу. — Я умоляю вас…       Только теперь Рейх понял, почему по этим двоим все буквально сходили с ума.       По-отдельности Россия и Союз так не трахались.       Союз был страстен, но довольно скован. У него было много табу — на некоторые слова во время процесса, на ролевые игры, и любимых поз было всего три-четыре — не ахти какое разнообразие. Но страстность — да. Рейх помнил это по тем временам, когда они с Союзом и США ещё были вместе. Союз мог обходиться без секса месяцами, секс не был целью его существования, но если залезешь к нему в койку — отдерёт так, что после — лишь сладкая нега во всём теле, приятная ломота и сонливость. Хочется только принять горячую ванну и уснуть дня на два от такого прекрасного секса. А если у Союза настроение хорошее, и он даст себя трахнуть — и вовсе праздник, потому что объездит — свалишься без задних ног.       Но — ничего особо экзотичного. Просто хороший, добротный секс. Без разнообразия, но и не надоедает никогда, потому что — добротный.       С Россией по-другому, но так же. Он трахал Рейха со страстью, прямо жаждал всей своей альфьей сущностью, и затрахивал похлеще Союза. Разнообразия было куда больше — и у стены, и на столе, и в душе, и с ремешками-наручниками-плёточками, и качество такого секса было — высший класс. Но хотя было потрясно, что звёзды перед глазами, и помнилось долго, это было не то.       Сейчас другое.       Союз и Россия будто бы вместе звали его шагнуть в бездну, из которой нет выхода. Но Рейх знал — он и не захочет выходить, если войдёт.       Но войдёт он точно не сейчас.       — Я не готов, — тихо сказал он. На нём скрестились два немигающих взгляда. Эти взгляды были одинаковы по своей сути; они давили на него, пытались заставить передумать. Это были чёрные взгляды. Сама Бездна смотрела на него из них.       Но Рейх был непреклонен. Он покачал головой.       — Я хочу, — сказал он. — Но не сейчас. Сейчас… Будет не то. Я не готов. Вы и сами чувствуете… Понимаете это. Так что я просто… Посмотрю. Может быть, — он усмехнулся, — потрогаю, если мне понравится. Но быть ведущим — не сегодня.       Повисло молчание.       — Хорошо, — наконец медленно произнёс Россия, и в голосе его совсем не было той хриплой, страстной ломоты, что была там ещё пять минут назад. Осталась одна только серьёзность. — Если вы так решили, мы не вправе оспаривать ваш выбор. Однако… Кольцо призвало вас. Оно решило, что вы готовы. Так что я прошу вас подумать ещё раз.       — Кольцо, — Рейх задумчиво посмотрел на свою левую руку. Грани рубина переливались фиолетовым. Никакого света, проходящего сквозь материальные преграды, камень больше не излучал. — Кольцо могло просто хотеть показать мне. Оно скорее готовит меня, чем считает, что я готов.       — Оно не может «готовить» тебя, — резко вклинился Союз. — Оно не для этого.       — Оно не для этого… — медленно произнес Рейх, крутя руку и наблюдая за игрой фиолетовых бликов. — Было задумано. Однако не все вещи работают так, как было задумано. Опиум был придуман, чтобы лечить, а не убивать, например, — мягко добавил он, и краем глаза заметил, как фигура Союза закаменела. — В любом случае, мне решать, а не кольцу. Я всё ещё не против посмотреть. Что же до более активных действий…       — Не сегодня, — закончил за него Россия, улыбнувшись. — Мы поняли. Сою-юз, — он закусил губу, мгновенно превращаясь обратно в некое похотливое, плаксиво-жаждущее существо. — Я требую компенсацию.       — Тебе фантиками или пуговицами? — хмыкнул Союз, тоже преображаясь. — Ах да… Тебе нужно что-то покрупнее. Есть у меня одна идея, — он чувственно облизал свои тонкие губы. Его улыбка стала острой. — Ты любишь собачек, Ро-осси? А, Росси? Любишь же?       — Да, — Россия соблазнительно выгнулся. — А что?.. О-ой! — вскрикнул он, когда Союз шлёпнул его ладонью по заднице. На светлой, молочной коже расплылся порочно-розовый след. Россия всхлипнул и развёл ноги сильнее. Они были согнуты в коленях, и если бы Россия поджал руки к груди, то ещё больше стал бы напоминать довольного пёсика, подставляющего хозяину живот и виляющего хвостом.       — Ещё бы ты их не любил, — фыркнул Союз довольно. — А как тебе вот эта штучка? — у него в руках появился небольшой белый предмет. Он казался деформированным шаром со сквозной дыркой внутри. Россия только глянул на эту штуку, и глаза его загорелись.       — Ты не сделаешь этого… — жалобно протянул он, но глаза его выдавали. Рейх ещё не понял, зачем нужна эта странная вещь, а Россия мгновенно сообразил — и всем собой жаждал, чтобы Союз этой вещью воспользовался.       — О, я не сделаю, — согласился Союз и, наклонившись, прильнув к России всем телом, поцеловал его в живот, нежно прижимаясь губами. Член России оказался прижат его телом, и Россия не смог подавить рваный вздох. — Пока ты не попросишь. А ты попросишь, верно?       Россия прикрыл глаза, когда Союз спустился поцелуями к его паху, не прикасаясь при этом к члену. Изо рта России вырвался жалобный скулёж, когда Союз оставил укус на нежной выемке между бедром и пахом. Союз отстранился. Странный дырявый шар всё ещё был в его ладони.       А потом Союз надел его на свой член, и шар встал, как влитой, под головку. «Имитация узла, — наконец дошло до Рейха. — Россия хочет с узлом, как омега».       Это было так неправильно. Рейх хотел сказать: «Остановитесь, что вы творите?», но не смог выдавить из себя ни слова – в очередной раз за сегодня. Стоило ему представить, что Россия сейчас получит узел внутрь себя, как по телу проходила сладкая, лихорадочная дрожь.       — Я хочу трахнуть тебя в рот, — прошептал Рейх и моргнул. Это было совсем не то, что он хотел сказать.       — Мой рот к вашим услугам, — томно проговорил Россия. Он приоткрыл свои пухлые губы и высунул язык.       — Так не пойдёт, — хмыкнул Союз. — Сначала ты вымолишь у меня узел, а потом уже всё остальное, Альфа.