За забором из розового кирпича [Альфа]

      «Он умер, — возникла в голове оглушающая мысль. — Моя мама… Он мёртв».       Союз задохнулся. Он стоял, оглушённый, потерянный, и больше в голове ничего не было. Только сплошным речитативом, бегущей строкой: «Он умер. Он умер. Он умеронумеронумеронумер…»       Мама. Это было словно дать Союзу надежду и мгновенно отнять. Конечно — как он мог подумать, что вместо того, чтобы ругать Союза за все ошибки, что он совершил, мама обнимет его, как он мог подумать, что вместо того, чтобы ненавидеть Рейха, Америку, Пруссию — мама их обнимет.       Так не бывает. Это не выдуманный мама из детской мечты, не фантастический Голландия, который разрешал Союзу всё и вся, одобрял каждое решение — это настоящий мама.       Это Германская Империя, а не Голландия.       И ЕГО БОЛЬШЕ НЕТ.       Что-то внутри Союза хрустнуло, потом ещё и ещё. Словно кто-то ломал, и ломал, и ломал там что-то, пока не осталось даже крупных обломков, только мелкий, никому ненужный мусор.       НЕНАВИЖУ.       — Хоть ты-то понимаешь, что это я? — спросило существо Союза. Существо, которое больше не являлось его матерью, а было лишь послушной бездушной куклой в руках кукловода.       УБИТЬ.       Союз не понял, что он делает, тело само пришло в движение. Потом он видел только бездушные синие глаза России, которому было плевать, которому всегда было всё равно. «Убей меня», — просил Россия ещё совсем недавно, почти умолял.       «Хорошо», — радостно подумал Союз, занося нож. Всё вокруг потемнело, размылось, остались только глаза России, безмятежные и мёртвые. Союз хотел выколоть их нахрен. Он ненавидел их.       И тут в его шею впились иглы.       «Блядь, — чётко подумал Союз. — С-суки. Ну и сука же ты, Германия». Он чувствовал наступающий сон, и боролся с ним, напрягая в теле каждую мышцу Теперь голубые глаза России смотрели на него с беспокойством. «Что, думал, сразу срубит меня от того дерьма, что вы намешали?! — подумал Союз со злостью. — А вот хуй вам, я водяру с коксом и метоморфином мешал, и жив остался».       Нож выпал из пальцев.       «С-су…» — подумал Союз, и свет погас.       — Здравствуй, — сказал Союзу омега и по-лисьи улыбнулся. Союз знал его — чёрно-белая фотография с этим омегой хранилась у него в комоде, спрятанная между открытками и книжками про Алису. Омега был совсем таким, каким Союз его представлял — насыщенно рыжие волосы, хитрые глаза с немного узким разрезом, тонкая улыбка. И одет он был, как на фотографии — в изящную рубашку и жилетку, а на ногах были строгие чёрные брюки и туфли без каблука.       — Где я? — спросил Союз. Вокруг была… Пустота. Серая и гнетущая, Союз не хотел на неё смотреть, поэтому смотрел на омегу — он один был ярким, целостным пятном. — Здравствуйте, а вы…       — Я ваша мама, — мягко сказал Голландия.       — Нет, — сказал Союз. — Моя мама — Германская Империя.       — Не спорю, — согласился Голландия, и его улыбка преобразилась в печальную. — У вас две мамы… И он ваша мама в куда большей степени, чем я. Мне жаль.       — Что вы здесь делаете? — спросил Союз, хмурясь.       — Помогаю тебе, — Голландия внезапно оказался рядом с Союзом, обнял его за плечи. Союз почувствовал запах тонких цветочных духов. От Голландии пахло тюльпанами, и его пушистые рыжие волосы пощекотали Союзу нос. — Мы в твоей голове.       — Мне это снится? — спросил Союз, оглядываясь. Глазу было сложно зацепиться за предметы вокруг — всё казалось разрушенным, одни крохотные осколки летали в воздухе.       — И да, и нет, — Голландия отстранился и положил изящную руку ему на плечо. — Видишь всё это вокруг? Это твои воспоминания, мысли… Прости меня за то, что тебе пришлось это пережить, — на секунду Голландия замолчал. Он погладил Союза по голове. — Единственное твоё воспоминание, которое не было омрачено, разрушено или забыто — это я. Поэтому я здесь, чтобы помочь тебе хотя бы один раз за всю жизнь. Не скрою, я совершенно далёк от образа, который ты придумал… Я не такой добрый, не слишком умён, одевался при жизни совсем не так, и волосы мои были другого оттенка рыжего… Но я очень хочу тебе помочь. И ты… Помоги мне помочь тебе, ладно?       — Да, — выдавил Союз. — Спасибо… Вам, — и он обнял Голландию — сам, как всегда хотел обнять это существо, которое он, оказывается, любил, несмотря на то, что видел одну только жалкую фотографию, а знал только сухое «умер при родах».       — Ох, милый, мне так жаль, — Голландия поцеловал его в висок своими тонкими губами. Он стояли так некоторое время, и только когда Союз сам отстранился, они расцепили объятия. — А теперь пойдём, — Голландия взял Союза за руку, и Союз почувствовал себя маленьким рядом с ним, хотя был выше, и ладонь его была шире ладони Голландии. — Мы должны многое успеть, пока ты не проснулся.       Они шли по обломкам, которыми была устлана земля. Навстречу им попадались здания — разрушенные почти до основания, пустые и обветшалые. Сначала это был Замок Вечности. Потом, когда они прошли его, появился бордель Америки, следом — многоэтажка Рейха, и, наконец, дом. Союз встал, как вкопанный, когда увидел знакомое крыльцо двухэтажного дома, в котором он вырос. Крыша просела, по кирпичной стене прошла трещина, окна были заколочены, а вместо тополя во дворе был лишь широкий пень, поросший мхом.       