За забором из розового кирпича [Альфа]

      — Сегодня к нам кое-кто придёт, — сказал Россия, когда тарелки исчезли. — Оставшийся час утреннего занятия мы потратим на нашего… Гостя. Вы все его прекрасно знаете, и он может мне помочь точнее увидеть ваши способности. Да и вам давно пора встретиться.       — Германская Империя? — осторожно спросил Рейх.       — Верно, — кивнул Россия. — Он будет здесь через несколько минут. Я прошу вас не удивляться его не вполне обычному… Виду.       Все присутствующие поочерёдно кивнули на его слова. Следующие несколько минут прошли в молчании. Рейх, в противовес своей обычной горделивости, сидел, низко опустив голову, Пруссия нервно тарабанил пальцами по столу, Союз хмурился сильнее обычного, США улыбался, но тоже как-то нервно. Один Россия был полностью спокоен; Германия же наблюдал. Он не видел свою… Бабушку ни разу в жизни. Все трое его родителей на настойчивые просьбы познакомить то отшучивались (США), то хамили (Союз), то отмалчивались (Рейх), Пруссия же отмахивался с крайне нервным видом, и всё это Германию всегда до крайности напрягало. Германская Империя был фигурой таинственной, и тем страннее, что их знакомство будет происходить подобным образом.       Что-то в далеке коридора стукало: «тук-тук, тук-тук, тук-тук». Каблуки. Германия сглотнул. Звук всё приближался, и приближался, и приближался, отражаясь эхом от сводчатых коридоров, пока наконец не замер. У пяти из шести присутствующих скрутило желудок.       — Союз, — произнёс властный голос. Он не был ни высоким, ни низким, он был похож на голос Рейха и Германии, но тем не менее, был совершенно другим. Это был голос привыкшего всё получать существа; это был голос господина, всю свою жизнь прожившего в достатке, повелевающего по праву рождения.       Каблуки процокали дальше. Скрипнул отодвигаемый стул — Союз встал, и на лице его при этом была такая смесь эмоций от ужаса до счастья, что Германия его не узнал.       — Мама, — хрипло и с нежностью обронил он. Германская Империя в ту же секунду прижал его к себе, обнял за шею.       — Здравствуй, родной мой, — его голос внезапно стал таким тёплым, таким ломким, что Германия невольно вздрогнул. Про Германскую Империю он знал только то, что тот биологическая мать Vater. Но почему сейчас он рядом с Союзом?       Рейх склонил голову ещё ниже, Пруссия неловко отвёл взгляд, а Америка заёрзал.       — Господи, твои волосы… — услышали они шёпот. — Союз, золотой мой, какой кошмар…       — Это неважно, мама, — вздохнул Союз обречённо.       — Конечно! А эти мешки под глазами, у тебя отвратительно запали глаза, ты вообще ешь?! Россия говорил мне, что ты в порядке, но ты…       — Мам.       Германская Империя замолчал, поджав губы, но не надолго.       — Ты не в порядке, — констатировал он. Остальных в комнате он полностью игнорировал. — Ты прошёл реабилитацию?       — Мам, — они так и стояли, обнявшись. Казалось, Союз ничего не мог говорить, кроме этого нервного, напряжённого «мам».       — Я задал вопрос, — холодно произнёс Германская Империя.       — Не до конца, — чуть помедлив, ответил Союз.       — О, дорогой, — выдохнул Германская Империя, прижавшись лбом к лбу Союза. Союз неуловимо расслабился, прильнул к нему в ответной ласке. — Мне так жаль.       Они расцеловали друг друга в щёки и снова обнялись.       — Это нездорово, — прошептал Германия.       — Да ла-адно, — протянул Пруссия. Рейх промолчал, только неуловимо передернулся. Россия сочувственно погладил его по плечу.       — А то мы не знали, — США закатил глаза. — У всей их семейки кинк на инцест.       — Повтори, — процедил Германская Империя в наступившей тишине. Он обернулся к США, который сидел совсем рядом с Союзом, а потому оказался близко. Очень близко.       — У всей вашей семейки кинк на инцест, — криво улыбнулся США. — Начиная с Российской Империи и заканчивая… — он перевёл взгляд на Россию, потом на остальных. Слова не требовались.       Германская Империя даже не шевельнулся, когда США взлетел к потолку. Повеяло холодом. США сначала побледнел, потом его кожа медленно налилась синивой, потом выкатились глаза. Он дышал уже едва-едва.       — Без травм, — произнёс Россия.       Америка куклой упал на стол и наконец задышал в полную силу. Несмотря ни на что, он выглядел невозмутимо.       — Успокоились? — поднял брови он.       — Такая падаль, как ты, даже воздухом одним с Союзом дышать не должна, — Германская Империя гордо отвернулся.       — Да с вашим сыночком никто одним воздухом дышать и не сможет. Отравится, — выплюнул США ему в спину.       — Вот и замечательно, — холодно ответил Германская Империя, не оборачиваясь. — Счастливее будет без всяких… Слабоимунных.       — Раунд, — хмыкнул Пруссия.       — А ты, дорогой племянник, должен быть ответственней, — осадил его ГИ. — А то тоже окажешься в числе слабоимунных.       Пруссию перекосило, но он — впервые на памяти Германии — промолчал, хотя ему явно было, что сказать.       — Мам, прекрати, — Союз заломил брови. — Всё в порядке. Могло быть и хуже… И они уж точно не виноваты.       — Они виноваты, — отчеканил Германская Империя, но потом смягчился. — Как и все мы.       — Я взрослый. Ты никак не хочешь этого понять… Я дееспособен и сам несу ответственность за себя. А значит — виноват я один.       Германская Империя прижал его лицо к своей шее, погладил по ёжику мягких волос, и плечи Союза затряслись. В повисшей тишине были отчётливо слышны эти жалкие, печальные звуки. А ГИ всё гладил Союза по голове и по жилистой спине в майке, обнимая второй рукой за талию.       — Не говори глупостей, дорогой, — тихо обронил Германская Империя. — Мы все несём ответственность за тех, кого мы любим. Любили ли они тебя, люблю ли я тебя, если мы не смогли — не захотели — помочь?       