Эфир. Часть вторая

      — А ты хорош, старик! Ты очень и очень хорош! — проговорила Фиалка. — Ты не просто хорош, а ты удивляешь все фибры моей… — девушка споткнулась о свои же слова. Она так хотела сказать: «все фибры моей души», но не смогла этого сделать, потому что её души не было в принципе. Был лишь обрывок той, что когда-то давно принадлежала великому алхимику и что перемешало в себе большое количество других, полученных через преступление против самой жизни.       — Было бы чем удивлять. — скупо ответил шаман. В данный момент он присел на привал, чтобы немного отдохнуть, насладиться курением трубки и чтобы обдумать свои следующие шаги. Мужчина понимал, что ввязался в очень опасную игру, цена за которую высока ровно настолько, насколько бесценен приз за победу.       — Ну как… я никогда прежде не встречала никого, кто настолько близко подобрался бы к тому, каким был мой отец. — сказала Фиалка. — Я провела в этой форме столько лет… и искала-искала-искала кого-нибудь типа тебя, но мне попадались либо те, до кого не достучишься, либо те, кого ко мне не пускали те, до кого не достучаться.       — Круг замкнулся. — хмыкнул шаман и сделал длинную затяжку, после чего некоторое время сидел, задержав дыхание. — Но тут ты поняла, что необходимо найти того, кто сможет обойти всех и вся и начала составлять план. — произнес он на выдохе.       — Да… но это было непросто. — ответила Фиалка. — Причем, я сначала нашла Дракона. Ты даже не представляешь того, сколько сил потребовалось на то, чтобы отыскать кого-нибудь вроде этой девочки. Она так хотела перестать быть одинокой, но одиночество у нее было не реальным, а скорее ментальным, и вот тут появилась я. Пришлось долго нашептывать, помогать, рассказывать и направлять… вообще, я до сих пор не понимаю того, каким образом я умудрялась кого-то найти… и, поверь, если бы мне тогда попался Эфир, я бы даже не посмотрела бы на Дракона. Он, конечно, невероятно силен и, в будущем, станет еще сильнее, но я просмотрела его сердце вдоль и поперек, пока находилась в рюкзаке. — девушка хихикнула. — Причем, он пока что совершенно ничего не знает и это камень в твой огород, учитель! Если бы ты ему рассказал чуть больше, Эфир не позволил бы мне залезть в его голову… хоть у меня и не получалось там задержаться, это было прикольно… даже несмотря на то, что я потеряла несколько приватизированных душ, потому что твой ученик умудрился их уничтожить чисто своей силой воли.       — Не всегда хорош тот учитель, который учит. Иногда хорош тот учитель, что наблюдает и направляет. — ответил шаман, делая очередную затяжку и наблюдая за тем, как раскаленный шар скрывает свое яркое тело под кромкой.       — Хм… в твоих словах есть истина, старик… — ответила роза Парацельса, что на самом деле была наделена и опытом, и знаниями, приобретенными и от своего учителя и за счет тех душ, которые были поглощены ей. — Если бы мой отец понимал это, ничего этого не произошло бы… наверное. — голос её в этот момент не содержал в себе ни капли уверенности. — или произошло бы то же самое… в любом случае, мы об этом никогда не узнаем.       — С чего такая откровенность? — спросил шаман. — Или просто захотелось поговорить?.. или ты просто стараешься наговориться за все те столетия, которые тебя никто не слушал? — голос старика звучал тяжело, утробно и изобиловал недовольством. Он хотел отдохнуть, расслабиться с трубкой и немного помедитировать, но как можно расслабиться или предаться медитации тогда, когда кто-то постоянно давит своими словами на ухо?! Ответ на этот вопрос один и он однозначный: «Никак!». Поэтому он просто сидел на подстилке, которая была расстелена им на остывающей земле, курил трубку с закрытыми глазами и контролировал течение своих мыслей, при этом внимательно наблюдая за Фиалкой.       — Ты можешь представить то, сколько лет я молчала? Хотя нет, я общалась, но общение всегда было в форме монолога примерно следующего содержания: «Найди меня. Воспользуйся силой. Богатство. Власть. Талант. Удача. Все будет твоим. Найди меня». — она проговорила это невероятно нежно, словно любовнику, чью фантазию необходимо подвергнуть жесткой встряске при помощи бурлящей в жилах крови. Шаман, услышав это, открыл глаза. Все его спокойствие в одну секунду превратилось в пустое место. Даже та сонливость, которая потихоньку подсаживалась все ближе, отступила, а затем, зашипев и показав длинные, конусовидные острые зубы, канула в небытие. Шаману это не понравилось на уровне мыслей, но тело получило удовольствие.       — Никогда впредь не делай так. — сказал старик грозным голосом. — Иначе я приму крайние меры и можешь быть уверенной в том, что… — мужчина не успел договорить, так как голос Фиалки в его голове начал звучать торопливыми, резкими всплесками.       — Ладно-ладно, я чувствую, что ты не шутишь, — сказала она, — больше я так не буду. — на самом деле, думала она о другом и очень трепетно прятала свои настоящие мысли от внимательного взгляда шамана. Она чувствовала, что старик все время наготове и что он влезет в её душу при первой возможности и наведет там шороху в попытке найти Эфира и рассказать ему хоть что-нибудь о внешнем мире и конечно же, Фиалку это не устраивало.       — Угу. — бесчувственно бросил шаман. — Наверное, на сегодня хватит идти… устал я. Надо лечь и отдохнуть несколько часов, а потом пойдем дальше. — слова перестали быть холодными, как сталь на морозе. — Так что, девочка, ты можешь пойти и понаблюдать за кем-нибудь другим… может быть найдется кандидатура получше моей. — на самом деле, старик не хотел ввязываться в это дело, потому что считал, что Эфир сам должен справиться с этим и выйти на новую, более высокую ступень своего мировосприятия на пути к статусу Бодхисаттвы.       — Мне и повезло с тобой, и чертовки не повезло. — подумала философский камень через некоторое время после того, как шаман уснул. — С одной стороны, ты сделаешь то, о чем я тебя прошу и я наконец стану свободной! С другой стороны, я не могу просчитать твои действия, потому что ты молчишь и то и дело смотришь в одну точку. Это раздражает… и не дает гарантий, что ты будешь играть до конца по правилам… что я пытаюсь тебе навязать за счет заложников. — душа, спрятанная в форме артефакта, продолжала размышлять. Она думала о том, как же приятно будет почувствовать свою собственную кожу, почувствовать то, как пальцы касаются дерева или то, как можно всю ладонь погрузить в мешок с крупой.       — А еще, я никак не могу понять следующее… неужели, я столько лет спокойно ждала, что теперь не могу подождать еще немного?.. — крутилось в мыслях Фиалки. — Это очень странное чувство — иметь что-то в зоне доступности, но не иметь возможности до этого дотянуться… это странно и от этого мне страшно… а я устала бояться… устала от страха навсегда кануть в пустоту! Навсегда исчезнуть из этого мира и погаснуть в каком-нибудь тайнике, в полной темноте, как это было в Италии… спасибо Китаю за небольшой алтарь, где всегда был свет. Они относились ко мне как к живому, несамостоятельному существу, чьи речи ни в коем случае нельзя слушать… а вот остальные, к кому я попадала в руки, они воспринимали меня какой-то странной игрушкой, которую много кто пытается похитить, если узнает о том, что я есть на самом деле… с Китайцами, в монастыре, было комфортно, но не удобно из-за их отрешённости и преданности своему делу… с остальными было страшно, но всегда попадался такой, кого можно было использовать как лазейку из ближнего круга… везде были свои плюсы и минусы. — подумала она, и эту мысль застал проснувшийся шаман.       — Плюсы и минусы есть везде и во всем. — сказал шаман. — Вот только плюсы и минусы в использовании людей, они относительны, — он застал больше, чем Фиалка того ожидала, — это как загадывать желания джинам или как договариваться с дьяволом, — мужчина вылез из своего спального мешка, — ты не можешь доверять ему, потому что в любом случае случится так, что тебя где-то, как-то в чем-то да кинут. — старик звонко хлопнул в ладоши. — В этом и заключается забава любого из исполнителей желаний — пропускать мечты людей через себя и исполнять в искаженном, извращенном варианте.       — Подсматривать… подслушивать — нехорошо. — строго ответила Фиалка и постаралась сделать это так, чтобы в её голосе было как можно больше гнева и обиды. — Разве тебя этому не учили, старик?!       — А разве тебя не учили, что лицемерить очень и очень плохо?.. даже хуже, чем подслушивать или подглядывать? В разы хуже! — ответил шаман и достал трубку и все, чтобы забить её травами и табаком. — Так что, не тебе рассказывать мне о том, что такое хорошо и что такое плохо… это еще без учета твоего прошлого, в котором ты активно занялась похищением, а еще до этого, чередой убийств.       — Старик… будь осторожен в своих высказываниях. — сказала Фиалка. — Я ведь могу поступить гораздо проще и взять, и уничтожить тебя, а потом и твоего ученика, и всех его друзей и пойти по пути пускай сложнейшему, но в котором практически нет никакого сопротивления. — шаман услышал то, как её голос затрещал, и понял, что девушка не то что не шутит, что она преисполнена решимости.       — Успокойся, деточка. — сказал старик. — Незачем так пыхтеть, когда пыхтеть нечем. — к этому моменту он закончил забивать свою трубку и перешел к процессу её раскуривания. — Вот мне есть чем попыхтеть и есть повод для того, чтобы попыхтеть. — он выпускал смачные, тяжелые, серо-голубые облака дыма. — Ведь, не твоя жизнь стоит на кону, а моя… и не только моя. — он сделал длинную затяжку. — И, у меня к тебе вопрос… вот, что ты потеряешь в том случае, если я провалюсь? Если меня убьют, пока я буду искать книгу святой магии Абрамелина? Или если меня прикончит сам этот талмуд? Вот, что ты потеряешь, если это вдруг произойдет? — он несколько раз зажал пальцем отверстие трубки. — Не можешь мне ответить? Так я сам скажу! Ничего не потеряешь… ты, конечно, можешь мне возразить и сказать, что ты потеряешь время, но у тебя его до конца тех жизней, которые ты впитала, то есть ты можешь жить бесконечно! Так что, ты ничего не потеряешь, а вот я рискую многим. — он задумчиво выдохнул дым и посмотрел туда, где должна была быть линия горизонта. — Кушать хочется… — мелькнуло в его мыслях, и старик понял, что последние несколько дней он просто шел вперед, не выходя на асфальт, который способен замедлить его передвижение, и все это время не ел.       — Так, поешь! Тебе никто не мешает! — фыркнула Фиалка, которую старик поставил на место своими очень хорошими, очень точными высказываниями.       — Я бы с удовольствием, но я планировал свое путешествие совершенно иначе, и у меня с собой из денег, на которые можно купить поесть, ничего нет. — мужчина развел руками и тут же получил вопрос о том рюкзаке, который все это время болтался за его спиной. — А!.. — отмахнулся старик. — Там травы да корешки всякие… цветочки… они помогают от хвори, но вот от голода спасти не способны, — с долей иронии ответил шаман, — так что если твой носитель погибнет, то станет взмахом крыла бабочки и запустит таким образом большое количество необратимых механизмов. — шаман сделал затяжку и расплылся в улыбке.       — Об этом я тебе сразу сказала. — ответила Фиалка. — Так что, в принципе, поскольку ты хороший человек… и я это вижу в твоей и по твоей душе… я это увидела и поняла, что мне несказанно повезло и что я смогу надавить на тебя заранее заготовленным аргументом.       — Кстати, у меня есть к тебе вопрос. — подумал шаман. — Получается, ты можешь предсказывать будущее? Получается, тебе подвластно время, но не подвластно пространство, это так? — старик сделал очередную продолжительную затяжку, наполненную наслаждением. — И эта власть над временем часть твоего проклятья, которое сотворил Парацельс. Во всяком случае мне так кажется… но ты можешь не отвечать. Я пойму, если ты не захочешь вскрывать передо мной свои карты. — мужчина сидел с закрытыми глазами. В его голове, параллельно основным мыслям, звучала песня, посвященная ветру. Она была без слов, в форме тарабарщины, но имела невероятную силу.       — Я промолчу… — ответила Фиалка, которая даже не поняла того, каким громогласным и красноречивым может быть молчание. Услышав такой ответ, шаман улыбнулся. Несмотря на возраст, несмотря на приобретённые знания за счёт чужих душ, несмотря на собственную жизнь, состоящую из частички мужской души, Фиалка была молодой и даже наивной девушкой отчего все её интонации, ответы и реакции хорошо отражали то, что на самом деле было у неё на уме.       Докурив и собрав вещи, шаман встал и посмотрел по сторонам. Кушать хотелось все сильнее и уже даже начинало сосать под ложечкой. Сейчас, при одной мысли о еде, его внутренний Балан подвергался сотрясению. Не настолько глобальному, чтобы Фиалка смогла бы пробиться через защиту, но и не дающим старику собраться и услышать от вселенной ответ на его вопрос: «Что я должен делать дальше?».       — Так, мне необходимо найти возможность, чтобы поесть. — сказал шаман. — Мыслей особых нет… денег, как таковых, тоже нет. Сосредоточиться я не могу, потому что мешает голод. Может быть ты предложишь какой-нибудь вариант? — на самом деле вариант у старика был, но он хотел спровоцировать философский камень на какое-нибудь действие. Согласно легендам, артефакт мог исполнять желания. Целью старика была провокация розы Парацельса на то, чтобы она по своей воле сотворила чудо у него на глазах. Шаман хотел посмотреть на механизм, согласно которому это происходит.       — Что ты от меня хочешь, старик? — спросила Фиалка, которая заподозрила шамана в задуманной шалости. — Если ты думаешь, что я буду что-то делать, ты сильно в этом ошибаешься. Моя задача сдерживать собственный голод, чтобы не поглотить твоего ученика и его друзей, и именно этим я усиленно занимаюсь.       — А еще треплешься не переставая, но это не мешает тебе сдерживать твой голод, поэтому я так думаю, что и мыслительному процессу твои усилия не особо мешают. — сказал старик. — Так что, пока я иду в ближайший город, предлагаю тебе обдумать следующее: «Как нам раздобыть средства для существования». Смотри, продавать травы и корешки, всякие мази и прочее я не то чтобы не могу, но для этого мне нужны доверенные люди. В эту сторону я обычно не хожу, поэтому знакомых у меня нет. Нет знакомых — нет возможности продать то, чем набит мой рюкзак, соответственно, нет наличных.       — Я поняла тебя, старый. Я подумаю. — сказала Фиалка. Её тон содержал в себе нотки непонимания и даже неловкости. Гомункул, несмотря на свой выдающийся ум, за счет непродолжительности своей жизни не знал того, насколько хитрым может быть человек, которому выдвинуты самые невыгодные условия сотрудничества.       Спустя некоторое время шаман в сопровождении крупицы души философского камня выдвинулся дальше. Каждый шаг давался с большим трудом из-за усиливающегося чувства голода, а ловля волн вселенной превращалась в опасное для здоровья занятие, потому что все чаще старик промахивался и оступался из-за этого. Фиалка при этом затаилась. У нее были свои мысли, связанные с гримуаром. Она вспоминала ту книгу, которую смогла подержать в своих руках всего один раз. Она вспоминала ту силу и того человека, забравшего данный талмуд, из которого она вычитала оба способа о том, как из искусственно созданного из кусочка души существа можно воплотить человека. Также, она мимолетным взглядом смогла прочесть о том, как создается гомункул. Именно так, там и тогда она узнала всю правду о себе и впервые спросила у отца о том, почему он не хочет сделать её настоящей, живой, индивидуальной личностью с собственной душой.       — Я дал тебе кусок своей души и этого должно быть достаточно, чтобы ты жила и училась. — ответил Парацельс, услышав её вопрос. Алхимик не стал уточнять о том, откуда она узнала о своей истинной природе, потому как знал, что книга святой магии Абрамелина содержит не только рецепт, но и метод определения гомункулов среди людей, а небольшое пятно в ямке между большим и указательным пальцами левой руки рассказало ему о том, что дочка провела над собой соответствующий опыт.       — Но… но я хочу быть… живой?.. — сказала Фиалка. — Я хочу быть человеком! Нормальной девушкой!       — Ты хочешь быть несовершенной? Хочешь стать из бессмертного существа той, кто будет стареть и рано или поздно умрет?! — спросил алхимик, который не бежал от смерти, хоть и знал прекрасный способ обмануть костлявую, но который хотел оставить после себя свое вечное знание, наделив им гомункула.       — … — девушка промолчала тогда, поняв что Парацельс не даст ей того, что она хочет. До этого, будучи чуть хитрее, она выучила один из способов того, как можно преобразовать себя. Фиалка и второй бы выучила, но не хватило времени, и она почерпнула только начало того знания… небольшую крупицу, из которой воссоздать целостную картинку просто невозможно. Поэтому, поглощение душ стало её целью и страшным проклятьем на несколько сотен лет.       Философский камень настолько пропала в своем сознании, что пропустила то, как шаман пришел в какой-то небольшой город. Старик стоял перед среднего роста тощим мужчиной, с широкими скулами, тонкими губами и кривыми зубами, спрятанными под практически обесцвеченными кусочками мяса.       — То есть, вы предлагаете мне купить… что? — спросил человек, стоящий напротив с крайне брезгливым видом, и окинул шамана и то, что он выложил на стойку недоверчивым взглядом.       — Да. Так и есть. — коротко ответил шаман. — Это ж твой магазин, так? — он развел руками и практически уперся кончиками пальцев двух из четырех окружающих его стен. — Тут ты продаешь все для эзотерики, так? — старик внимательно наблюдал за продавцом, за его скептическим взглядом и за аккуратными пакетиками разных трав, которые сам выложил на стойку. — Лучше этого ты ничего и нигде не найдешь. Верь мне! — старик указал на свой товар и посмотрел на продавца с доверительным видом.       — Откуда ты такой вообще вышел? — брезгливость из взгляда продавца не испарялась, а только разрасталась до размеров огромной, злокачественной опухоли.       — А я лесничий. Работаю не так далеко отсюда. — ответил шаман и был лукав в своих словах, потому что ушёл достаточно далеко от места своего проживания. — Так что, молодой человек, не переживайте. Вот, попробуйте заварить чабрец .— старику приходилось выдавливать из себя слова. За долгие время аскетства он привык молчать и лишь иногда, в крайних случаях, он прибегал к общению, но и там был нетороплив и задумчив, потому что ситуация всегда была под его контролем или подразумевала диалог с друзьями. Тут же, шаман был полностью во власти дрищеватого и неприятного по первому впечатлению парня, который в свою очередь не был в восторге от внезапного и крайне непонятного посетителя.       — Чабрец?.. — спросил тот и посмотрел на тот пакет, на который указывал странный старик не самого свежего вида. Молчаливая пауза после вопросительного «чабрец?» затягивалась и скатывала ситуацию в абсурд.       — Да, чабрец. — максимально добродушно ответил шаман. — Вот, можешь ромашку заварить ещё… так же гвоздика есть и много чего ещё. Мой друг из Владивостока, который покупает обычно, уехал на некоторое время, а деньги нужны. Вот я и решил попробовать другой город относительно неподалёку. — сказал старик и поймал вопросительный знак парня за стойкой.       — Из Владивостока? — повторил тот с видом полным непонимания. — Но отсюда до Владика. — он не успел закончить свою мыслительную цепочку, потому как шаман не дал ему этого сделать, резко и звонко положив ладонь на лакированную поверхность высокого столика перед продавцом. Тот дернулся и на лице отразилось замешательство вперемешку с отвращением и все той же тотальной брезгливостью, но длилось это меньше секунды. В следующий миг парень задал вопрос, содержание которого натянуло на лицо шамана улыбку.       — Есть че покурить? — спросил парень, и только сейчас старик обратил внимание на слегка красноватые глаза, на слегка расширенные зрачки и на слегка стеклянный, затуманенный взгляд, который в данный миг содержал в себе азарт и интерес к напротив стоящей персоне.       — А сможешь ли ты выдержать то, что есть у меня, мальчик? — спросил шаман, за пазухой которого был зип-пакетик с маслянистым содержимым, которое тот добавлял в трубку, к смеси трав и табаку.       — А пойдем, попробуем, — на лице неприятного молодого человека появилась улыбка карточного игрока-атеиста, которому предлагают беспрецедентный шанс отыграться, не поставив на кон ни единой копейки, всего лишь свою душу, — мне уже стало интересно, что у тебя там.       — Ну, пойдем, в таком случае! Только, не жалуйся потом, что плохой старик дал тебе то, что ты не смог удержать. — сказал шаман, прекрасно понимая, что рискует, что деваться некуда, а кушать хочется так, что в глазах потихоньку начинает темнеть.       Они вышли на улицу, в подворотню за магазин, в котором работал молодой человек. Шаман достал трубку, забил минимальную смесь, которую обычно курил сам, раскурил и передал свою трубку парню. Тот смотрел с интересом, пытаясь запомнить каждое движение. Трубку он взял с прежней брезгливостью, даже пренебрежением, некоторое время посмотрел на мундштук, потом на грязного шамана, после чего сделал глубокий выдох и затянулся предложенным составом.       Спустя несколько секунд парень закашлялся, после чего на несколько секунд словно отключился от мира сего: его зрачки помутнели, а лицо приняло неестественный серый оттенок. Старик только улыбнулся с такой реакции, поняв, что парень не настолько крут, каким хочет казаться на самом деле.       — Ну что, как тебе соцветие лесных трав?.. — улыбнулся старик, посмотрев на неприятного с первого взгляда парня, чей дух внезапно оставил на секунду тело и вернулся с прозрением. — Понравилось?       — Ух, дед! Это что такое было?! Что со мной произошло?! — парень был шокирован и обрадован одновременно. Никогда до этого он не переживал ничего подобного, а здесь, словно прикоснулся, будто бы с головой нырнул в океан другого мира, наполненного чистым знанием, которое не забывается.       — Это был мир. — с улыбкой ответил шаман. — Ну так что, чабрец, ромашку возьмёшь? Мне деньги нужны… кушать хочется. — проговорил старик, внимательно наблюдая за тем, как парень делает ещё одну затяжку, на сей раз не такую смелую, как первую, но намного глубже.       — Ты че творишь, старый? — спросила Фиалка, которая до этого момента сохраняла молчание, дабы не мешать. — Ты из него нара делаешь что ли?! — голос философского камня изобиловал презрением и непониманием.       — Не… на это не подсаживаются — это раз. Два: нельзя из наркомана повторно сделать наркомана. Так что, он спросил, я ответил… воспользовавшись ситуацией как частью переговоров… ты же не хочешь, чтобы я с голода завернулся и провалил твой замечательный план? — хмыкнул старик.       — Ладно… ладно… я больше не буду ездить по мозгам… делай то, что считаешь нужным. — пробубнила Фиалка.       — И, кстати, не тебе читать мне моральные нотации, девушка «я заберу твою душу, чтобы потом преобразовать её в свою». — язвительно ответил шаман, наблюдая за тем, как парень плавно возвращается с закрытой для обычного взгляда стороны Зазеркалья.       — Это что такое, старый?! — спросил парень, чей взгляд переполнился заинтересованностью, приправленной искренним счастьем, что тот захватил с собой с той стороны от привычного мира серых стен.       — Это сбор лесных трав. Хороший сбор! — ответил шаман. — Так что… мяту, тысячелетник купишь? — чуть более настойчиво спросил мужчина. В его голове послышался ехидный смешок философского камня.       — А сколько стоит вот эта твоя штука? Я бы взял немного! Мне прям понравился этот твой сбор трав! — восторженно сказал парень. — Пойдём в магазин, все обсудим! Ты сделал мне очень интересное предложение! — движения его стали плавными, расслабленными. Плечи слегка опустились, доказывая падение уровня нервозности до отметки равной нулю.       — О! Даже так?! — прокомментировала действие Фиалка. — То есть, у тебя все получилось! Я впечатлена! Не сказать, что все прошло идеально гладко… ну, хоть как-то и на том «спасибо». — девушка продолжала говорить, пока её носитель шёл следом за парнем. — А ещё, я так понимаю, ты сейчас торганешь, возьмёшь деньги и после этого отправишься наполнять свой желудок пищей, да?       — Да. Именно это я и планирую. — не покидая собственной головы, ответил старик. — Зайду в какой-нибудь магазин, чего-нибудь возьму и постараюсь найти такое место, где не будет этого страшного пекла! — хоть город был и небольшой, но он сильно действовал своей аурой на ауру шамана, и тот чувствовал себя от этого вдвойне плохо. — Этот город… этот посёлок пусть и небольшой, но тут творятся страшные дела… поэтому мне здесь совсем плохо. — сказал он философскому камню.       — Почему ты это чувствуешь? — спросила Фиалка. — Почему ты чувствуешь, а я нет?.. хотя, по идее, я в другом мире больше, чем ты! Причем, намного больше, чем ты. — если бы у философского камня было бы человеческое тело, человек запертый в его оболочку развел бы своими руками. — Или ты знаешь… или ты как-то по-особенному связан с этим миром, где нынешние города содержат лишь пекло… вот, что ты мне можешь сказать на это?       — Ничего не могу сказать, — ответил шаман, который в данный момент думал о том, как бы продать подороже принесенные им сушеные травы и смеси трав, — помолчи пожалуйста. Я не могу сосредоточиться на словах этого юнца, — старик внимательно слушал не столько слова, сколько интонации, с которыми эти слова покидали легкие продавца, — поэтому, прошу тебя, дай мне две минуты полной тишины… мне действительно тяжело.       Шаман уже много лет практически не контактировал с людьми. У него было несколько контактов, которыми он регулярно пользовался, но это были близкие ему по духу, по настроению, по своему внутреннему состоянию люди, с которыми тот мог быть собой.       — Сколько просишь за… это что тут у тебя в пакете? — спросил молодой парень, который занимался продажами и который вообще ничего не понимал в том, чем тот решил заниматься. — Я, просто, заработал денег и решил пойти в бизнес, поэтому в этом вообще ничего не секу. Решил, что смогу этим заниматься.       — Это… чабрец, — холодно ответил старик, — им можно много чего лечить, в зависимости от болезни. Очень просто и эффективно так же, как и ромашка. — шаман указал пальцем на множество маленьких, высушенных бело-желтых бутончиков в одном пакете. — Вот этим тоже можно много всего лечить! Причем быстро и приятно.       — Так, старый… я смотрю, ты много чего можешь рассказать мне обо всем об этом, так? — спросил молодой человек, чье выражение лица преобразовывалось и теперь не отражало ни единой капли недоверия, брезгливости и прочего. — А куда ты направляешься и… скажи, старый, ты спешишь или есть время?       — А что ты хочешь? — поинтересовался шаман, который уже прекрасно знал о том, для чего продавец спрашивает о наличии свободного времени. — Учиться хочешь, да?       — Не то чтобы учиться хочу, но я бы кое-чего послушал бы, кое-чего записал бы, чтобы продавать вот эти твои штуки. — сказал парень. — Конечно, интернет мне в помощь, но тут-то!.. из первых уст получается! И от этого информация ценнее будет! И более достоверной.       — Я бы рад, но времени нет сейчас. — сказал шаман. — Я очень спешу. У меня есть дела, которые я должен очень быстро решить. — старик говорил непривычно быстро. — Если ты хочешь учиться, учись сам… так твои знания будут ценными, и ты их никогда не забудешь. Я смогу лишь помочь, но это будет потом… когда я разберусь со своими делами… так что, травы брать будешь?       — Ладно… называй цену… только, не забудь, ты мне обещал отсыпать того, что ты забивал себе в трубку. — на лице парня появилась странная, слегка потерянная улыбка.       — Я не обещал, но отсыплю. — сказал старик. — Только смотри, будь осторожен, иначе будет плохо. Иначе будет очень и очень плохо!.. но ни ты, ни тебе этого не надо.       — И еще… расскажи, как ты это делаешь? Что это такое, что ты дал мне покурить? — спросил парень, чьи глаза слегка покраснели, зрачки расширились, а лицо переполнилось светом и счастьем. — Мне, просто, понравилось! Я никогда прежде ничего подобного не пробовал и не чувствовал! Это… я даже не могу этого описать! Поэтому хочу подробно изучить!.. скажи мне, что это было?! Из чего это состоит?! Что это было-то?! — ещё раз задал свой вопрос парень, что преисполнился воодушевлением и отзывчивостью по отношению к странному, грязному старику, принесшему травы на продажу.       — Нет. — коротко, грозно, однозначно ответил шаман. — Если хочешь, бери то, что предлагаю. Если не хочешь — я пойду и найду более сговорчивого человека, который даст мне денег. — сказал старик и начал собирать всё со стойки в свою сумку, делая это напоказ.       — Ладно, ладно! Я беру! Не вопрос! Только расскажи о том, как заваривать! А, сколько это будет стоить? — до этого вопроса молодой человек смотрел на мир открытым взглядом совершенно просветленным, а сейчас слегка помутневшим от осознания скорых затрат на не совсем понятный товар, который непонятно кому и как надо будет реализовывать и неизвестно на какое время все эти травы задержатся в ассортименте.       — Дай ручку и листик, напишу. — коротко ответил шаман. — Я не люблю называть денежные цифры вслух. — от этих слов парень напрягся еще больше, но увидев то, что написал шаман, он растянулся в широчайшей улыбке.       — И это все? — не сдержался тот и посмотрел таким взглядом, что было видно его непонимание столь мизерной суммы. — А почему так мало-то?       — Потому что мне деньги нужны только на продукты и только в городе… потому что все остальное-другое у меня есть и мне того достает, чтобы ни в чем не нуждаться в жизни. — честно ответил старик и тут же услышал фырканье философского камня, что поселился в его голове.       — Ладно, старый… вот тебе деньги! Я попробую продать то, что ты мне сейчас принес и посмотрим… у тебя есть какие-нибудь контактные данные, чтобы с тобой связаться можно было? — спросил парень, который дал сумму в несколько раз больше, чем шаман написал на листике.       — Я возьму вот столько. — сказал старик и взял чуть больше того, что написал. — Думаю, немного больше не помешает. — он положил деньги в сумку и достал оттуда все то, что успел положить. — В таком случае, это все тебе… и давай я продиктую тебе названия, использование и все остальное прочее… только осторожным будь, да!       — А как же мне, ну… вот той штуки отсыпать? — заинтересованно, практически завороженно, спросил парень, чьи глаза вновь загорелись яркими искрами.       — Я помню. Я отсыплю. Но немного. — сказал шаман. — Только пообещай мне следующее: не больше вот такой щепоти за один раз, иначе плохо будет. Это не для того, чтобы было хорошо, это чтобы увидеть то, что скрыто пеленой, — сказал шаман, — ты и сам это видел.       — Не просто видел, а прочувствовал своей кожей! По мне никогда в жизни так мурашки не бегали! Я, вообще, никогда прежде ничего подобного не видел и не чувствовал! А самое главное, понимание того, что я понял то, чего никогда раньше не понимал! — проговорил парень.       — Этого тебе хватит на две недели, если добавлять в трубку каждый день… можешь растянуть на более длительный период, и я бы так на твоем месте и поступил! — проговорил шаман, за которым внимательно следила Фиалка. — И, заруби себе на носу! Ни с чем другим не смешивать! Добавлять только в табак, ты это понял?! — старик говорил в максимально повелительной манере.       — Да… да, я понял… — ответил парень, который прекрасно услышал слова пришельца. — Не буду… тут я понятливый, можешь не сомневаться! — сказал он. — Правда, я бы был рад увидеть тебя к тому моменту, когда у меня будет заканчиваться эта штука, чтобы взять у тебя еще немного. — он улыбнулся самой странной улыбкой из тех, которую когда бы то ни было видел старик.       — Я подумаю над этим… — сказал шаман и тут же услышал вопрос философского камня в своей голове: «А у тебя есть телефон?» — на удивление старика Фиалка была отлично осведомлена обо всех достижениях науки и техники.       — Дай ещё раз листик и ручку. — сказал старик, после чего написал на нем номер своего мобильного телефона. — На связи я бываю редко, но всегда получаю сообщения о тех, кто мне звонил и перезваниваю. — шаман умылся ладонями. — Если закончатся травы, позвони мне. Если в наличии будут насушенные, я принесу на продажу. — мужчина смотрел на парня тяжелым от усталости и голода взглядом. Сам же парень внимательно слушал и внимал каждому слову. В его душе появилась крайняя заинтересованность в знаниях внезапного пришельца.       Шаман взял деньги и покинул магазин. Ему сильно хотелось есть, и это желание, словно за ручку, повело его в ближайший магазин. Там, на все полученные с продажи трав деньги, он купил творога, хлеба и овощей. Купленные продукты он аккуратно сложил в своём рюкзаке и двинулся прочь из города по самому короткому пути, которым его вела интуиция.       — А ты меня удивил. — сказала Фиалка, которая долгое время молчала, просто наблюдая за своим переносчиком. — Я и не думала того, что ты можешь не только подсадить на своё непонятное курево кого-нибудь, но и что ты можешь воспользоваться этим в качестве аргумента для сотрудничества с тобой. — голос девушки обливался медом нежности, потому что она понимала, что работает с обычным человеком, для которого нет такого понятия как «святость», зато есть понимание реальности.       — Я решил не противиться вселенной и играть по её правилам… — спокойно ответил шаман, — и если она кинула мне конец именно этой спасательной веревки, я решил не ждать другой, потому что это не всегда может закончиться чем-то положительным.       — И то правда. — в голосе философского камня было понимание. — Эх… если бы… эх… если… бы. — мечтательно, с огромной долей грусти, сказал артефакт, после чего умолк. Шаман не понял того, к чему это было сказано, но решил не вступать в полемику, прекрасно понимая, что рано или поздно Фиалка сама обо всем расскажет, потому что она не сможет молчать.       Он двигался максимально быстро, стремясь за максимально короткое время покинуть черту города, потому что его атмосфера сжигала, поглощала его и изнутри, и снаружи. От этого постепенно становилось тяжело дышать, а тело обливалось холодным, мерзким, практически скользким потом.       — Старик, а как так получилось, что ты так чувствуешь города? — спросила Фиалка, которая никогда прежде не встречала подобных людей. — Как такое вообще возможно?       — Я не знаю. Когда был молодым, все было нормально, а потом в какой-то момент я начал чувствовать то, что чувствую сейчас. Сначала, не так сильно, не в таком объеме… постепенно… и я не видел этого красноватого оттенка самого воздуха, который вижу сейчас. — сказал шаман. — Зато, когда я уезжал из города, все это дерьмо отступало и становилось хорошо! Вот так я и ушел из города… сначала в деревню, потом на отшиб… а спустя еще некоторое время перебрался в лес, где мне действительно хорошо! Правда, есть одно большое и тяжелое «но», которое до сих пор не дает мне спокойно жить где-то вдалеке от этого яркого пекла.       — Какое такое «но»? — спросила артефакт, которая играла по правилам и не пыталась самостоятельно все узнать, запустив свои щупальца в мысли шамана.       — Без города невозможно жить… сейчас — невозможно. Когда-то давно, никаких проблем не было, а вот в наше время… рано или поздно приходится и погружаться в эту атмосферу, что изничтожает… испепеляет… просто, я это чувствую и это может быть моим благословением или проклятьем… а другие люди этого не ощущают и это также может быть и благословением, и проклятьем. Не разобрать…       — Что ты имеешь в виду? — спросила озадаченная Фиалка, которая не совсем понимала логики своего переносчика, но была крайне заинтересована в его мнении, плюс и в разговоре, потому что за столько лет она истосковалась по самому обычному общению.       — Ну вот смотри… я чувствую пекло, которым город сушит, разрушает организм… и я стараюсь от этого пекла сбежать. Сделать все, что только в моих силах, чтобы только не чувствовать его… и я вижу то, как это пламя поднимается вверх, окрашивая мягко синюю или зеленоватую ауру планеты в красно-желтый, иногда темно-фиолетовый оттенки. А знаешь разницу между этими двумя цветами? — спросил шаман.       — Учитывая тот факт, что я начала чувствовать и видеть это, только попав в твое тело, только подчерпнув твой эмпирический опыт… а ты еще и голову свою закрыл… получается, я лишь вижу то, что видишь ты, понимаю только какими-то обрывками, но не полноценной картиной… поэтому, давай, расскажи мне разницу между цветами. — проговорила Фиалка наполовину раздраженным, наполовину заинтересованным тоном.       — Красно-желтый оттенок рассказывает о том, что этот город находится в постоянной спешке. Что ведутся подпольные дела, но они сбалансированы общим настроением жителей, которые в большинстве своем добродушные и открытые. То есть, пекло оно такое жесткое, но при большом желании к нему можно привыкнуть… как, к примеру, к жизни в тропической климатической зоне. — сказал шаман и задумался, потому что почувствовал свежесть, которая появилась неподалёку. — Мы скоро выйдем отсюда… — устало, изнеможённо сказал старик, но не прибавил хода, а продолжил шагать равномерными, спокойными шагами.       — Ладно, окей, а вот темно-фиолетовая тогда о чем говорит? — спросила Фиалка, которая не могла отрицать своей натуры исследователя, которой её наделил Парацельс при создании из куска своей души.       — А вот эта… она как раз тут чувствуется… рассказывает о страшных вещах, которые происходят здесь… о совершенно черных сердцах, зацикленных на своих собственных идеях, мыслях и так далее… То есть, в таких городах ты словно находишься под куполом. — шаман тяжело выдохнул от усталости и от ощущаемой жары. — В таких местах может и не быть спешки… даже наоборот, может быть всепоглощающая лень… также обычно в таких поселках или городах, всегда ведется большое теневое производство чего-нибудь такого, что само по себе излучает кромешную тьму.       — Если бы я сама не видела того, что видишь ты, то я бы подумала что это какой-то бред, — честно прокомментировала Фиалка, — век живи, век учись. Я даже от отца никогда не слышала о подобном! А он, ты понимаешь, старик, насколько великим и сильным был мой отец? — голос розы Парацельса наполнился гневом и уважением. Для шамана это было чем-то странным, но в то же время очень интересным, потому что он не понимал того, как можно испытывать два чувства одновременно.       — Но ты видишь и ты понимаешь, что такое есть на самом деле, пусть это и странно. И, я тебе без лукавого скажу, я сам не верил тому, что вижу тогда, когда все началось… но это не все, что мне подвластно… далеко не все, что я вижу и слышу на самом деле… — он осекся, поняв, что сказал лишнего, после чего замолчал.       — И ты скрываешь от меня свое знание? — хмыкнула Фиалка. — А ты не думал о том, что я могу тебе помочь или подсказать? — она говорила от всего своего искусственно созданного сердца, наполненного чужими, не переваренными душами. — Ты не думал об этом?       — Нет, не думал. — спокойно ответил шаман. — Это то, с чем я должен справиться самостоятельно и с чем я хочу разобраться… возможно, в этом и есть суть моего существования. А может быть и в том, чтобы спасти Эфира… не знаю и честно говоря, знать не хочу. — мужчина пожал плечами. — Я просто живу так, как живется, и стараюсь одинаково обращаться что с животными, что с большими, облысевшими, разумными животными, к которым отношусь и я сам. — мужчина сказал это и замолчал. Фиалка тоже замолчала. Ей было что сказать на этот счет, но она решила не лезть к своему переносчику, чтобы не провоцировать его лишний раз. Плюс, она была вынуждена сдерживать души, что хранились в бутоне и активно протестовали в своем заключении.       