Но это был… Дом.       — Тут меньше всего разрушений, — сказал Голландия мягко. — Давай начнём отсюда.       — Что мы должны сделать? — спросил Союз.       — Прибраться, — Голландия улыбнулся. — Просто прибраться. Он не должен стоять в таком состоянии, правда?       — Да, — согласился Союз, берясь за ручку двери. Когда он распахнул её, стало пахнуть пылью. Голландия сжал его плечо и отпустил. Союз сделал шаг внутрь.       — Почему мы не можем взять его к себе?! Он твой сын! — завопил Союз. Слёзы и сопли текли по его лицу, золотые кудри на крохотной головке растрепались, одежда выглядела измято.       — Откуда ты знаешь? — обмирая внутри, спросил Германская Империя, и перевёл взгляд на Рейха, сжавшегося в углу комнаты. Тот склонил голову ниже, и жидкие чёрные волосы прикрыли его худое лицо. Германская Империя скривился — в отличии от семилетнего Союза, упитанного в меру, розовощёкого и красивого, Рейх к своему тринадцатому году был нескладным, тощим и везде каким-то облезлым. Одежда в заплатах, туфли с отходящей подошвой, дышащие на ладан, тонкие паучьи пальцы, ципльячья шея и глаза — красные. Ярче, что у Германской Империи, слишком яркие.       Не омега, а смех один. То ли дело Союз. Маленький капризный ангел.       — Это ты сказал ему? — сухо спросил Германская Империя Рейха. Тот сжался и не проронил ни слова. Германская Империя нахмурился. — Ясно. То, что ты мой сын, не даёт тебе каких-то привилегий в этом доме, запомни это, — он потёр двумя пальцами переносицу и крикнул: — Польша! Принеси мне плётку.       — Мама! — завопил Союз, срываясь на визг. — Не бей, я сам узнал! Сам!       — И как же? — холодно спросил Германская Империя. — Ещё и защищать его вздумал? Давно порки не получал?       — Мама, но вы же с одинаковым лицом ходите, как я мог не узнать? — всхлипнул Союз. Германская Империя нахмурился. Он подошёл к Рейху, жёстко задрал его голову за подбородок, сильнее обнажая тощую шею, и спросил:       — Ты говорил ему или нет?       Рейх молчал.       — Говорил?!       Рейх молчал. Германская Империя замахнулся и отвесил ему звонкую оплеуху. Тощая щека Рейха покраснела. Он всё ещё молчал.       — Мама, он не говорил, мама, — истерически бормотал Союз, шмыгая носом. — Я его спрашивал, а он не говорил… Не говори-ил…       — В следующий раз будешь знать, когда следует раскрывать рот, — Германская Империя схватил Рейха за волосы и потащил за собой. Дотащив до кровати Союза, он толкнул Рейха на неё и приказал: — Снимай штаны. Живо.       — МАМА!       Рейх сидел, забившись в свой любимый угол комнаты Союза, и плакал. Союз не видел этого — Рейх с головой завернулся в плед и спрятался за шторой. Союз знал, что Рейх даже не дрожит, только кусает палец, а глаза у него — покрасневшие, опухшие.       Союз шмыгнул. В носу щипало от обиды, но не за себя.       Рейх был его единственным другом. Тем, кого Союз любил почти так же сильно, как маму. Маму, который разозлился из-за очень странной, нелогичной вещи. Обычно если мама ругался, то только по действительно существенной причине.       Поэтому Союз не мог дуться на него; он знал, что это важно, но боялся спросить. Честные ответы мамы редко его радовали.       «Ты сам говорил, что ты не мой мама. Почему я должен звать тебя так?!» — закричал он однажды в пылу ссоры.       Германская Империя долго молчал, а потом ответил:       «Неужели ты считаешь омегу, которого ты никогда не знал, омегу, который зачал тебя, только чтобы выскочить удачно замуж — своей матерью?»       Кажется, Союз ревел. Он не помнил. Зато врезались в память слова мамы — навсегда.       «Я твоя мама, потому что я целую тебя в лоб по утрам, я заплетаю тебе волосы, я слежу за тем, чем ты позавтракал и во что оденешься; я твоя мама, потому что учу тебя писать строчки и играть на фортепьяно; я твоя мама, потому что пою тебе на ночь колыбельные и укрываю одеялом, чтобы ты не заболел. Этот омега, что родил тебя, не имеет к твоей матери никакого отношения».       Ещё когда Союзу исполнилось пять, Германская Империя со всей прямолинейностью сухо рассказал, что он не биологический родитель Союза, и показал чёрно-белую фотографию красивого омеги, улыбающегося в камеру хитрой улыбкой. У него были лисьи глаза, и Союз потом, рассматривая поочерёдно то фотографию, то себя в зеркало, заметил, что у него самого точно такие же. Раньше Союз иногда мечтал о том, другом маме. Который наверняка разрешал бы ему не спать до полуночи, не заставлял бы есть варёные овощи, не отчитывал бы за порванную рубашку. В мечтах Союза тот мама был бы в сто раз лучше Германской Империи.       Был бы. Но его же не было. А вот Германская Империя — был.       «Почему он умер?» — спросил однажды Союз набравшись смелости. Они с мамой завтракали вдвоём, как и обычно; отец ушёл на работу, а прислуга вставала раньше и завтракала раньше тоже.       «Так случается, — вздохнул Германская Империя. — Иногда роды слишком тяжёлые, и омега умирает. Это не происходит слишком часто… Должно произойти сразу несколько вещей. Когда омега рожает без поддержки альфы и тем более не от своего альфы, — Германская Империя кривится, — и когда ребёнок сильный. Ты пока не понимаешь, что это значит. Я расскажу тебе об этом через два года, когда ты станешь старше… Ещё до твоего рождения мы — я и твой отец — знали, что Голландия может умереть. Я разрешил России помочь ему, но твой отец отказался. Он сказал — это был выбор Голландии… Но я не считаю, что в тот раз Россия был прав, потому что это был и его выбор тоже».       «Ты ненавидишь мою маму… Почему ты попросил отца сохранить его жизнь?»       «Он не твоя мама. Твоя мама — я. А теперь ешь. Разговор окончен».       Ещё мама говорил, что Союз должен принимать правду такой, какая она есть. Союз не всегда мог следовать этому совету — принимать правду было неприятно, неудобно, иногда злило. Но в конечном итоге он почти всегда справлялся.       Только фотография Голландии так и хранилась в его комоде, скрытая за книгой про Алису и открытками с рисунками цветов, которые дарил ему Рейх на каждый день рождения.       Рейх всё ещё плакал. Союз кусал губы, рвано вздыхая. Он стоял посреди комнаты и не знал, что ему делать. В конце концов, он оглянулся на дверь.       Там, скрестив руки и поджав губы, стоял мама, вперившись тяжёлым взглядом в штору, за которой спрятался Рейх, заплакивая своё мышиное горе.       — Где Мойсхен? — спросил в конце концов Германская Империя, делая вид, что совсем не замечает, как край шторы примят к полу. Штора замерла в панике. Союз шмыгнул носом.       — Не знаю, — обиженно соврал он, прекрасно зная, что мама всё понимает. Германская Империя вздохнул.       — Я хотел позвать вас на ужин, — холодно произнёс он. Союз пожевал губу. Это было шагом к примирению. Штора заинтересованно зашевелилась. — Если найдёшь его, передай, что сегодня мы едим котлеты с рисом и спаржей.       Это был нечестный приём. Неизвестно почему, но Рейх обожал котлеты, почти жить без них не мог, иногда даже пытался воровать их из холодильника, хотя в жизни ничего не воровал, а когда Союз подбивал его сделать это, у него был такой испуганный вид, что Союз больше об этом не заикался.       Воровство котлет Германская Империя пресекал, хотя непонятно, почему — котлет им хватало.       Лохматая голова Рейха высунулась из-за шторы.       — Вот ты где, мойсхен, — холодно обронил Германская Империя. — Расчешись и умойся, а потом я жду вас к ужину.       Рейх посмотрел на Германскую Империю сырыми больными глазами и спрятался обратно за штору. ГИ нахмурился, но ничего не сказал.       Ужинали они вдвоём. Российская Империя спал, он уснул, как только вернулся с работы. Рейх ужинать так и не пришёл.       — Мама, он ничего мне не говорил, — упрямо сказал Союз, когда тарелки опустели.       — Я знаю, — спокойно ответил Германская Империя.       — Тогда почему ты наказал его?! — закричал Союз. Если бы он стоял, то начал бы топать ногами от возмущения, сейчас же чуть не свалился со стула.       — Потому что он молчал, — ГИ склонил голову на бок, и чёрный прямой локон скрыл один глаз. — Я не очень люблю Рейха, это правда. Я… Не выношу его. Но я не желаю ему зла. Рейх растёт… Ты сам знаешь, в какой семье. Он копирует поведение моего бестолкового брата-тряпки… Он молчит. Что ты делаешь, когда знаешь, что ты не виноват?       — Я… Говорю, — неуверенно протянул Союз.       — Да, — Германская Империя кивнул. — А Рейх молчит. И пока он не скажет в свою защиту ни одного слова, никто не поверит, что он может был не виновен. И пока Мойсхен молчит, я буду бить его. Разбил вазу — он, съел все конфеты — он, изрисовал одежду — тоже он, хотя я и знаю, что это ты, мой дорогой. До тех пор, пока он прямо не скажет, что хочет лишнюю котлету, он не сможет получить её. До тех пор, пока он не скажет, что ему нужны деньги и новая одежда, нужны цветные карандаши и альбом, у него ничего этого не будет. Понимаешь?       Скрипнула дверь в столовую. На пороге стоял Рейх, низко опустив голову. Его лохматые волосы закрывали лицо.       — Я сказал тебе расчесаться, Мойсхен, — вздохнул Германская Империя. — Когда расчешешься, приходи.       У Рейха заурчал живот.       — М-могу я… Сначала поесть? — прошептал он.       — Нет, — Германская Империя качнул головой. — Сначала расчешись. Это обязательное условие.       — Они не расчёсываются, — всхлипнул Рейх на грани слышимости.       — Ты должен был сразу сказать об этом, — Германия встал с места и подозвал слугу, чтобы убрали тарелки. — Пойдём.       Он плавно подошёл к Рейху, осторожно положил руку ему на плечо и повёл в сторону ванной, смежной с комнатой Союза. Там, усадив Рейха на маленький табурет, на который обычно садил Союза, Германская Империя осторожно начал распутывать узлы и колтуны, в которые превратились волосы Рейха. Вообще, его волосы невозможно было распутать до конца — Рейх, чтобы быть допущенным к ужину, только собирал волосы в неаккуратный хвост, но колтуны всё равно торчали. Германская Империя в такие моменты хмурился, но к ужину допускал.       Сейчас, видимо, волосы Рейха перестали распутываться окончательно.       Союз, затаив дыхание, следил в дверную щель, как изящные руки Германской Империи, вращая расчёску с хвостиком, распутывают один за одним узлы и комки, из которых волосы Рейха состояли почти полностью.       — Вот тут, — Германская Империя показал Рейху кончики его длинных волос, — совсем плохо. Я могу это распутать, но потом они будут путаться снова почти сразу. Волосы здесь очень тонкие и секутся.       — Что же делать? — пробормотал Рейх несчастно.       — Я могу обстричь больные волосы. У тебя будет новая причёска, и твои волосы не будут так сильно путаться. Хочешь?       Судя по блеску глазах, Рейх очень-очень хотел. Но молчал. Германская Империя спокойно ждал ответа. Рейх смотрел на себя в зеркало и печально вздыхал.       — Отец запрещает мне стричь волосы, — наконец выдавил он.       — Жаль, — сказал Германская Империя холодно.       — Н-но я хочу, — прошептал Рейх.       — Тогда давай обстрижём их, — ГИ улыбнулся. — И если твой отец посмеет что-то сказать, передай ему, что я вставлю ножницы ему в глаз. Он быстро замолчит, вот увидишь.       — Хорошо!       Союз готов поклясться, что никогда раньше не видел Рейха таким счастливым. Германская Империя убрал длину его волос, оставив чуть ниже плеч (а раньше они прикрывали поясницу), подровнял, убрал уродливую чёлку, открыв лицо.       — Какой ты красивый! — заявил Союз с восторгом, рассматривая Рейха со всех сторон. Рейх очень неуверенно и до ужаса счастливо ему улыбнулся.       — Благодарю, — кивнул он.       — И на маму похож, — охнул Союз, задирая голову. Рейх был его сильно старше и выше, и для Союза он был нереально крут — красиво рисовал, умно говорил, умел играть на скрипке и вышивать, даже Союзу на рубашке однажды вышил узор из тополиных листьев. А теперь он был ещё и красивым.       Улыбка Рейха увяла.       — Я совсем на него не похож, не говори чуши, — выдавил он.       — Очень похож, — не согласился Союз. — Мам, скажи!       — Внешне — вылитый я, — согласился Германская Империя, расчёсывая волосы Рейха. Теперь они были в комнате Союза, а в ванной Литва подметал волосы. — А внутри совершенно другой. Я бы таких родителей, как у него, давно бы потравил, нашёл бы себе нормальных и жил бы счастливо на их деньги.       — Вот видишь, Союз. Мы не похожи, — холодно заметил Рейх. — Я не хочу быть… таким.       — Получается, тряпкой быть лучше? — улыбка Германской Империи становится острой. — Лучше, когда об тебя вытирают ноги? Лучше ходить в поношенной одежде? Лучше позволять себя бить?       — Лучше быть бедным, как церковная мышь, чем просить, — на этот раз голос Рейха был менее уверенным.       — Ох, Мойсхен, — вздохнул ГИ и аккуратно провёл расчёской по его волосам. — Просить не стыдно. У меня хватит денег на все твои нужды, даже если ты мне не нравишься. Ты же почему-то здесь?       — Чем я заслужил то, что не нравлюсь вам?! — крикнул Рейх, и Союз вздрогнул. он никогда не слышал у Рейха такого громкого голоса. Он звучал неожиданно сильно и… глубоко. Красивый голос.       — Тем, что родился, — безмятежно сказал ГИ. Рейх захлебнулся воздухом, а потом соскочил с табуретки и забился в дальний угол, и через секунду оттуда раздались сдавленные нервные рыдания. — Один твой вид… Напоминает мне о том, как мне было больно, — закончил Германская Империя в пустоту. — Ты не виноват. Но и я не могу перестать… Чувствовать эту боль.       — О чём ты, мама? — спросил Союз.       — Это не для твоих ушей, — вздохнул Германская Империя. — Ты ещё слишком мал для этого. А вот Рейху я могу рассказать. Если он, конечно, действительно хочет знать.       Рейх выглянул из-за своей шторы с красным от слёз, несчастным лицом. Германская Империя спокойно смотрел на него.       — Я заплету тебе косичку с ленточкой, хочешь? — спросил он Рейха. Рейх шмыгнул носом. — Можешь сам выбрать цвет.       — Вы думаете, я прощу вас за косичку с ленточкой? — наконец тихо спросил Рейх после недолгого молчания.       — А мне не нужно, чтобы ты меня прощал, — Германская Империя улыбнулся. — Мне нужно, чтобы ты был красивый.       Рейх длинно хлюпнул носом и начал выползать из-за шторы, как вдруг запнулся об неё, и зановеска оборвалась.       — Это не я! — от неожиданности пискнул Рейх.       — Не ты, так не ты, — согласился Германская Империя спокойно и отвёл взгляд. — Я отвлёкся. Кто же оборвал штору?       — Не знаю, — надулся Союз, гордо сложив свои маленькие ручки на груди. Он мгновенно понял, какую игру затеял мама. — Кто-то ходит у нас и обрывает шторы. Ты не видел его, Рейх?       — Н-нет, — промямлил Рейх, хлопая глазами.       — Ну раз не видел, — Германская Империя сложил руки на груди, и их с Союзом позы стали похожи, как две капли воды, — нам придётся повесить шторы обратно и следить за ними. Но кто-то должен часто сидеть рядом, — он и Союз одновременно выжидательно посмотрели на Рейха.       — Я м-могу, — Рейх потупил взгляд.       — Хорошо, — серьёзно кивнул ГИ. — Это большая ответственность. Тогда мы положим туда подушки, чтобы было мягче сидеть, а чтобы ты не скучал, поставим тумбочку с книгами.       — Спасибо! — Рейх покрылся красными пятнами. Он любил читать именно в своём углу за шторой и постоянно таскал туда книги из библиотеки. Проблема была в том, что комната Союза находилась на втором этаже, а библиотека — на первом. Рейх читал быстро, и ему приходилось по нескольку раз за день спускаться вниз. Он этого не любил и всегда стеснялся просить слуг доставать ему книги с верхней полки.       — Это тебе спасибо! — радостно заявил Союз. — Ты только скажи, как увидишь этого, который шторы обрывает! Ух, мы ему зададим!       Рейх испуганно икнул от неожиданности, а Союз ему подмигнул, улыбаясь зубами с дыркой — у него выпадали молочные зубы, чтобы на их месте выросли клычки уже взрослого омеги. У самого Рейха такие клычки уже были, пусть пока и не очень внушительные, всего шесть пар, по три с каждой стороны. Германская Империя говорил, что скоро будет второе выпадение, и их станет больше. Рейх ждал этого с нетерпением. Он хотел полный рот клыков, как у Германской Империи, которого в тайне и про себя называл папой.       — Пойдём, — сказал ГИ. — Выберешь себе ленточку? Или не хочешь?       — Хочу красную! — набравшись смелости, сказал Рейх.       — Хорошо, — согласился Германская Империя. — Красную так красную.       Союз чихнул, взметнув в воздух клубы пыли. Он моргнул, и в глазах прояснилось. Голландия подметал широкую прихожую, а сам Союз просто стоял посередине.       — Что произошло? — тихо спросил он.       — Всё в порядке, — Голландия разогнулся и посмотрел на Союза своими лисьими глазами. Казалось, он ими улыбался, своими причудливыми глазищами. — Ты начал кое-что вспоминать. Чем больше ты вспоминаешь, тем быстрее мы починим дом. Вот, уже и половицы не проваливаются.       — Неужели я не помнил этого? — прошептал Союз задушенно. — Просто… Забыл?.. Как это могло произойти…       Голландия отставил веник в сторону и подошёл к Союзу. Ласково заглянув ему в лицо, он погладил его по голове.       — Может, не помнил. Может, не хотел вспоминать, задвинул в самый дальний угол сознания. Может, что-то повредилось из-за всех обстоятельств… Ты сейчас ничего толком не помнишь, Союз. Ты просто пережил слишком много боли, и это сломило тебя… Это сломило бы каждого. Поэтому не расстраивайся из-за этого. У тебя есть те, кто готов чинить, даже если ты не понимаешь того, что тебе это нужно, — и Голландия снова поцеловал его в висок. Германская Империя никогда не целовал Союза в висок — только в щёки и в макушку. Германская Империя бы попытался заставить Союза понять, что Союзу необходимо починиться, а Голландия просто сказал — «можешь не понимать этого. Можешь не хотеть этого. Мы всё равно о тебе позаботимся», — и, наверное, это именно то, что Союзу сейчас было нужно. ГИ в его представлении сейчас покачал головой, а Союз ему улыбнулся.       «Всё хорошо, мама, — подумал он. — Обо мне есть, кому позаботиться. Ты можешь быть спокоен».       Невидимые руки ГИ погладили его по голове.       — Пора идти дальше, — сказал Голландия, улыбаясь. — В добрый путь, Союз.       Германская Империя заплетал Рейху длинную косу с ленточкой и что-то тихо, размеренно говорил. Союз, приникнувший глазом к щели, совершенно не слышал, что именно. Потом, разочаровавшись, он прокрался на кухню и своровал себе и Рейху по конфете.       — Принеси в мою спальню подушки для сидения, — сказал он Литве, которого встретил при выходе из кухни.       — Да, молодой господин, — поклонился Литва. — Стойте!..       Пока Литва кланялся, Союз успешно скрылся с конфетами в неизвестном направлении. Никто из слуг, и главное, что мама с отцом тоже, не знали, как ему это удавалось. «Очень просто, — рассказал Союз Рейху однажды, тихо хихикая. — У нас во всех стенах ниши для барахла, но они сто лет в обед никому не нужны и никто их не открывает. Да они забыли про них, старичьё… А я-то знаю! Эти ниши, Рейх, соединены проходами. Не все, конечно, но большинство».       «Так вот ты где всё время ползаешь!» — изумился Рейх. Союз ещё долго был доволен его удивлённым лицом.       Он вернулся в свою комнату, куда уже принесли подушки. Там стоял сердитый Литва. Союз показал ему язык.       — А я их съел! — похвастался он.       — Неужели нельзя подождать до завтра, молодой господин? — жалобно протянул Литва. — Ваш матушка опять будет ругаться…       — И пускай. Мама за день устаёт, вот и будет ему причина поругаться всласть. Главное, не на отца. Иди, — Союз махнул рукой. — Фантики не отдам.       — Ох, молодой господин, — Литва низко поклонился и ушёл. «К Польше, наверное… Как это мама говорил?.. Миловаться, вот», — подумал Союз мимоходом. Польша и Литва — все слуги, что были в доме. Однако, Союз знал, что это много — кто-то не мог содержать и одного слугу бету, а тут две омеги, да из хороших семей. «И зачем они нам? — думал Союз иногда. — Я уже большой, маме не надо присматривать за мной так тщательно, а готовить и одного омеги хватит».       Тем не менее, обоих служанок Союз любил. Больше, конечно, Польшу — тот постоянно шутил, подкидывал Союзу конфету-другую и иногда трепал по щекам. Литва же постоянно раболепно кланялся, иногда заикался, но он читал Союзу вслух, а потому Союз и его не хотел лишаться.       Но иногда Литва и Польша делали странные вещи. Однажды Союз из своих нишевых проходов выбрался в подсобку, а там… Там! Служанки прикасались губами! Союз замер, надеясь узнать что-то новое и интересное. Раньше он такого не видел!       «Увидят, — бормотал Литва. — Ну что ты… Ах!»       «Ещё громче кричи, точно увидят, — шептал Польша в ответ и что-то делал — Союз точно не видел, что именно — своими руками под чужим платьем. — Тише, тише».       «Ах, это? — цыкнул Германская Империя, когда Союз позже спросил его, что это такое значит. — Милуются они. Вот вырастешь, у тебя будет альфа, и ты с ним так же будешь, золотко».       «А почему не с омегой? — спросил тогда Союз. — Они же вот это вот… Ну, у них альфы нету ведь».       «Есть у них альфа, Союз. Это твой отец, — Германская Империя покачал головой. — Они под его защитой, вот и могут так… Но так только слугам можно, слугам многое можно. А ты господин, тебе нельзя».       «Совсем нельзя? — расстроился Союз. — Совсем-совсем?»       «Зато у тебя будет альфа, золотце. Целый альфа больше целого омеги», — ГИ улыбнулся.       «Зачем мне альфа, если его всё время нет? — сказал Союз, и улыбка мамы померкла. — Если у меня будет альфа, пусть сидит дома!»       Германская Империя засмеялся, но смех его был тоскливым и грустным. Союз знал, почему — отец уходил рано, возвращался поздно, появляясь в их жизни только по выходным. Но и в выходные от него нельзя было ничего добиться — в основном он сидел в беседке под тополем и читал — газеты, иногда книги со сложными названиями — Союз такие в руки бы не взял ни за что, в них наверняка совсем не было картинок. К полднику Германская Империя просил подать туда чай, и они с Союзом и Российской Империей втроём сидели, пили чай, и молчали. Сразу, как выдавалась возможность, Союз убегал гулять или в дом, особенно если у них гостил Рейх.       Союз знал, что РИ очень любит своего мужа. И Германская Империя тоже любит его. Но почему они тогда так несчастны? «Взрослые, — сердито думал Союз. — Они всё усложняют. Вот можешь ты любить, и люби… Разве так сложно хоть раз пораньше вернуться с работы? Да что он там делает, на этой работе?! Что там такого важного?!»       Вспомнив вдруг это, Союз в расстройстве побродил по комнате. Подушки для сидения лежали на его кровати, и он переложил их к уже повешанной обратно шторе. Их было целых три — две маленьких, и одна большая, с цветочными узорами. Союз переоделся в мягкую пижаму, задёрнул шторы, устроился на маленькой подушке и стал ждать Рейха.       Рейх пришёл только через полчаса. Он осторожно прикрыл за собой дверь. Он ночевал в комнате Союза — на время его приезда ставили кровать побольше. Когда Союзу исполнилось пять, ГИ попытался расселить их по комнатам, но Союз и Рейх вместе закатили такой скандал, что им уступили. Рейх в первый и последний раз показал хоть какое-то наличие характера.       — Ты поел? — шёпотом спросил Союз. В комнате было темно, только горели свечи на комоде.       — Угу, — кивнул Рейх. — Смотри, — он перекинул косу, повязанную алым бантом, на плечо.       — Ого! — Союз вскочил и подбежал к нему. — Как красиво! — он потрогал бант.       — А ещё мне сказали, что если я посплю так, а утром расплету волосы, у меня будут кудри. Ты представляешь? Кудри! — Рейх сиял. — У меня никогда не было кудрей.       — Кру-у-уто, — протянул Союз восхищенно. — Быстрее переодевайся и чисти зубы, поболтаем перед сном.       — Ага, — Рейх улыбнулся и, обойдя Союза, подошёл к комодику, где в нижнем ящике хранились его скромные пожитки. На его пижаме было несколько аккуратных, почти незаметных швов, и на коленях — заплатки. Союзу всегда от взгляда на эту пижаму — совсем простую, без узора цветов или птиц, как у него самого — становилось не по себе. Тело Рейха — и так слишком маленькое для воплощения его возраста, тощее и облезлое, в этой пижаме становилось совсем несуразным, почти жалким.       — Стой, погоди, — вскрикнул Союз. Чуть не запнувшись, он наскочил на Рейха и обнял его со спины, вцепившись в костлявые бока. Рейх вздрогнул и напрягся — он всегда напрягался, когда его касались — но спустя секунду расслабился.       — Что такое? — спросил Рейх осторожно.       — Я так рад, что вы с мамой не ругаетесь, — пробормотал Союз.       Он чихнул. Это начинало становиться традицией — чихать и терять ориентацию в пространстве. Сейчас Союз был в гостиной. С прострацией во взгляде он наблюдал, как распахиваются сами собой окна, и пыль выдувается из комнаты, разбросанные книги поднимаются с пола и встают на полку аккуратными рядами. Союз опустился на диван, и рядом зажёгся торшер.       На секунду показалось, что сейчас в комнату заглянет мама и позовёт к ужину, а отец, сидящий рядом на диване, свернёт газету и с теплотой в голосе скажет Союзу: «Пойдём, ребёнок». Союз отложит «Алису в стране чудес», вскочит и помчится к себе — расчесаться и умыться перед ужином, а по пути встретит беспокойного Литву и покажет ему язык.       