В этот момент Америка, лежащий на столе, спрятал лицо в ладони. Рейх рвано вздохнул, почти… Почти всхлипнул, хотя Германия никогда не видел и не слышал, чтобы он плакал, а Пруссия… На лицо Пруссии было страшно смотреть, такое оно вмиг стало виновато-тоскливое. Россия напряжённо глядел прямо перед собой, хмурясь, и в глазах его была буря.       А Германия ничего не понимал.       Союз всё плакал и плакал; по правде сказать, Германия и его никогда не видел плачущим. Он как будто весь состоял из камня и никогда ничего не чувствовал, кроме как под дозой. Словно все эмоции из него выкачали, высосали, и осталась только пустая безразличная оболочка.       И сейчас Германии на миг показалось, что в оболочке по-прежнему никого нет, а плачет она, потому что конвульсивно дёргается от остаточных спазмов. Словно это вовсе не живое существо, а кто-то, занявший его место и просто выполняющий обязательный алгоритм.       Но Германия моргнул, и ощущение прошло. Союз снова стал просто сломленным и одиноким плачущим омегой. Омегой, благодаря которому Германия был зачат. Его папой.       Защемило в груди.       Наконец, Союз отстранился от Германской Империи, вытер майкой мокрое лицо. ГИ вздохнул. Его глаза тоже печально, тоскливо блестели.       — Вс… Всё в порядке, — выдавил Союз, плюхнувшись обратно на свой стул. У него дрожали руки. Все понимали, что он хочет закурить, но не хочет делать этого при Германской Империи. И тот тоже понял это, потому что лицо его стало ещё печальнее.       — Конечно, — Германская Империя погладил его по голове, потом отступил на шаг. — Я люблю тебя.       — И я тебя люблю, — выдохнул Союз. Его поза стала менее нервной, даже руки больше почти не дрожали.       — В любом случае, — Германская Империя мгновенно принял деловой вид, отвернувшись от Союза. — Теперь самое время вспомнить, зачем я здесь. Прошу прощения, что позволил себе нарушить этикет. Дорогой племянник, рад тебя видеть, — он перевёл взгляд на Пруссию. Тот кивнул с крайне кислым видом, — Мойсхен, — чуть более сухой кивок в сторону Рейха. Тот мгновенно выпрямился, но стоило ГИ отвести от него взгляд, сдулся обратно, — Россия, мой любимый и ненавистный внук, — голос Германской Империи немного потеплел. Россия улыбнулся в ответ, как всегда улыбался.       Пауза.       — Падаль, хватит валяться на столе, вернись на место, — на удивление, голос ГИ был даже не слишком злобным, почти дружелюбным.       — Не могу, — в прострации пробормотал США. Впрочем, в его голосе не было прежних нахальных ноток, и звучал он спокойно. — Воздух рядом с Союзом отравлен, а я слабоимунный… Бедный, бедный я, — простонал он.       — Прекрати придуриваться, — холодно произнёс Германская Империя. США нервно закусил губу. — Отойди и дай мне взглянуть на… Это.       Всё время США, находясь в абсолютно естественной позе, незаметно полностью закрывал Германию от обзора ГИ. Как бы Германия не старался, он не мог выглянуть — США тут же его заслонял, притом так расслабленно, что Германия даже не замечал подвоха.       — Я ничего ему не сделаю, — заметил ГИ равнодушно. США неуверенно замер на секунду, а потом сполз-таки со стола на своё место.       Германия замер под взглядом чужих красных глаз. Этот взгляд был давящим; Германская Империя был копией Рейха, казалось — он его старший брат. Это взгляд был ужасен. Рейх никогда не ощущался… Таким опасным.       — Здравствуй, мальчик, — голосом Германской Империи можно было превращать воду в лёд.       — Здравствуйте, — выдавил Германия через несколько секунд. Германская Империя нахмурился и отвёл свой пугающий взгляд.       — Отвратительно, — сказал он через несколько минут, задумчиво глядя в сторону. Он потарабанил пальцами по столу, только звук получился более звонким, чем у Пруссии — у Германской Империи были длинные чёрные ногти. Никто ничего не сказал ему в ответ.       — Неужели настолько? — спросил Россия осторожно спустя несколько минут тишины. Германская Империя вышел из задумчивости и перевёл взгляд на него.       — Ты ещё спрашиваешь, — констатировал он. — Глупец. Всё даже хуже.       Германская Империя медленно обошёл стол, и только стук его каблуков разбавил нервную тишину. ГИ отодвинул стул с Германией от стола — его руки оказались неожиданно сильными — и развернул к себе. Германия впервые на своей памяти был так испуган. Обычно он знал всё наперёд, просчитывал шаги противника играючи, а сейчас он даже не знал, противник ли это. Словно что-то поставило блок на его разум.       — Покажи зубы, — холодно приказал Германская Империя.       — Что?.. — выдавил Германия.       — Делай, как он говорит, — резко произнёс Россия. Германия вздрогнул и замер истуканом. — Бл… — Россия откинулся на спинку стула, приложив руку ко лбу, и задрал голову, замерев нервной каменной глыбой.       — Дыши, — сочувственно протянул Пруссия. — Нам всем тяжело. Германия… — Пруссия отвёл взгляд. — Делай, что тебе говорят.       Германия сидел, ни жив ни мёртв. Он не мог никому сказать, что его полностью парализовало. Он пытался дышать, но с каждым разом это становилось всё труднее.       — Германия, — неожиданно сказал Рейх, и голос его был твёрд, как никогда, — ты не слышал? Делай. Что. Тебе. Говорят.       «Я НЕ МОГУ!» — подумал Германия. Слёзы навернулись на глаза. Он в панике перевёл взгляд на США и заморгал.       Америка… Улыбался ему.       «Всё хорошо», — произнёс он одними губами, и Германию отпустило.       — Простите, — сказал он Германской Империи. — Я запаниковал, — и открыл рот, показывая зубы.       — Хм, — Германская Империя лишь сухо кивнул и нахмурился, рассматривая зубы Германии. Вдруг на его пальце засветился огонёк, и он подсветил себе рот Германии, болезненно оттягивая губу пальцем с острым ногтем. Потом он потрогал клычки Германии, — всего две пары, — он надавил пальцем самое навершие и покачал головой. — Вообще не острые.       — Полное дерьмо, товарищи, — пробормотал Пруссия.       — Они очень милые, — протянул Россия, будто защищая Германию.       — Милые, как же, — процедил ГИ и убрал пальцы. — Закрой рот и дай мне свою рабочую руку, мальчик.       Челюсть Германии захлопнулась, как по команде. Он протянул правую руку ГИ.       — Я сказал, рабочую, — повторил тот с нажимом.       — Мы переучили его, — сказал Рейх неуверенно. — Не следовало?       Германская Империя нахмурился.       — Левую руку, мальчик, — приказал он. Германия послушался. ГИ осмотрел её, постучал по ногтям своими ногтями, и Германия скривился от легкой боли; погладил пальцем выступающую косточку, согнул-разогнул кисть. — На удивление трезвая была идея, — наконец сказал он. — Его рабочая рука слабая, очень слабая. Держу пари, он хватал ей всё подряд и тут же ранился?       — Да, — подал голос Союз. — Она постоянно была в синяках и глубоких царапинах, и он не мог нормально учиться… Даже нормально есть. Мы не знали, что делать.       — Надо было сразу идти ко мне, — цыкнул ГИ. — Я бы смог укрепить его руку. Но вы, как обычно, всё по-своему, всё через, — Германская Империя стиснул зубы, сдерживая ругательства.       — Её ещё можно укрепить? — подал голос Россия.       — Может быть, — ГИ поджал губы. — Я попробую, но не могу ничего гарантировать. Когда он был младше… Пусть даже на пару лет, шанс был выше. Надеюсь, ещё не поздно. Дай мне правую руку, мальчик, — Германия послушался, словно был безвольной куклой. — Так, значит. Здесь получше. На каком из ваших инструментов он играет?       Повисло молчание.       — Скрипка же? — напрягся ГИ.       — Нет, — чуть помедлив, ответил Рейх.       — Тогда фортепьяно? — протянул ГИ, вертя руку Германии. Та болталась вслед за его движениями. Внутри Германской Империи медленно зародилось нехорошее подозрение.       — Нет, — нервно сказал Союз.       — Нет… — медленно произнёс ГИ и поднял голову, обведя взглядом всех присутствующих. Под его взглядом они все превратились в каменные изваяния. — Ударные?       — Нет, — выдавил Пруссия.       — Нет… — Германская Империя посмотрел прямо на США. — Ты учил его? Скажи, что учил.       — Нет, — США сглотнул. — Я не смог бы… Только не этому.       — А лучше бы смог! — взорвался Германская Империя. — Вы совсем с ума сошли?! Я вас спрашиваю! Вы нормальные?! Он же ничего! Ничего! НЕ! УМЕЕТ!       — Мам…       — Мам?! МАМ?! Союз, если у тебя голова с дырками, значит, не нужно на неё полагаться! Как вообще можно было!.. Омега, который нихуя, нихуяшеньки не умеет, он кто?! Трансвистит ебучий?! Я вас, ВАС СПРАШИВАЮ! ЭТО ЧТО ЗА ДЕРЬМО!       — МАМА! МЫ ПЫТАЛИСЬ!       — Пытались? — тут же остыл Германская Империя. — Сколько ему было лет? Сколько длилось обучение каждому инструменту? Почему перестали?       — С трёх, как и меня, — ответил Союз, хмурясь. — Хотели позже, но я настоял. Ты что-то говорил мне… Что так нужно.       — Правильно, молодец, так и надо было, — серьёзно кивнул ГИ. — Дальше. Сначала какой инструмент?       — Скрипка, — подал голос Рейх. — Около года я пытался… Может быть, мне не хватило терпения…       — Сомневаюсь, Мойсхен, — перебил его ГИ. Рейх неуверенно повёл плечами, будто пытаясь сбросить с себя старое прозвище. — Что произошло?       — Он сломал свою скрипку, — поджал губы Рейх. — Просто разбил. Об стену.       — Так, — качнул головой ГИ. — Дальше.       — Фортепьяно. Полгода. Тоже сломал, — отчитался Союз сухо.       — Дальше.       — Барабан. Три месяца. Порвал, — вздохнул Пруссия.       — Ясно. Падаль?       — Мы боялись, что он специально порвёт себе голосовые связки, — тихо ответил США. — Да и я не горел желанием учить его чему-то столь… Вы понимаете.       — Понимаю. Но попытаться стоило. Из-за этого связь с тобой слабее, чем с остальными… Однако, она крепкая. Хорошо, — Германская Империя отпустил чужую руку и посмотрел Германии прямо в глаза. — Скажи мне, мальчик. Почему ты бил инструменты?       — Я не помню, — быстро ответил Германия. Слишком быстро.       — Не лги мне, мальчик. Ты можешь сказать. Всё хорошо. Тебя никто не заругает за это, понимаешь? Мы просто будем знать, что делать, — Германская Империя смотрел выжидательно, но не давил.       — Я… Помню смутно, — выдавил Германия. — Может быть, мне это приснилось. Но эти инструменты, они словно обижали меня. Ку… Кусались. После скрипки у меня кровоточили руки. Фортепьяно постоянно само собой закрывало крышку. С барабаном всё стало ещё хуже — у меня в голове был постоянный стук…       — Ясно. Скажи мне, ты любишь петь, мальчик?       Все затаили дыхание.       — Терпеть не могу, — честно ответил Германия. — Никогда не попадаю в ноты.       — Всё понятно, — чуть помедлив, вздохнул Германская Империя. — У него такая сильная совместимость с одним видом инструментов, что остальные он отвергает. Аллергик, — он отстранился от Германии. — Отвратительно. Вот что случается, когда рожаешь от омеги… Скажите спасибо, что в нём вообще есть хотя бы крупица силы. Если он будет рожать не от альфы, будет выкидыш, так что трахать его кому-то, кто не Россия, я запрещаю. Особенно это касается тебя, США. Держи член в шт… Что бы ты там не носил. А лучше вообще сделай себе обрезание. Тц, — Германская Империя скрестил руки на груди. — У мальчика золотые гены. Если бы кто-то — хоть кто-то из вас был бы альфой — он бы родился таким сильным, что России и не снилось. Рожать от омеги… Противоестественно. Рецессивный ген на рецессивный — пропасть, дыра, нолик. Скажите спасибо, что он дожил до своих лет. Ему надо обучаться инструменту — хоть какому-то, самому простому… У него совместимость с духовыми. Труба, волынка, да хоть свистулька — плевать. Я не знаю, как, но он должен… Должен, — Германская Империя запнулся. Россия смотрел на него прямым, немигающим взглядом.       — Духовые, говорите? — произнёс он, и все вздрогнули — настолько голос России был тяжёлым. — А флейта подойдёт?       — Допустим, — кивнул Германская Империя настороженно. — Хотя это не самый приятный… Вариант.       — Тогда я обучу его, — медленно сказал он, будто взвешивая каждое слово, — игре на флейте.       — НЕТ, — ответили ему все хором. Одновременно. Только Германия хлопал глазами, не понимая, в чём дело.       — Это исключено, Россия, — отрезал ГИ. — Альфа… Омегу… Флейта сама по себе… Не лучший инструмент, а если ещё и ТЫ будешь его учить… Это просто за пределом всего нормального.       — Найдите мне вариант лучше, — холодно бросил Россия.       — Объясните мне, в чём дело, — растерянно выдавил Германия. Все взгляды тут же устремились на него. Повисла Тишина — Тишина С Большой Буквы.       — Видишь ли, малыш, — вздохнул Россия наконец через несколько минут, когда напряжение уже можно было резать ножом. — Омег и иногда гамм с самого детства учат игре на инструменте — это ты знаешь, это традиция. Это помогает контролировать силу, эмоции, развивает дисциплину, и… Пальцы. Точнее, в обычном случае, это пальцы. У США это горло, например.       — Не понимаю, к чему ты клонишь, — Германия нервно поёрзал.       — Маленького омегу всегда учит мама-омега, но отец-альфа — никогда, — медленно продолжил Россия. — Когда маленький омега подрастает, он начинает понимать, что мелодии становятся всё сложнее… Всё быстрее. Такие быстрые, что руки ломит. Где-то к тринадцати годам омегу заставляют играть часами, не прекращая… Он не понимает, зачем. Это уже даже не помогает контролировать силу, как раньше, потому что контроль уже обретён. И когда омега решается задать своему самому близкому существу, своей маме, тот самый вопрос, мама понимает… Что ягодка созрела.       Германия вспыхнул так ярко, что слёзы выступили на глаза. Это же не то, о чём он думает?.. Определённо, то.       — Мама-омега и маленький омега садятся на кровать, выключают свет…       — Прекрати, — выдавил Германия, зажмурившись.       — И мама-омега осторожно объясняет маленькому омеге, как ухаживать за собой и своим телом. Рассказывает про течку, рассказывает, чем вообще отличаются альфы и омеги… Рассказывает, как доставлять удовольствие себе и своему альфе… Руками. Обычно — руками. Это считается приличным и… Более правильным. Маленький омега становится старше, взрослее… На руках появляются мозоли. Возьми руку любого омеги здесь — или даже руку Пруссии — и ты увидишь мозоли, у всех в одинаковых местах, вне зависимости от инструмента. Изначально кожа на руках у омег очень мягкая, её легко поранить… Так сложилось, что мы живём в абсолютно патриархальном обществе, Германия. Старые семьи считают, что залог счастливого брака — добытчик-альфа, вечно пропадающий на работе, и покорный, ждущий его омега, который будет заботиться о постели, потому что альфа слишком устанет для этого. Я не сторонник этого, и не считаю, что это правильно, но так живёт большинство. Поэтому такая традиция — абсолютно естественная.       — Но руки. Мозоли… Я не понимаю, — пробормотал все ещё красный Германия.       — Нет мозолей — не сможешь подрочить альфе, — медленно произнёс Союз, и Германия сдавленно пискнул. — Для получения хоть какого-то удовольствия от дрочки член альфы надо, мягко говоря, натирать. Представь: каждый день альфе нужен секс, причём несколько раз подряд. Ты просто не сможешь постоянно давать себя трахнуть, ты вымотаешься. Поэтому — ручки приготовил, и три чудесный жезл, — Союз фыркнул. — Святой ты наш девственник, ты же уже трахался, ты всё видел. Чего ты смущаешься?       — Просто это так… Так… — Германия не смог сказать ничего внятного и просто закрыл лицо руками.       — Ну а чего ты хотел, — вздохнул Союз. — Патриархат сраный.       — Малыш, ну чего ты? — осторожно произнёс Россия, когда Германия уже, кажется, начал впадать в истерику. — Всё ведь хорошо. Тебя никто не заставлял делать это… А научиться играть тебе нужно, не потому что ты меня не удовлетворяешь.       — Правда? — вот только что Германия был красный, и внезапно — снова собранный, аккуратный, и кожа сияет абсолютной белизной. — Хорошо. Мне только интересно, в чём проблема? Почему нельзя, чтобы ты обучал меня флейте? И почему флейта — вариант не очень? И у США… У него почему голос? Что это значит?       В очередной раз за сегодня все взгляды скрестились на Германии. И никто, конечно, не спешил отвечать.       — Я никогда не спрашивал, но, мам… На чём играл Голландия? — тихо спросил Союз.       — На кларнете, — с отвращением произнёс ГИ, как будто само слово «кларнет» являлось оскорблением всего его рта и существования в целом. — Ну что сказать… Шлюха она и в Африке шлюха.       — Мама! — возмутился Союз.       — Омег редко обучают духовым инструментам. Немногие семьи готовы пойти на это, даже если омега-мать играет на духовом. Часто просят обучать служанок-омег, которые с ребёнком с детства. У семьи Голландии были такие слуги, да и его мать не играл на духовом — насколько я помню, это был клависин. Причина должна быть очень существенной, и вы должны выяснить, что именно это было… Я сомневаюсь, что он был аллергиком, как Германия, но всё может быть. Мойсхен, — позвал ГИ, и Рейх встрепенулся, — займись этим. Если мы не сможем вылечить твоего ребёнка, род прирвётся. Ты сам в этом виноват — рожать от омеги…       — Я хотя бы рожал от того, от кого сам хотел, — перебил Рейх резко.       — Молодец какой, — процедил ГИ. — Возможность выкидыша тебя не волновала. И то, что Германия мог родиться инвалидом — он и так практически инвалид со своей ужасной рукой — тебе тоже было до фени. Главное ведь лю-юбовь, — последнее слово Германская Империя протянул до того места, что все передёрнулись, даже Россия на секунду скривился. — А подождал бы, сохранил бы себя немного, и дождался бы своего Россию, родил бы от него, и не нужно было бы сейчас сидеть, краснеть за то, как по-идиотски себя сейчас ведёт твой сын, не нужно было бы паниковать и бояться за его здоровье, бояться, что он забеременеет уже сейчас, бояться, что его не смогут обучить, бояться, бояться, бояться. Стоило ли оно того? — Германская Империя качнул головой. — Ты скажешь, что да. Но, зная всё это и вернувшись назад… Ответь не мне, а только себе сам, Мойсхен. Поступил ли бы ты так же?       Рейх молчал. Германская Империя всегда стремился привить им всем привычку смотреть правде в глаза. Спустя столько лет это забылось, а сейчас, вот вспомнилось вновь.       — Я не знаю, — ответил Рейх наконец. — Если бы я не знал Германию, а просто знал, что так может случится, я бы не пошёл на это. Но я знаю Германию и люблю его… Поэтому я не смог бы не родить его, даже понимая, чем это грозит.       — Ладно, — Германская Империя поджал губы. — Это… Радует.       — Теперь вы не любите меня ещё сильнее, — вздохнул Рейх.       — Отчасти, — согласился ГИ. — Терпеть тебя не могу. Все твои решения кажутся мне неправильными. Но ты уже взрослый… И я не должен хоть как-то влиять. Я надеюсь только, что ты действительно поступаешь так, как считаешь нужным, а не делаешь всё мне наперекор.       — Может быть, только иногда, — признал Рейх с улыбкой.       — Что ж, это уже не важно, — Германская Империя вздохнул. — Мальчик, — Германия вздрогнул, — нам с тобой надо поговорить. Мы с тобой можем отойти, если ты стесняешься, но твои… Твоя семья всё равно будет знать, о чём речь.       — О чём? — нервно спросил Германия.       — О твоей половой жизни, — строго сказал ГИ. — Ты в очень… Истощённом состоянии. Я бы подумал, что США не справляется с ролью старшего в гареме, но все остальные в полном порядке.       — Говорите здесь, — буркнул Германия и покраснел, но только слегка. — Мы же… В общем, они и так всё знают.       — Некоторые вещи нет, — не согласился ГИ. — Но как знаешь. Скажи мне, — тут он перевёл взгляд на единственного альфу в комнате, — как часто ты занимаешься сексом с Россией? Меня волнует только секс с проникновением.       — Не знаю, много… — пробормотал Германия неловко.       — Меня волнует чёткое количество. Скажем… За неделю. Хорошо подумай, не торопись, — попросил Германская Империя и перевёл неожиданно тяжёлый взгляд на Россию. Тот улыбнулся, но весьма и весьма нервно.       — Три вчера, — начал считать Германия шёпотом, и все взгляды устремились на Россию. — Три позавчера, ещё день назад два, потом четыре, снова два… Может, около восемнадцати… Или шестнадцать… Я не помню.       Над столом пронёсся хоровой вздох.       — Россия… — протянул США. — А ты не охуел часом?..       — Так я и думал, — цыкнул ГИ. — Норма не больше шести, мальчик. Шести. Пока ты не восстановишься, я рекомендую сократить до трёх или вообще исключить половые акты с проникновением, — он перевёл уничтожительный взгляд на Россию, который выглядел, как щенок, нассавший в тапок. Сам знает, что нельзя, что виноват, а вид — несчастный-несчастный. — Альфы… Вот поэтому омег и учат заботиться о себе. Альфа, прости Господи, это как будто большой неразумный питомец… Они не понимают риски, они не понимают, как это — быть хрупким и в каждую секунду ждать, что любой угол, любая дверца могут поранить тебя до крови, а простуда — просто убить.       Словно в ответ на эти слова Америка громко чихнул, и все посмотрели на него с беспокойством. США неловко улыбнулся.       — Иногда я мечтаю, чтобы мы были человеческими женщинами, — вздохнул Германская Империя. — Они легче переживают болезни, чем мужчины… Живут дольше… Их психика более стабильна… Но увы, мы те, кто мы есть.       — Прости, малыш, — внезапно глухо сказал Россия. — Если бы я знал, какие у этого будут последствия…       — Ты альфа, какой с тебя спрос, — цыкнул ГИ. — Если бы Германию с самого начала обучали правильно, он смог бы сам всё тебе сказать, позаботился бы и о себе, и о тебе. Сколь бы ни было это патриархально, но это правильно. Надо было сразу вести мальчика ко мне, я настоятельно просил вас, но никто — никто — меня не послушал. Конечно… Зачем.       — Вы бы его не вернули, — буркнул США.       — Конечно! — Германская Империя всплеснул руками. — Я бы и вас у себя оставил, всех! Может, тогда ничего бы не произошло! И Союз бы не сторчался, и Пруссия бы не умер, и ты, падаль, не продал бы себя в очередной раз, и Мойсхен бы не… — к концу речи голос Германской Империи просел на пару октав, а потом и вовсе смолк. — Неважно. Если бы да кабы… Неважно. Может, и хорошо, как оно сложилось, чёрт с ней с рукой… Вылечу, верите?       — Верим, — голос Пруссии был серьёзен, как никогда.       — Верите… — повторил Германская Империя. — Вылечу. Только больше не смейте, — он обвёл всех их неожиданно тоскливым взглядом, — не смейте исчезать все разом, пожалуйста… Даже ты, падаль чёртова, я же чуть с ума не сошёл.       Раздался звук отодвигаемых стульев.       — Я знал, за-а-ал, что вы меня любите!.. — заревел Америка, вешаясь Германской Империи на шею. Тот мученически скривился, но не оттолкнул. Пруссия обнял его с другой стороны, и ГИ погладил его по голове, зарывшись тонкими пальцами в серые кудри. Потом подоспел Союз — он вцепился в руку ГИ, частично отпихнув Америку.       