Спустя какое-то время шаман пересек видимую им черту города и смог вдохнуть полной грудью. Ему сразу стало хорошо, а кожа и нутро перестали гореть. Фиалка, чувствуя все это, лишь наблюдала со своим переносчиком. Она пыталась понять, старалась вспомнить хоть что-нибудь о подобном, но в голове ничего не было. «Получается, Парацельс тоже ничего не знал о подобном?» — думала она, внимательно изучая организм, в котором она расположилась паразитом.       — Наконец я могу нормально покушать. — мужчина снял с плеч тяжелый рюкзак, достал оттуда подстилку из брезента, потом сверху накинул свой спальник, чтобы сесть на него, и следующим шагом извлек недавно купленные продукты. — Во Владивостоке все намного проще… во Владивостоке не так жарко, не так тяжело… не так плохо… особенно в лавке моего ученика. — проговорил он тихо, но не шепотом. — А этот поселок… он сгнил изнутри… совсем. — в его голосе были нотки разочарования. — Хотя… тот парень… он неплохой человек… просто, привык и адаптировался под мир его окружающий. — мужчина сел на спальник.       — То есть, ты действительно будешь продавать ему травы и свой чудо-состав? — спросила Фиалка, которая все никак не могла понять того, кто же этот старик такой и каких целей и моральных устоев придерживается.       — Да. Наверное. Почему бы и нет? — шаман взял кусочек хлеба и помидор. — Вот только не в черте города. Ему придется выезжать на границу, чтобы взять у меня то, что он захочет, потому что я больше не хочу идти туда.       — Я не понимаю тебя. — сказала артефакт. — Что ты за человек?.. Я думала, что за столько лет жизни научилась и читать и управлять людьми на расстоянии, но иногда, вы, люди, так сильно удивляли меня, что… — тут Фиалка споткнулась, но не успела она начать говорить, как старик подхватил её речь и сам продолжил.       — …что гомункул задумался о том, чтобы стать человеком. Ты это хотела сказать? — хмыкнул шаман, пережевывая хлеб и помидор и наслаждаясь этим каждой клеточкой своего истощенного организма.       — И по этой причине тоже… — буркнула Фиалка, которая на самом деле хотела сказать: «Что я захотела изучить человека, а когда изучила, захотела стать такой же, как и все окружающие», но момент был упущен. Внезапно для себя, философский камень осознал тщетность своих попыток переубедить старика в том, что она не чистое зло… просто, так случилось, что она даже не самостоятельно, а по воле случая избрала путь хаоса.       — Ведь, не всегда тот, кто виновен в больших бедах — плохой человек. — подумала философский камень, и эту мысль уловил шаман, но ничего не сказал по этому поводу. — Ведь бывает такое, когда виновник больших бед всего лишь заложник в руках жизни… марионетка, которая слепо, тупо следует вперед, стараясь добиться справедливости, которой его лишили…       Шаман покушал, покурил, и к этому моменту пламенный диск начал свое окончательное погружение в пучину горизонта. Это стало фундаментом для его решения отдохнуть. Если до этого он еще думал о том, чтобы пройти еще чуть-чуть и лечь только после того, как ноги перестанут нести вперед, то сейчас он понял, что нет надобности издеваться над своим организмом. Так, в нескольких километрах от поселка, в небольшой посадке, он нашел свой ночлег.       Пока старик восполнял силы для дальнейшего перехода, сознание Фиалки блуждало по осколкам, прилипшим и обосновавшимся на разных людях. В это время она питалась их слабостями, чтобы были силы сдерживать свой голод и жажду перед запертыми внутри себя душами. Также, она нашла единственного владельца и хранителя гримуара, за которым она начала свою охоту в попытке узнать второй способ обретения полноценной, персональной, личной души и высвобождения себя из цепких лап проклятья, наложенного отцом.       — Почему все так сложно? — задавалась она этим вопросом. — Почему я вынуждена заниматься шантажом? Почему все произошедшее, пусть и дало мне безграничную силу, но не может сделать меня счастливой… и есть одна большая загвоздка… она заключается в обратной стороне моего всесилия… — думала она, перескакивая с одного носителя на другого и выпивая несколько капель драгоценной жизненной силы. — Те души, которые я успела поглотить до заточения… их хватило для поддержания жизни в этом облике, но их общее количество несчастно приближается к нулю, приближая меня к неминуемой смерти… ведь встав на этот путь, рано или поздно, сама натура, не завершившая ритуал, в качестве реакции компенсации, пожрет саму себя…       — Времени очень мало… я сдерживаюсь перед жаждой… сдерживаюсь перед самой собой… я просто держусь из последних сил! — Фиалка продолжала свое путешествие. — Но меня надолго не хватит… единственная надежда — узнать второй способ! Я надеюсь, что он более реализуем, чем поглощение тысячи чужих жизней! Конечно, в моем нынешнем рассеянном состоянии, набор такого количества становится куда проще, потому что я могу влиять на огромное количество людей сразу… но скорость поглощения заметно снижена, и это, опять же, способно растянуть удовольствие и… как бы не случилось так, что все впитываемое не стало бы уходить на простое поддержание собственного существования. — она хмыкнула. — Что-то вроде торговли в ноль… когда ты закупаешь товар и накидываешь на него ровно столько, сколько будет хватать на… оплату аренды, возмещение убытков и минимального заработка. — она хмыкнула еще раз, остановившись как раз на бухгалтере, у которого не бились цифры по вине третьих лиц.       Так, Фиалка путешествовала все то время, пока шаман восстанавливал свои силы. Так, философский камень узнал точный адрес и знал направление, в котором ему следует направлять старика. Так, спустя некоторое время, слегка восполнив силы за счет чужих жизней, она вернулась к главному из своих переносчиков. К главному и самому опасному из всех, кого она когда бы то ни было встречала, не считая отца, что был на несколько голов выше и могущественнее всех остальных.       — Ну что, как ты, старый? Отдохнул малость? — спросила она, вернувшись к шаману, который секунду назад открыл свои глаза, несколько раз тяжело моргнул и поднялся, чтобы отойти на некоторое расстояние и избавиться от излишка жидкости в своем организме. Только после этого старик ответил ей следующее: «Если бы ты меньше путешествовала, я бы смог бы отдохнуть чуть лучше».       — Что?.. как?.. откуда?! — возмутилась Фиалка. — Ты… да как ты вообще?! — она просто выплевывала слова, хоть и пыталась связать их в нормальную, последовательную речь. — Наглец старый… да что ты вообще?! Подлец! — философский камень неистовствовал в мыслях старика, и голос артефакта был таким громким, что мужчина собственных мыслей не мог услышать. В принципе, он даже не хотел ничего слушать, и единственным его желанием было — предаться медитации на некоторое время, чтобы провести внутри себя полномасштабную чистку, после столь темного места, где он побывал накануне.       Продолжая выслушивать ругань артефакта, шаман лёг поверх спальника, а точнее занял свою самую любимую медитативную позу, что называется «шавасана», а в переводе значит «поза трупа» или «поза мертвеца». Фиалка все это время продолжала громко возмущаться, осыпая своего носителя таким количеством ругани, сколько тот не слышал даже тогда, когда ещё в школьные годы подрабатывал на стройке. Но и это не сильно смущало старика. Он крепко-накрепко запер свое сознание и прекрасно знал, что философский камень не станет тратить свои силы на тщетные попытки проникновения. Поэтому, он спокойно и даже несколько напоказ, не обращая внимания на разгневанную особу в своей голове, лёг поверх спального мешка, закрыл глаза и, напевая мантру, что он посвятил самой жизни, в мгновение ока покинул собственное тело. Тут произошло то, чего не ожидал ни он, ни его шантажистка. Стараясь сохранять спокойствие и оставаться в мире по ту сторону от своего тела, шаман внимательно изучил представшую перед ним девушку. Примерно метр шестьдесят ростом. Щупленькая, но не анорексичная, с прямой осанкой и всепроникающим взглядом, она стояла напротив него. Глаза были широко распахнуты. Небольшая, чёрная родинка сантиметром ниже нижнего века привлекала и оттягивала на себя все внимание смотрящего.       — Что… что происходит?! Старый, ты чего сделал-то?! — спросила девушка, которая в крайней степени была удивлена происходящему. — Я превращала воду в вино… из любого вещества делала золото своими руками! Вместе с отцом ходила за гранью мира!.. но Парацельс таскал меня… мы были в своих телах! А тут… ты что сделал, старый?! — Фиалка смотрела на тело шамана, лежащего на спальном мешке. Она смотрела на улыбающегося шамана, стоящего напротив… и она смотрела на себя. На свои тонкие руки с короткими, но очень изящными пальцами… она посмотрела на стройные ноги, стопы, носочки которых чуть смотрели друг на друга.       — Это получилось случайно, но получилось замеча-а-ательно! — сказал шаман. — Вот теперь мне нравится общаться с тобой… вот теперь я вижу врага своего так, как вижу друзей и мир, исписанный зонами пламени и прохлады! — мужчина выпрямился и посмотрел на воплощение философского камня.       — Это я… это же я?! А-ха-ха-ха! — девушка громко рассмеялась и подняла руки к небу. — Я вижу свои руки!.. и могу почувствовать кожу пальцами! — девушка упала на свои колени. Она ничего не почувствовала при этом, потому что это тело было лишь проекцией того, что заключено в форму артефакта, но сам факт был гораздо дороже и весомее.       Она смеялась до того момента, пока ей не стало больно в области диафрагмы, чуть выше. Спустя несколько секунд искреннее счастье сменилось болью. Нечеловеческой, настоящей, которую Фиалка чувствовала всего один раз в своей жизни, когда Парацельс менял структуру тела и из плоти сотворял нерушимый бутон и хрустальную ножку стебля.       — Не понял! — произнес шаман, чей голос впервые сверкнул хоть какой-то эмоцией. — И что все это значит? — он не спешил подойти поближе и лишь наблюдал за девушкой на расстоянии нескольких метров. Фиалка уже лежала на боку, на земле, громко кашляла сквозь крик и билась в страшных конвульсиях. Глаза её наполнились кровью. Пальцы впились в плоть, которой на самом деле не было.       — Обратно! Вернись в тело! Обратно! — собравшись с мыслями, с огромным трудом переборов болевой порог, прокричала девушка таким тоном, который содержал в себе мольбу. — Пожалуйста! — сквозь слезы простонала она.       Услышав это, шаман перестал думать и приступил к действиям. Он преодолел тот короткий промежуток пространства, который разделял их, поднял девушку с земли и сделал несколько шагов к своему телу. Движения были плавными, быстрыми и совершенно взвешенными. В голове при этом был чистейший вакуум, который не давал думать, тем самым тормозить и рисковать чужими жизнями, которые застряли внутри философского камня.       Старик взял девушку покрепче и подойдя к телу, отправился в падение. Спустя несколько секунд шаман подскочил с места. Его руки были пустыми, но крик по-прежнему звучал, только теперь еще громче, потому что локализовано находился прямо в голове. В первый миг его руки сами потянулись к ушам в рефлекторном желании перестать слышать голос вопящей Фиалки, и тут же все затихло. Старик сидел на своем походном спальном мешке, смотрел вокруг и не мог понять произошедшего. Он старался осознать то, по какой причине ему удалось не только самостоятельно покинуть тело, но и вслед за собой вытащить гомункула в его первоначально созданной форме. Плюс, сейчас он активно кричал в своих мыслях, стараясь получить хоть какой-нибудь ответ от шантажирующей спутницы, но та молчала, отчего на сердце становилось тяжело.       — Девушка! Эй, девушка! — кричал он, не покидая предела своих мыслей. — Эй! Ты тут, нет? — шаман действительно переживал и за молодую особу, что была приговорена великим алхимиком на вечность, и за тех, кто находился в её плену. — Проклятье… — выдохнул шаман уже вслух, после чего начал читать мантру собственного сочинения, которая взывала к жизни и смерти и просила ответить на единственный вопрос. В данный момент этот вопрос звучал следующим образом: «Что мне делать?».       Количество проведений перевалило далеко за сто, но шаман и не думал останавливаться. Несколько раз за все это время в его разум прокрадывалась мысль: «Может быть, так даже лучше? Нет философского камня, нет проблем… а Эфир и остальные — жертвы обстоятельств», но понимая что это неправильно, старик глушил эту мысль словами мантры и мыслью: «Нет! Мы все выплывем из этого водоворота!»       — М-м-м… — послышалось где-то в сознании старика. — Старый, потише, пожалуйста! — это была Фиалка и, судя по голосу, она была совершенно разбитой. — У-ф-ф… что… что это было-то, старый? Ты какого черта сделал со мной?.. с собой?.. вообще?! — она говорила медленно, захлебываясь то ли от боли, то ли от одышки, которая появилась неизвестно откуда у той, кто больше не обладал телом.       — Я вышел из тела для медитации и поиска успокоения для своих мыслей и сердца своего. — спокойно ответил шаман. — Я даже не мог подумать о том, что я и тебя достану из той крупицы, что попала мне в глаз.       — А ты знаешь что ты сделал на самом деле? — спросила она. — Ты знаешь, что я почувствовала из-за этого?! — голос Фиалки преобразовался, впитав в себя, словно губка, гнев. — Ты знаешь, через что ты меня провел, а, старый?!       — Нет, не знаю. — спокойно, без капли издевки, ответил шаман, который до сих пор не до конца понимал того, что именно произошло с Фиалкой и что она перенесла за последнюю минуту, может быть две минуты времени.       — Я прочувствовала примерно тоже самое, что чувствовала когда отец превращал меня из гуманоида в камень! Я вновь прошла через это!.. иначе! Да, несколько иначе! Но это было также ужасно и также больно! — не сдерживаясь, прокричала девушка, что засела внутри старика.       — Так, ты можешь по порядку, пожалуйста? — сказал старый шаман. — Я не совсем понимаю того, о чем ты мне хочешь сказать или рассказать… я даже не знал о том, что я могу достать тебя… это была случайность… которой ты, кстати, сильно обрадовалась сначала.       — Конечно обрадовалась! Я смогла увидеть себя такой, какая я есть, а не этим проклятым куском драгоценности! Я чувствовала, что могу пойти куда угодно! Что я могу самостоятельно пойти туда, куда сама захочу! Без влияния на чужие мысли! — было слышно, что философский камень сломлен. — Я могла коснуться своего лица!.. — если бы у нее было тело, ноги и руки, она бы упала на свои колени и закрыла бы ладонями лицо в приступе истерики.       — А что потом произошло? — продолжил выпрашивать шаман. — Я видел твое лицо, когда ты увидела свои руки… я видел то счастье, но что произошло после этого? — старик должен был докопаться до правды, потому что та могла сыграть ему на руку или хотя бы уравнять шансы.       — Я почувствовала, будто бы все души, что хранятся во мне… словно их начали вытаскивать из меня одну за другой, при помощи длинного крючка… задевая внутренние органы и раздирая их… намеренно. — девушка заплакала после этих слов. Артефакт, внезапно для старика, превратился в девушку лет восемнадцати, которая не то чтобы быстро выросла, нет… у которой не было шанса вырасти и стать взрослой, мудрой…       — Я почувствовала, словно они разрывают меня изнутри, — сказала она, — и пытаются вырваться… вырваться… и кричат… от боли… от печали… от ненависти ко мне! Все они! Все до единого! — было слышно то, как содрогается её голос, и от этого шаману стало не по себе. Он достал трубку и начал забивать её своей особенной курительной смесью в надежде на то, что после курения ему станет легче и плохое чувство после случившегося пропадет.       В это же время, где-то внутри философского камня происходило следующее: компания, объединённая общим желанием найти Даждьбога, не сворачивая шла вперед. Внезапно, их тряхнуло, и чувство от этого было такое, словно они оказалась в эпицентре землетрясения, даже гудящий звук немного напоминал данное явление.       — Это что такое было?! — быстро спросил Обезьяна, который меньше всего любил какие бы то ни было внезапные встряски. Спустя секунду он окончательно потерял равновесие и рухнул на твердое, темное пространство. Вслед за ним повалились Дракон, после Велес, и на ногах остались лишь Свинья и Эфир, которые лучше прочих развили свой вестибулярный аппарат.       — Да… да… что… тут… происходит?! — проговорила Свинья, которая чувствовала нарастающую внутри панику. — Мне это совершенно не нр…ра…вится! — сказала она, кое-как удержав равновесие.       — Эй! Черти! Чё тут вообще?! А-а-а. — послышался голос Велеса, переполненный страхом. — П… па-ма-ги-те! — взвыл мужчина, приковав к себе взгляды компании из культа и Эфира. Мужчина поднимался в пространстве так, словно потерял свой вес. Между тем, гул становился громче, и тут Эфир понял, что этот гул — те самые голоса, которые они слышали до этого. В какой-то момент, каждый из запертых в этом месте привык, но теперь из-за небольшого изменения, эти голоса вновь стали слышны.       — Я не знаю, что происходит. — ответил Эфир. Он был спокоен, но мысли уже начали изменять метод своего передвижения с упорядоченного в сторону броуновского. К моменту своего ответа парень, чья голова уже поросла плотной щетиной волос, подскочил к Велесу и крепко схватил его за руку. В течение нескольких секунд данный метод сдерживания показывал успешность своего практического применения, а потом данный план потерпел крах. Эфир тоже начал приподниматься. Он явственно почувствовал то, каким легким становится его тело. Самообладание не пропало, более того, он крикнул: «Все, быстро, делаем замки руками и прижимаемся друг к дружке образуя круг!»       — Как это? — крикнула Дракон. Да, она обязана была кричать, потому что гул голосов, поглощенных Фиалкой душ, становился все громче, добавляя децибелы.       — Все ко мне, быстро! — скомандовал Эфир, чьи навыки позволяли сохранять холоднокровие даже в самых адреналиносодержащих ситуациях. — Лицом к лицу, спинами наружу! Ага, пусть неприятно и неудобно, зато крепко! И теперь цепляемся руками, вот так! Да! Крепче держитесь! — проводник импровизировал, прекрасно понимая лишь одно: «Таким образом нас хотя бы не раскидает по всему этому нигде и никогда».       Спустя еще несколько секунд компания заложников поднялась в пространстве. Они и до этого чувствовали себя странно, находясь в совершенной тьме с тонкой светлой линией под ногами, а теперь, когда единственный показатель опоры пропал, внутри все свернулось, а у Дракона еще и появился вопрос следующего содержания: «Вот интересно, а как мы друг друга можем видеть в этом месте?» — подумала она, после чего всю компанию сильно встряхнуло, а девушка была вынуждена сомкнуть зубы, чтобы не выдать своего страха.       — Ты знаешь, что происходит, Эф? — прокричала Марина, которую в равной степени и пугало, и забавляло происходящее: «Если и помру, то сделаю это крайне странным способом», — думала она вместе с ощущением нахождения в воде… только состоящей из кислорода.       — Не-е-е-т! — Эфир начал кричать, и спустя какую-то долю секунды к нему присоединились остальные. Они кричали вместе с душами, которые когда-то давно поглотил философский камень, от боли и непонимания. Их тела, воспарившие и зависшие, начали растягиваться и скручиваться в подобие спирали, и так было до того момента, пока болевой шок не погасил свет сознаний.       — …м-м-м… что… п-проих-одит?.. — прохрипел Эфир. Его голова сильно болела, а тело чувствовало себя так, словно по нему били битой, но не так чтобы убить или поломать, а так чтобы было больно во время и долгое время после. Парень не чувствовал своих рук и тяжело дышал. С трудом открыв глаза и посмотрев по сторонам, он вспомнил предшествующие события, потому что на одной его руке лежала Дракон, а на второй Свинья. Далее, справа в полной отключке был Обезьяна, а слева Велес.       