Чуть позже они будут сидеть в столовой, и Союз будет болтать о том, что сегодня прочитал, мама будет слушать с улыбкой на лице, а отец — внимательно слушать и серьёзно кивать. А ещё чуть-чуть подождать, и летом приедет Рейх, стукнет третья гроза, и они вдвоём сбегут из дома к далёкому лесному пруду, закупаются вдоволь, наедятся лесной малины, а когда вернуться, мокрые и грязные, мама будет ругаться и даст им по подзатыльнику, а потом отогреет их, замёрзших, приготовит сладкого чая с шиповником и до ночи в свете одной только свечи будет рассказывать, как они с Австрией — вот точно так же, как Союз с Рейхом — сбегали к тому же озеру, а их мама точно так же ругался, но чай был не с шиповником, а совершенно другим, и всё было совершенно другим, но абсолютно таким же, и что и мать ГИ и Австрии тоже когда-то…       Союз не понял, что плачет, пока слеза не капнула с подбородка на стиснутые на коленях руки. Союз всхлипнул раз, другой, и громко разрыдался, пряча лицо в ладонях. Он всё плакал и плакал, а дом — его родной дом — ловил все звуки, впитывал каждый всхлип, каждый задушенный вздох. На стене напротив дивана, рядом с тумбой с телевизором, висело маленькое круглое зеркало в ажурной раме, и Союз, словив в нём взглядом своё отражение — с мокрым от слёз лицом, с впалыми глазами и щеками, с тощим болезненным телом и с ёжиком на голове вместо длинных, красивых волос, невольно ужаснулся. Перестав плакать, он с болезненным недоверием рассматривал в зеркале своё лицо, изуродованное наркотиками, алкоголем, родами, истощением.       — Какой ужас, — тихо произнёс он, прикасаясь узловатыми пальцами к впалой щеке.       — В самом деле, — вздохнули рядом, и Союз вздрогнул. Около дивана стоял Голландия и смотрел на него с горечью; в самом деле, Союз выглядел его старше и сильно хуже, как злой брат близнец, наказанный судьбой. — Ты был очень красивым и добрым ребёнком, — Голландия погладил Союза по голове. Это жест уже начинал становиться привычным. — Мне жаль.       Это ломкое «мне жаль» — Союз не думает, что сможет привыкнуть к нему. Словно раньше все смотрели на рану Союза и говорили: «Заживёт. Мы промыли, намазали мазью, наложили бинты, потерпи теперь». А сейчас оказалось, что можно было не терпеть — Голландия словно прикасался пальцами ласково к ране, сочувствовал ей, и становилось не так больно, почти терпимо.       — Почему вы соблазнили моего отца? — спросил внезапно Союз.       — Как и все, я хотел своему ребёнку самого лучшего, — мягко произнёс Голландия. Казалось, вопрос его совсем не обидел. — И себе, конечно, тоже. Я был из хорошей семьи, но из бедной; меня всё время пытались «удачно» выдать замуж, но, узнавая о долгах, все женихи тут же сбегали. Знакомо, не правда ли?       — Да, — нахмурился Союз. Это была точь-в-точь история Рейха, ни одной буквы не отличалось.       — Когда родители умерли, я остался один и с долгами, — продолжил Голландия мягко, словно и не о себе говорил. — Ко мне сватались многие, но всё толстосумы. Они были похожи один на другого — живот размером с бочёнок, короткие пухлые ручонки, толстые губы и сальный взгляд. Они могли расплатиться с долгами, но с любым из таких меня и моего ребенка ждала бы несчастливая жизнь. Однако, я умел уворачиваться от предложений, и целый год водил их за нос. А потом мой младший брат… Исчез.       — У вас был младший брат? — удивился Союз.       — Да, бета, — Голландия вздохнул. — Его исчезновение никого не волновало, про бет никогда не говорили особо много, и никого они не волновали, потому что их пруд пруди. Нидерланды его звали, — Голландия печально улыбнулся. — Мой любимый младший братишка. Я был в отчаянии… Уже хотел согласиться на предложение одного альфы, который казался наиболее приемлемым вариантом, но потом, — Голландия закусил губу, — я увидел их.       — Их?       — Твоих родителей, — Голландия опустил голову, вздыхая. — Я не очень умный, я же уже говорил тебе… Я увидел их. Они были — словно картинка. Россия ласково придерживал Германию за локоть и осторожно вёл по зданию ООН, будто Германия — самая величайшая драгоценность из существующих. Россия никого и ничего вокруг не видел, только его, только своего омегу. Германская Империя не работал, а РИ занимал какую-то высокую должность, и всё время был занят, поэтому видел я их обоих на собраниях редко, а вместе — первый раз. «О, голубки, — помню, фыркнул тогда кто-то. — Наша великая любовь». Я огляделся — все, кто не смотрел на них, глядели так же, как я — с чёрной завистью. За всю свою жизнь я не видел ни одной счастливой семьи, ни одной, представляешь? Родители, и те были глубоко несчастны. А Россия и Германия так беззаветно любили друг друга, что все невольно хотели им подгадить. РИ постоянно пытались спихнуть с должности, и всегда какие-то дела и неустойки на него спихивали, заставляя задерживаться допоздна. ГИ был самой обсуждаемой темой среди омег — и оделся-то не по моде, и этикет-то не соблюдает, и беременный был не от своего альфы, от чужого — все кости ему перемоют, и сидят, зелёные-зелёные, такая злость берёт от одного его счастливого вида, — Голландия скривился. — Я не сплетничал, но всегда сидел, развесив уши, и не горжусь этим. Так вот, я был глупый, — он сделал паузу. — И с чего-то решил, что раз Российская Империя порядочный, то если я от него забеременею, то он и возьмёт меня замуж, и оплатит мои долги, и будет содержать — потому что ребёнка у него нет, и рано или поздно ему придётся жениться на ком-то ещё, кроме Германской Империи, — Голландия устало вздохнул. — Может, если бы я выжил, так бы и случилось, хотя Германия меня, наверное, со свету бы сжил с его тяжёлым характером… Но получилось как получилось. Я рад, что ты рос с ними, а не со мной, — Голландия поцеловал Союза в висок. — Они, в самом деле, стали тебе замечательными родителями.       