Рейх стоял рядом, переминаясь с ноги на ногу в нервной неловкости, Россия безмятежно улыбался, а Германия наблюдал.       — Ну-ка, отцепитесь, — строго сказал Германская Империя.       — Не-е-ет! — завыл Америка сильнее. — Вы потом не дадите мне себя обня-я-ять!       — На тридцать секунд, падаль. Отпусти меня на тридцать секунд.       — Хорошо, — пробормотал Америка. Союз и Пруссия тоже отступили, невольно напрягшись.       — Мойсхен, — сказал Германская Империя, шагнув вперёд. Рейх замер каменным изваянием. — Я… — он шагнул ещё ближе, и обнял Рейха за плечи, — …так рад тебя видеть.       Секунду Рейх стоял, замерев, и когда ГИ уже начал отстраняться, внезапно прижал его к себе.       — И я… Я тоже рад, — прошептал Рейх, но услышал его только Германская Империя. — Я думал, вас больше… Господи, я так рад…       — Оа, — умиленно протянул Америка, и они с Союзом и Пруссией облепили обнимающихся со всех сторон.       — Да люблю я вас, люблю… Падаль, не смей меня облизывать… — бормотал Германская Империя. Его волосы странно шевелились, но никто, казалось, не замечал этого. «Облизывал» ГИ не только США — три омеги и Пруссия расцеловали ему всё лицо, и оно стало в отпечатках их губ — алых Рейха, нежно-розовых США, оранжевых (!) Пруссии, цвет помады которого был неочевиден до этого момента. У Союза была гигиеническая помада, но после него Германская Империя всё равно остался довольно… Липким.       — Что я там говорил про «нездорово»? Вот это нездоро́во, — фыркнул тихо Германия.       — Это тебе пока так кажется, — вздохнул Россия. — Освоишься в этом омежьем клубе, станешь таким же, я тебя уверяю.       — Жду не дождусь, — закатил глаза Германия.       — Эй, это твоя бабушка вообще-то! — возмутился Пруссия.       — М-да? А что ж я его первый раз в жизни вижу? — Германия поднял брови. — Что-то вы об этом раньше не упоминали.       — Бука, — фыркнул Америка. Омеги и Пруссия расцепились, но всё равно стояли рядом и немного хаотично держались за руки — кто с кем. Теперь они смотрели на Германию, а Германия, скрестив руки, на них.       «Начинается», — подумали все, кроме Германской Империи. Им был знаком этот взгляд.       Сейчас будет что-то нехорошее. С таким же лицом Германия бил инструменты в детстве; с таким же лицом однажды расцарапал Союзу щёки, когда тот подошёл слишком близко во время их с Россией брачных игрищ. Знал ли Германия, что Союз не сможет ударить его в ответ?       Конечно. Он на это и рассчитывал.       Союз в тот день где-то заперся утром, а вечером вернулся злой-презлой, с красными глазами. Россия пытался сгладить ситуацию, но Союз просто его послал, а Германия… Что ж, Германия и этим воспользовался. В тот день Россия трахал только его одного.       Надо ли говорить, что Германия был сукой? Но они все любили Германию, и даже Союз, при всём своём характере (который был под стать характеру Германии — должен же он был как-то появиться, да?) просто терпел и предпочитал закрывать на проблему глаза.       Все напряглись, и Германская Империя это заметил, но всё, что показало его беспокойство — складка между бровей.       На самом деле, по сравнению с остальными омегами, Германия выглядел невинно, ведь… Рейх предпочитал всё красно-чёрное и кожаное, на Америке всё было таким коротким, что напоминало нитки, на Пруссии как-то сочеталось аж двенадцать цветов разной степени вырвиглазности, а Союз со своей бритой головой в майке и трениках и вовсе напоминал пацана из интерната для трудных подростков.       На их фоне Германия выделялся. Он был сегодня одет во всё нежно-голубое — в длинные штаны клёш из мягкой ткани, подчёркивающие его аккуратную попку, в фланелевую рубашку и туфельки — тоже голубые, на маленьком аккуратном каблуке, с бантиками на задниках. Голубая лента собирала длинные чёрные волосы Германии в низких хвост и — угадайте что — конечно, была завязана в бантик. Голубые глаза Германии и длинные ресницы не оставляли шансов — любой, кто видел его, тут же думал, что перед ним ангел, кроткий, как ягнёнок, и послушный, как глина. Скажи ему что угодно, и он, кажется, прогнётся, станет ласковым, как июльский ветерок, нежно и покорно улыбнётся.       «Хуй там», — подумала большая часть семьи Германии обречённо. Даже те, кто знал Германию достаточно хорошо, не всегда могли устоять перед его очарованием, а у Германской Империи такого иммунитета и вовсе не было, а тот что был, давно остался в прошлом — Союз давно вырос. Ну, или все думали, что у Германской Империи нет иммунитета.       Да даже если бы был.       Германия встал с места, очаровательно улыбаясь.       — Мне много о вас рассказывали, Германская Империя, — Германия улыбнулся слаще. — Моя дорогая бабушка.       «Пиз…»       — Но ни разу не упоминалось, — продолжил Германия, делая аккуратный шажок в сторону России и щёлкая пальцами по столу, — что вы зверочеловек.       «…дец?! Какого…»       — О чём ты? — произнёс Германская Империя спокойно, и ему бы поверили, если бы не секундная заминка в начале.       — Какая искусная игра, — нежно произнёс Германия. — Как жаль, что я играю лучше, — и как только он договорил эту фразу, Германская Империя резко зашипел, в шоке распахнув глаза. Он не понял, что произошло, но шерсть на его загривке внезапно встала дыбом, хвост, до того прижатый к ноге, заметался из стороны в сторону, а круглые чёрные и мохнатые уши на голове поднялись.       — …хуя?!       От ГИ отшатнулись настолько быстро, что поднялся секундный ветер. А может, Россия баловался — кто знает.       — Кто вы?!       Уже через секунду на ГИ были направлены скальпель Рейха, нож Пруссии и пистолет США.       — Я же говорил, у него всегда есть пистолет, — хмыкнул Германия самодовольно.       — Тц, опять ты выиграл, — вздохнул Россия. Под удивлёнными взглядами он выудил из кармана купюру в пятьсот евро и передал Германии. Тот с абсолютно пофигистичным видом тщательно рассмотрел купюру со всех сторон, свернул и спрятал в бюстгалтер.       — Что поделать, если я умнее тебя, любимый, — Германия сделал ещё один шаг в сторону России и, наклонившись, поцеловал его в щёку.       — Верю-верю. Когда-нибудь я добьюсь ничьей, — Россия тоже поцеловал его в щёку.       В это же время Союз стоял с абсолютно пустым лицом.       — Ты же не будешь отрицать, что это я? — спросил его Германская Империя скептично. По лицу Союза пробежала судорога.       — Россия, сука, — сказал он сипло, а следующее его движение было столь стремительным, что никто толком не успел понять, что произошло — внезапно он оказался около России. — Я УБЬЮ ТЕБЯ!       Его нож уже был в сантиметре от лица России, когда Германия внезапно резко впился ногтями ему в шею.       — Тише, папа, — ласково сказал он. — Вы устали сегодня. Вам лучше поспать.       Союз конвульсивно дёрнулся, его глаза выкатились, как будто он пытался сопротивляться. Россия уже ушёл с траектории ножа. Спустя секунду тот выпал, звонко стукнувшись об пол.       — Сладких снов, — прошептал Германия, и Союз обмяк. Россия тут же осторожно подхватил его, прижал к себе, поднял на руки.       — Ты уверен, что он не переработает этот яд так же быстро, как остальные? — тихо спросил Россия.       — Процентов на восемьдесят, — поджал губы Германия. — Три часа точно есть в запасе. При лучшем исходе он проснётся завтра утром, но это будет значить, что его иммунитет ослаб ещё больше, чем мы думали… Оптимальный вариант — ночью, около часа, — Германия перевёл взгляд на остальных присутствующих. Один только Германская Империя относительно понял, что произошло, остальные зависли в полном шоке. Германия поморщился и вздохнул. — Отнеси его в спальню, вколи все там свои препараты, и иди занимайся своими делами. Тут я сам закончу.       — Спасибо, сладкий, — Россия чмокнул Германию в макушку и пошёл вместе с Союзом на руках к выходу из столовой. — Люблю тебя.       — А я тебя, — ответил ему Германия, повернувшись к потерявшему окончательно ориентацию в происходящем Пруссии. — Бра-атик, хей, — он пощёлкал пальцами перед чужим лицом, — приём.       — Че за хуйня, — поделился Пруссия великой мыслью.       — Какая конкретно хуйня тебя интересует?       — Все.       — Давайте для начала присядем, — Германия вздохнул и махнул рукой в сторону стульев. Все послушались, хотя и выглядели при этом очень настороженно. — Германская Империя, вы тоже. Думаю, никто не будет против, если вы займёте стул Союза.       Наконец, когда все расселись, Германия сел и сам, только не на своё место, а на место России, и устроился просто по-царски, закинув ногу на ногу, а руки положив на широкие подлокотники.       — Итак, — мягко произнёс он. — Начнём с самого начала. Три дня назад мой альфа и будущий муж пришёл ко мне с Проблемой, — все отчётливо услышали большую букву. — У России редко возникают проблемы подобного рода, но если возникают, вы о них обычно не знаете, потому что он приходит с ними ко мне, — Германия достал из кармана рубашки сигаретную пачку, вытянул из неё тонкую длинную сигарету, вставил в достаный следом изящный мундштук. Невольно все глазами проследили, как он обхватил губами этот мундштук, и сразу стало понятно — да, духовые. Да, чёртова флейта, будь она неладна. На секунду можно было усомниться даже, что Германия никогда не играл — настолько тягучим и пошлым было это движение. Чиркнула зажигалка, Германия вдохнул дым и выпустил тонкую струю в воздух. По помещению поплыл нежный запах роз. — Вообще, всё это началось задолго до канители с гаремом, свадьбой… Наверное, мы с Россией тогда ещё даже не целовались, — задумчиво произнёс Германия, глядя куда-то в сторону. — Суть такая: у него есть Проблема, я могу её решить, а за ним… Хм, должок. Не раз мне пригождалось. Впрочем, это неважно, — Германия снова затянулся сигаретой. — Так вот, наша Проблема. Союз не хочет лечиться.       — Он принимает?! — резко спросил Германская Империя, и в глазах у него была паника. Впрочем, Рейх, Пруссия и Америка после последней фразы тоже не отличались спокойствием.       Все знали, что наркотики и Союз — действительно Проблема.       — Изредка, — согласился Германия. — Что-то не очень крепкое. Я без понятия, как, но определённо да.       — Блядь, — выдавил Пруссия. Германская Империя спрятал лицо в ладонях, и его плечи задрожали. У Америки нервно задёргался глаз, а на лице Рейха было написано, что ещё секунда, и он скатится в истерику.       — Проблема не в этом, — медленно произнёс Германия, а потом строго посмотрел на вскинувшуюся аудиторию. — Дослушайте, а потом скажете мне всё, что хотите, договорились? Отлично. Несмотря на то, что Союз принимает, время между дозами увеличивается, а сами дозы становятся меньше и, — Германия затянулся, выдохнул дым, — слабее. Он… Слезает. Сам. Думаю, ещё пару месяцев, и он завяжет окончательно. Как я уже говорил, дело не в этом.       — Невозможно завязать с наркотиками. Просто невозможно, — прошептал Германская Империя.       — В чём-то я с вами согласен, — кивнул Германия, держа мундштук между пальцами. — Однако, Союзу судьба, видимо, благоволит после того, сколько он натерпелся. Наркотики постепенно выходят из крови, Россия регулярно делает анализы, — Германия вздыхает, — только Союзу не говорите. Сорвёт. Вы знаете, какое у него отношение к альфам в целом и к России в частности, — Германия повертел свободной рукой в воздухе, качнув голубой туфлей. — Эти их… Высокие отношения. Но я не об этом. Проблема заключалась вот в чём. Несмотря на то, что Союз слезает, помощь он принимать отказывается, а персонально для России вообще делает вид, что хоть сейчас во все тяжкие. Россия психует и затрахивает меня. Как вы уже заметили, с вами Россия снимает только физическое напряжение, а со мной — ментальное. Чокнутый. Я без понятия, что у него в голове. По крайней мере, он понимает, что это нездорово. Так вот… Несмотря на то, что Союз слезает вполне успешно, помощь ему всё равно нужна, и позарез. Если с физическим состоянием он справляется, качаясь день и ночь — результат вы видели сами, у него скоро мышцы из зубов полезут — то с психическим он не справляется. Никак. Вообще. Россия тоже в этом плане весьма неустойчив, а когда они вдвоём, это просто, — Германия цыкнул, — неописуемое зрелище. Россию это триггерит и срывает следом. И он затрахивает меня. По большей части, это и моя проблема тоже. Так вот… Один раз мы не спали всю ночь. Россия трахал и трахал, и трахал, и трахал меня — я уже даже не пытался держать глаза открытыми или следить, что он мне и куда пихает. В этом деле, знаете, главное — держать рот открытым, — Германия фыркнул, с удовольствием наблюдая, как на лице Германской Империи расцветает презрение, на лице Рейха и Пруссии «ого», а на лице США, как ни странно гордость. «Вот это мой мальчик», — можно было прочитать в его глазах.       — Это всё твоя школа, падаль, — цыкнул ГИ.       — Не переживайте, гены-то вашего Союзика драгоценного, — сладко пропел США.       — Очнулся Россия от своего амока часам к десяти… Утра, — продолжил Германия. — Я к тому моменту отрубился, а Россия, осознав и раскаявшись, превратился в небольшой мясокомбинат, и прикончил воплощений… Пять, вроде. Не суть важно. На следующий день, когда я, довольный, расцарапал дорогому папе лицо за всё хорошее и иже с ним, — мечтательно вздохнул Германия. Все невольно поёжились — иногда Германия бывал жутким, — Россия наконец пришёл ко мне с Проблемой. Нам нужно было вколоть Союзу мощный препарат, чтобы процесс восстановления его нервной системы наконец запустился. Проблема заключалась в том, что Союз, не важно — спящий, не спящий, под дозой или нет — не даст себе ничего вколоть, проглотить, выпить или ещё как-нибудь заставить принять что-то подозрительное. Даже еду он проверяет на добавки. Это уровень паранойи, к которому я стремлюсь, — Германия передёрнул плечами. — Поэтому нам сначала надо было вырубить его чем-то мощным, но это снотворное не должно было входить в конфликт с препаратами, которые Россия введёт Союзу. Две ночи мы провели в лаборатории, делая вид, что трахаемся. Поскольку от этого всего Россия был ещё сильнее на нервах, он трахал меня днём, а я… — Германия смачно зевнул, — заебался. Чтобы вколоть Союзу снотворное, надо было сильно вывести его из равновесия. Тут-то в игру и вступаете вы, Германская Империя, — Германия откинулся на спинку стула России и глубоко, длинно затянулся, пуская дымные кольца губами. — Все сработало, как по нотам. Сначала встреча с вами — Союз, я думаю, очень этого боялся; потом вы с ним душевно поговорили. А потом стрессы полились рекой. Я вас поздравляю, вы справились отлично — разнесли его ментальное состояние в пух и прах, понося на чём свет стоит меня, ругаясь на всю мою семью, срываясь по каждому поводу, напирая на моё недостаточное образование, — с каждым словом Германии ГИ краснел всё сильнее, — на мою никчёмность, как омеги, а добивка инвалидностью — мой низкий поклон, у Союза чуть сердце не остановилось. А эти милые объятия, ваше трогательное признание… Я думал, всё, сейчас сорвёт, но нет, он удержался на грани. Россия прав, сила воли Союза иногда, — Германия взмахнул рукой в воздухе, — поистине восхищает. Тогда я решил взять всё в свои руки и подал России сигнал приступать к плану Б.       — Щелчок пальцами по столу, — внезапно сказал Рейх.       — Верно, Vater, — улыбнулся Германия. — Я в вас не сомневался. Утром у Союза тоже была нервотрёпка с маскотами, как вы помните; когда я подал сигнал, Россия распылил в воздухе животный возбудитель, и сущность Германской Империи на него отреагировала, я поставил на кошачьих, и не прогадал. Россия до конца не хотел говорить, кто вы, думал, обойдётся. Пантера, верно? — Германия поднял брови в лёгкой заинтересованности. ГИ сухо кивнул. — Так я и думал. Так вот, когда Союз увидел, что вы мертвы и, скорее всего, слуга того, кому он доверял больше всего на свете, он просто сломался, — произнёс Германия с печальной улыбкой. — Не знаю, как вы, но я слышал отчётливый хруст, когда это произошло. Он просто… Умер, — на секунду повисла тишина. Германия вдохнул в себя дым в очередной раз. — Он уже больше не думал, и в порыве крайнего отчаянья напал на Россию. Мы были к этому готовы. Всё прошло, как по нотам. Иглы со снотворным были под моими ногтями. Вы наверняка заметили их, когда смотрели мои руки, но подумали, что это просто я так балуюсь, верно? — ГИ кивнул. — Да… Иначе сложно представить.       — Зачем было так… Так ломать его? — прошептал Германская Империя.       — Не сломав, не построить новое, — вздохнул Германия. — Несколько дней он будет не в себе… Лишь бы в Омегу не провалился, но это тот риск, на который мы готовы пойти. Занятий, как вы понимаете, не будет, но никто вам не мешает тренироваться самостоятельно. Осваивайтесь с маскотами.       — Да мы теперь ни о ком, кроме Союза, думать не сможем, — жалобно протянул Пруссия.       — Ни ему, ни себе не поможете, — покачал головой Германия. — Ещё вопросы?       — Ты сказал, что Германская Империя мёртв и слуга России, — внезапно ошарашенно произнёс Рейх.       — Да, сказал, — улыбнулся Германия.       Немая сцена.