И Союз обнял его, просто обхватил руками за талию и прижал к себе. Он не знал, почему, но пока он не оказался в этом странном сне, плакать было тяжело, а желать объятий — больно. Теперь всё поменялось. Союз не помнил всего, но точно знал, что то, что чёткими картинками всплыло в его памяти, останется там навсегда намертво, словно приклееное. И это было — по-человечески правильно, пусть он никогда не был человеком, а только мечтал им стать.       Отец включает телевизор. Этот телевизор новый — у него плоский большой экран, и на старый телевизор-аквариум он совсем не похож. Наконец, отец садиться на диван рядом с Союзом и мамой, жмёт на кнопку пульта. Экран идёт помехами, а потом там появляется… Человек?       Он в странной одежде, а на голове его длинные чёрные волосы, в руках нечто, похожее на длинную чёрную палку, с сетчатым шариком на конце.       Звучит музыка, и человек внезапно поёт.       »…can do the tango, just for two, — Союз, затаив дыхание, слушает песню на незнакомом языке. — I can serenade and gently play on your heart strings… Be a Valentino, just for you», — камера чуть отдаляется, и Союз видит, что это человек — мужчина — на толстых каблуках. Он одет, как омега, хотя мужчины, по рассказам родителей, это земные альфы, и Союз смотрит, затаив дыхание, и слушает, не различая слов, мягкий голос, который никак не может принадлежать альфе, настолько он плавный, воздушный, и просто потрясающий, а звуки фортепьяно на фоне звучат просто как пение ангелов — если бы Союз верил в ангелов, это точно были бы они.       «Ooh love, ooh lover boy…» — продолжил мужчина, и у Союза сердце подскочило к горлу от того, как он изгибался на сцене.       — Господи, какой кошмар, — внезапно сказал отец, потом что-то щёлкнуло, и чудесный мужчина исчез, вместо этого появилась другая картинка — на этот раз цветная — из какого-то фильма, где девушка в длинном платье красила губы перед зеркалом.       — Верни! — потребовал Союз. В свои двенадцать он был недоволен каждым действием и каждым запретом отца. — И почему это кошмар?!       — Альфа не должен одеваться как омега, Союз, — нахмурился Российская Империя. — Это неприлично. Зачем тебе смотреть на это?       — Мне… Мне понравилось, как он поёт, — протянул Союз жалобно.       — В мире много других хороших песен, — строго сказал отец. — Если ты так увлекаешься этим, я подарю тебе радио на день рождения, хочешь? — поспешил он загладить вину.       — Нет, я хочу эту песню! — Союз вскочил на ноги, топнул ногой и убежал из комнаты.       — Какой же он избалованный, — вздохнул Российская Империя в тишине и переключил на футбол.       Все альфы любили футбол, и РИ не был исключением.       Союз вбежал в свою комнату, где-то по пути сбив с ног Литву, громко хлопнув дверью, а отдышавшись, подбежал к фортепьяно, стоящему в углу комнаты, откинул крышку и сыграл несколько нот — из тех, что запомнил. Мелодия была похожей, но всё равно немного не той. Союз в расстройстве стукнул по клавишам кулаком и захлопнул крышку обратно, потом снова откинул и принялся дальше вымучивать мелодию.       Схватив пустые листы со стола, он торопливо записал авторучкой несколько нот из тех, в которых был уверен. И до самого вечера он играл только их, и ему казалось, что ещё чуть-чуть — и появится вот сейчас, наяву, чудесный голос мужчины на каблуках, так же возьмёт в руки свою странную палку, его губы улыбнутся, и изо рта польётся та самая песня, где что-то про любовь…       — Милый, — руки Германской Империи легли на плечи, и Союз вздрогнул. — Пошли ужинать. Чем ты настолько увлёкся, что не услышал, как я зову тебя?       И Союз рассказал ему про чудесного мужчину на каблуках, и с каждым его словом мама хмурился всё больше.       — Палку с шариком? — переспросил он. Союз кивнул. — Ты, наверное, имеешь ввиду микрофон. В него поют, чтобы звук был громче, — ГИ вздохнул и обнял Союза за плечи. От него всегда пахло какими-то строгими духами — деревом, розами и книгами. Союз уткнулся ему в живот — этот запах его всегда успокаивал. — Видишь, ли мой дорогой, мужчины, как бы мы не сравнивали их с альфами, на альф совсем не похожи. Они скорее беты. А бетам, ты знаешь, всё прощается, что бы они не делали, — ГИ качает головой. — Отец прав, не нужно тебе этого смотреть, особенно пока ты в таком юном возрасте, — он строго посмотрел на вскинувшегося было Союза. — А вот слушать можно. Отец предлагает подарить тебе радио, и ты, может быть, услышишь по нему эту песню. Хочешь радио?       — Хочу, — наконец согласился Союз, надувшись.       — Вот и замечательно, — ГИ вздохнул с облегчением — Союз давно просил радио, и они уже купили подарок. Вышло бы грустно, если бы он перед самым днём рождения расхотел его, или, ещё хуже — притворился, что расхотел, из-за того, что обиделся. Союз был упрямым, как тысяча ослов, когда обижался. Он бы смотрел на радио грустными глазами, но не подошел бы к нему ни на метр. — А теперь пойдём ужинать, золотой мой.       — Хорошо, мама, — Союз улыбнулся, как улыбался всегда — ярко и солнечно, и глядя на эту улыбку, можно было ослепнуть. — Я найду эту песню и сыграю тебе. Она тебе понравится, вот увидишь!       — Верю, родной мой, — Германская Империя поцеловал его в макушку. — Верю.