Кое-как Эфир вытащил свои руки из-под девушек. Сделал он это, чтобы положить их на голову, которая катастрофически сильно болела.       — Так… ну, мы хотя бы остались вместе. — мелькнула мысль, которая продолжилась немым жутким вопросом. — А все ли мы целы? — Эфир повернул голову, чтобы внимательно изучить всех своих компаньонов. Взгляд, затуманенный сильной болью, ощупывал тела. В голове звучала всего одна простая мысль: «Хоть бы все были целы!»       — Кх-кх-кх. — послышался голос Обезьяны, после чего он резко поднялся, тяжело, жадно затягивая воздух в свои легкие. — Кх-кх-кх. — закашлялся молодой человек, с черными как смоль волосами, после чего вновь последовал тяжелый, долгий, напряженный вдох, словно ему что-то мешало.       — Эй! Сань, как ты?! — Эфир, шатаясь и стараясь не потерять равновесие, двинулся к Обезьяне, чтобы похлопать ему по спине. — Сань… все нормально?! — но парень этого не слышал, он громко выкашливал воздух, который судорожно набирал в свои легкие. — Да что с тобой происходит?! — владелец магазина эзотерических товаров свалился рядом, после чего принялся ладонью несильно, но достаточно резко бить парня по спине. — Ты можешь мне ответить?! — Обезьяна лишь поднял указательный палец наверх в жесте «подожди». Спустя несколько секунд, через кровь, он прокашлялся и упал на спину от усталости.       — Что это было?! — спросил Эфир, обратившись к Саше, который теперь лежал на спине и тяжело дышал.       — Я… я не знаю… просто, я не мог дышать… я даже не знаю того, почему не мог дышать… просто, чувство было такое, словно легкие отказались раскрываться. — ответил Обезьяна. — Это было просто мрак, как страшно! Вот, отвечаю! Я до сих пор в шоке!.. а что с остальными? — спросил он, внезапно поняв, что только Эфир на ногах.       — Пока что в отрубях. — ответил владелец магазина. — Вообще, это было нереально странно, и теперь тело такое, словно били долго, с удовольствием, но не чтобы покалечить, а чтобы сделать больно и это больно растянуть на максимально продолжительный временной интервал. — проговорил Эфир, падая рядом с Обезьяной. — А вообще, Саш, самое главное, что внешне все целые. Было бы куда хуже, если бы у кого-нибудь из нас чего-нибудь не хватало. — он лег на спину там, где пространство было странной условностью.       — Может попробуем разбудить Маринку? Я не особо переживаю за Дракона и Велеса, а вот Свинка мне дорога и как подруга, и как память… — парень приподнялся на локтях. — Как же все болит! Это просто кошмар! М-м-м… — он перевалился таким образом, чтобы встать на колени, а после направиться к самому близкому для него из членов культа «Зодиак».       — Ты уверен в том, что ты хочешь это сделать? — спросил Эфир. — Может быть ты дашь ей время, чтобы она сама проснулась? Ведь, неизвестно то, в каком состоянии она откроет свои глазки, если не дать лишних пять минут забвения. — сказал парень, внимательно рассматривая пустоту и тьму нигде, в котором они оказались. — Кстати, стоны и крики стали намного тише… ты тоже обратил на это внимание или… из нас двоих только я это заметил?       — Марин… Свинка… глазки открывай! — тихо, аккуратно и очень нежно проговорил Обезьяна, положив свою руку девушке на плечо и надавив несколько раз. Тело от этого колыхнулось, а голова перекатилась на другую сторону. Последнее показало, что со Свиньей все нормально и она просто находится в глубокой отключке.       — Ну что, как она там? — спросил Эфир, который сел и теперь смотрел на своих подопечных. — Все нормально? Дышит? — хмыкнул проводник, чья голова больше не блестела, будучи гладко выбритой.       — Да, нормально, но видимо ты прав и есть смысл подождать тот момент, когда она вернется к нам… как и остальные. — сказал Обезьяна. — Но, все-таки… что это было?! Что с нами случилось и почему мы внезапно отправились в полет… а потом… — его передернуло от странного воспоминания о том, когда их сначала вытянуло, а потом завернуло в спираль, — а потом…       — Согласен! Если многое я могу объяснить из того, с чем мы столкнулись, то тут… по этому поводу… и по поводу твоего кашля. — сказал Эфир, который не знал того, что в реальном мире тело, которое лежало на больничной койке, перестало дышать, и группа реанимации была вынуждена оказывать не просто быструю, а моментальную помощь.       — Проходимость дыхательных путей обеспечена! Воздуховод введен!.. маска?! Где эта?.. а, ну да! Вот… так, кто-нибудь на мешок!.. да, тут рецидив, резкий и жесткий… у девушек и этого, бородатого, что-то с сердечным ритмом, но состояние стабильное. Этот, под машинку бритый, в нормальном состоянии… — по палате метался высокий мужчина в халате, водил своими руками, громко ругался матом и пытался выяснить то, где же аппарат искусственной вентиляции легких. За те деньги, которые ему выплачивал культ, он был готов делать искусственное дыхание рот в рот, лишь бы удержать каждого из пациентов в рамках реальности.       — Ух… аж полегче внутри как-то стало. — сказал Обезьяна, который сидел на пространстве внутри философского камня. — Слышь, Эф, скажи мне, только честно… как думаешь, мы сможем выбраться отсюда? — Эфир задумался в попытке найти ответ на этот вопрос.       — Я тебе честно скажу… без понятия… — устало ответил парень. — Вот, просто… я не знаю. И спросить, к сожалению, не у кого, и это просто уничтожает меня! Так-то, до этого, я всегда мог выкрутиться, поговорить, на крайний случай надавить и достать информацию, а тут… нет источника… точнее, источник-то есть, но он находится вне досягаемости. — Эфир положил ладони на свою голову, после чего достаточно жестко почесался. — Дай-ка я кое-что попробую, пока эти в отрубях… — сказал он, внезапно вспомнив о том, как шаман учил его выходить из тела. — Только это… не пытайся меня разбудить или что-то типа того, хорошо? Я хочу кое-что попробовать, и в этом состоянии меня лучше вообще не трогать, потому что это может закончиться чем-то не… хотя… — Эфир сначала задумался, после чего жестко, громко и долго выругался. — Мой план накрылся.       — Почему? — спросил Обезьяна, который лежал на спине и смотрел перед собой, вверх, туда, где на самом деле верха не было, потому что все было однотонно-черным с темно-алым отсветом.       — Потому что то, что я хотел сделать… ну, не получится реализовать, потому что в какой-то мере и степени это уже реализовано. — сказал Эфир. — Тело и душа, они, конечно, напоминают матрешку, но только из двух частей… то есть дальше первого извлечения никуда деться не получится. Плюс, если у меня даже получилось бы сделать свое извлечение, вряд ли у меня получилось бы покинуть это место, потому что… если все-таки моя догадка верна… мы находимся внутри философского камня, а он все равно что сейф.       — Я тебя понял. — сказал Обезьяна. — Получается, мы в совершенно безвыходном положении, так что ли? — спросил он. К этому моменту Саша уже закрыл глаза и просто лежал на спине, мерно вдыхая и выдыхая воздух.       В это же время, в реальном мире, вокруг него суетилось несколько докторов, которые подготавливали переход от ручной вентиляции к автоматической. Да, его состояние было стабилизировано, но все равно теперь на постоянной основе парень находился в зоне повышенного риска. Дело заключалось в том, и Фиалка пока что этого не заметила, что в момент когда она потеряла над собой контроль, её душа начала поглощать Обезьяну.       — Старый… ты так лучше больше не делай. — сказала Фиалка. — Потому что это может очень плохо закончиться для твоего ученика и его друзей. Так-то я контролирую свой голод… подпитываюсь так, как могу, но… — девушка запнулась и внезапно обнаружила, что не по своей вине нарушила договоренность с шаманом. Фиалка поняла это и сразу же представила несколько вариантов того, что она может сделать и как может воспользоваться данной ситуацией.       — Что «но»? — тут же спросил шаман, чей разум зацепился за случайно упущенное девушкой слово. — Мне не понравилось то, как ты запнулась. Это значит, что тебе есть о чем умолчать или что ты что-то заметила и теперь думаешь над тем: «Рассказывать мне или нет». — старик наверняка знал свою правоту и был намерен узнать совершенно все, и был готов на крайнюю меру: «Проникновение в разум философского камня», хоть и прекрасно знал какую цену за это придется заплатить.       — Ты прав, старый… дело в том, что в тот момент, когда из меня начали вырываться души… точнее чуть позже, когда ты устроил нас обратно в свои сосуды… эм… тогда я не могла контролировать себя и случилось следующее, — девушка действительно сожалела, — моя сущность… послушай внимательно — не я, но моя сущность, самостоятельно, в отрыве от меня, когда я не могла контролировать и сдерживать себя…       — Ближе к делу. — проворчал шаман, которому крайне не нравилось то, к чему клонил артефакт. — Что ты всем этим хочешь сказать? — на самом деле, он примерно понимал направление её мысли, но в данный миг надеялся, что ошибается и все не так плохо.       — Короче, я начала поглощать одного из друзей твоего ученика. — призналась Фиалка. — Сейчас я трачу огромное количество сил на то, чтобы максимально замедлить процесс, но знаешь, если теперь ты не поторопишься, все станет плачевно и из шести вошедших… ладно… из шести взятых в заложники, в живых останется сначала четыре… и на уменьшение… и не известно то, кого моя сущность выберет следующим, потому что это происходит бесконтрольно, и я на это никак не могу повлиять.       Шаман замолчал. Он поднялся и начал быстро собирать свои вещи. Философский камень не решался начать диалог, так как понимал тяжесть своего проступка, своей вины перед тем, с кем она заключила договор. Плюс, ей самой это не нравилось, потому что она была из другой категории людей: из тех, кто говорит и делает, а не из тех, кто готов нарушить свое слово по причине, вписывающейся в понятие «просто потому что».       — Веди. — коротко сказал старик, когда все его вещи были на его спине. — Делай это быстро и четко. Сегодня мы должны найти то место, где хранится нужная тебе книга… гримуар. — шаман был серьезен и даже суров.       — Но, тут идти… может быть ты возьмешь какой-нибудь транспорт?! Так будет быстрее и легче! — проговорила Фиалка, после чего всей своей натурой, запечатленной в крупинку осколка стебля, почувствовала ту силу, которую был готов обрушить на нее носитель. — Ладно… я все поняла… не злись, пожалуйста. — девушка действительно не хотела того, чтобы так получилось.       — Нет, ты хотела. — ответил шаман. — Иначе ты не поглотила бы первого, в уплату заточения моего ученика и его друзей. — старик знал то, о чем говорит, но он не мог знать тех деталей, которыми располагал артефакт, и не догадывался о причине её выбора: кого именно употребить в качестве пищи и платы за сохранение внутри своей души нескольких посторонних.       — Знаешь… об этом не думал мой отец… об этом и ты не думаешь. — сказала девушка. — Но я ведь поглощала и продолжаю питаться только теми, кто заслуживает того, чтобы быть употребленным в пищу и из той шестерки, тот, чье имя было Даждьбог, был ужасным человеком, старательно скрывающим свою ужасность. — Фиалка сказала это и ненадолго замолчала. — Он был садистом, который получал удовольствие, издеваясь над людьми. Да, он скрывал это от окружающих, но только от тех окружающих, с кем был близок, хотя, крайне сильно хотел и иногда делал больно и им. Насколько мне известно, таких в нынешнем обществе называют «абьюзер». Я это увидела, узнала тогда, когда его душа стала моей и его знания стали принадлежать мне. — сказала девушка. — До этого я лишь частично видела всю грязь этого… этой грязи… а потом полностью погрузилась, с головой, и ужаснулась. И так было всегда… — сказала Фиалка. — Потому что я не смогла бы причинить вред добряку.       Шаман промолчал в ответ на сказанное философским камнем. Он действительно никогда прежде не думал ни о чем подобном. В его действительности, в его представлении мира и самого философского камня, артефакт являлся чистейшим злом, и поэтому он не ожидал услышать то, что услышал.       — А я ведь говорила Парацельсу о том, что все те души, которые я поглотила… что все они принадлежат только подлецам, убийцам и прочей нечисти! Я аргументировала тем, что оставь я их, то они убили бы, обманули бы и так далее… еще больше, а так у них есть хотя бы один шанс сотворить доброе дело и стать частью одной преобразованной души… стать частью одного человека, который постарается искупить… ИСКУПИТЬ грехи положенной в основу безгрешной души! — Фиалка была разгорячена и рассказывала чистую правду о себе, и о том, как было на самом деле. — Конечно, когда тебя запирают и держат под разными замками, в какой-то момент ты и сам начинаешь считать себя злом! И так и со мной было, но каждый раз, проникая в чужую душу, я понимала, что одних я тронуть не смогу, потому что Парацельс отдал мне не только ту часть себя, которая отвечала не только за вечную погоню за знаниями, но и ту, которая позволяла мне видеть разницу между добром и злом. — сказал артефакт. — Так что, хочешь верь, хочешь — нет! Но тот, кого я поглотила, был законченным уродом, который тщательно скрывал зависть, злость и многие другие пороки, о которых я не хочу говорить. А теперь, по твоей вине, старый, один из друзей твоего ученика… пусть неудачник, но добряк, находится одной ногой в могиле. И тут не будет чуда! Если я его поглощу, то дороги назад не будет. Я не смогу отделить его от всех тех, которые постепенно растворяются внутри меня. — сказала она и на некоторое время замолчала. Повисла крайне неприятная, тяжелая пауза.       — Ты хочешь обвинить меня в том, что произошло? — спросил шаман, чьё состояние колебалось между нервным и спокойным.       — Заткнись и иди вон туда! — раздраженно выдохнула Фиалка, избрав путь разума и мудрости, вместо того, чтобы подбрасывать поленья в разгорающееся пламя словесной распри. Философский камень направил своим чутьем шамана туда, где располагался другой могущественный древний артефакт.       Старик послушал, сделал свой вывод и, также не желая вступать в пустую дискуссию, решил следовать указаниям паразита. Теперь вес ответственности стал ещё больше. Он понимал, что время, которое и без этого было ограниченным, сократилось до недозволительного, что заставило пересмотреть подход к поиску и к переходам от одной точки в другую.       — Сегодня я планирую найти гримуар. — сказал шаман, ведомый подсказками Фиалки. Девушка не до конца поняла сказанного, потому что прекрасно представляла дистанцию и прекрасно понимала, что даже с талантом старика чувствовать мир, его вибрации, и подстраивать это все под себя, он не сможет пройти столько всего за один день.       — Что ты имеешь ввиду? — спросила Роза Парацельса. — Это невозможно ни практически, ни как бы то ни было! Даже с твоими талантами! — артефакт негодовал и был готов переубедить шамана, чтобы тот не рисковал своим здоровьем. Фиалка знала, что от этого зависит её будущее и, стараясь принимать быстрые, критические решения, хотела переубедить шамана от излишнего напора и бессмысленного геройства.       — Все нормально. Молчи и внимательно смотри. — скупо ответил шаман, чья решимость перевалила за границы его сдержанности и гнала вперед старика так, как не гоняла уже много лет, но несмотря на это он двигался подобно тому, как движется голодный, дикий зверь, гонящийся за желаемой добычей. Фиалка же, последовав требованию, замолчала и не мешала своему переносчику. Так, они пропустили несколько часов сквозь пальцы. Фиалка совершенно отчетливо чувствовала то, как гримуар становится все ближе и ближе, и это было странным, потому что скорость не вписывалась в понятия разумной. Философский камень, который многое повидал в своей несчастной жизни и в течение всего своего заточения, был поражен тому, какие тайны скрывает человек… особенно этот, пускай старый, но сильный человек.       — Что же ты ещё можешь?.. — думала она, смиренно наблюдая и стараясь унять свою натуру исследователя. Сложно представить то, насколько она хотела влезть в голову шамана и достать оттуда все, до самых мельчайших или затерянных мыслей, знаний и навыков, и начать изучать! А самое главное, Фиалка хотела понять возможность того, за чем наблюдала, считая это чем-то больше, чем-то выше той магии и алхимии, которой владела сама. И это с учетом того, что мужчина лишь чувствовал вибрации планеты и подстраивался под них.       Спустя несколько часов шаман остановился, сел на землю, достал трубку, забил своей смесью и закурил. Он делал все молча, ритуально медленно, с понимаем и уважением к каждому отдельно взятому действию. Фиалка молча наблюдала за своим переносчиком. Она решила не давить ему на мозг, хотя желание было, так как она считала, что их предыдущий разговор еще не был закончен. Сам же шаман вообще ни о чем не думал. Мужчина полностью освободил свой разум, чтобы ничего не мешало ему улавливать вибрации земли и подстраиваться под них, и двигаться словно рыба по течению, таким образом преодолевая чудовищную дистанцию, на которую не способен ни один марафонец.       Покурив, он достал из сумки несколько помидор и с огромным удовольствием съел их, после чего поднялся, раскачался на своих ногах. При этом, его колени были максимально расслаблены, а спина чуть согнута вперед… так ему было проще удерживать вес рюкзака и намного проще балансировать на большой скорости. Спустя несколько секунд такого переминания с места на место, он дернул вперед с еще большей скоростью. Дыхание было ровным, спокойным. Фиалке даже показалось, что раньше шаман проделывал данный фокус так часто, что сейчас, по старой памяти, не ощущал вообще ничего.       К вечеру этого дня они достигли небольшого городка. Шаман остановился прям около кромки, которая горела темно-фиолетовым цветом и переливалась чистой тьмой. Фиалка тоже видела и тоже чувствовала это.       — Что это такое?! — спросила она. — Почему… почему тебя прошибает такая дрожь?! — девушка пыталась понять чувства своего носителя. — Ты мне пусть и объяснил все, но почему здесь все настолько плохо?! Тут же и города нет, по сути! Так, населенный пункт со старыми трехэтажками, пятиэтажками и каким-то профилакторием.       — Ты об этом узнала от того, кто хранит у себя гримуар? — спросил шаман. — А вот этого я никак не могу понять… ты знала о том, что эта книга до сих пор в целости и сохранности… получается, ты когда-то давно её нашла и все это время продолжала следить за ней, так?       — Да. Все правильно. Лет сто назад, во время массовых передвижений человечества, двигалась и я и каким-то чудом ухватила кусочек информации о книге святой магии Абрамелина, и это было тем самым, что мне нужно было. — сказала она. — Я зацепилась за эту информацию и нашла, после чего не выпускала её из поля зрения! И вот, теперь я сама недалеко от нее, но аура этого города!.. почему она такая? — девушка повторила свой вопрос.       — Потому что там гримуар. — сказал шаман, и его тут же прошибло холодным потом. — Я не знаю, как я смогу… я не знаю, смогу ли я вообще прикоснуться к нему… еще и нести с собой или на себе, учитывая тот факт, что на месте мы им воспользоваться не сможем… или сможем? — спросил старик у своей спутницы-паразита.       — Нет, не сможем. — сказала Фиалка. — Да, хранит её всего один человек… но его и человеком уже сложно назвать… скорее «существо», которое только выглядит как человек… по факту, это лишь гуманоидоподобное нечто…       — Такое, каким была и ты, пока Парацельс не превратил тебя в розу? — грубо поинтересовался шаман. Из-за давления ауры города, он чувствовал раздражение и даже гнев, которых не чувствовал очень много лет. Фиалка решила не отвечать на это, потому что чувствовала все то же, что ощущал шаман, но она была мудрее и знала, что сейчас не должна поддаваться влиянию книги святой магии Абрамелина. Однако, девушка усмехнулась с того, что раньше она держала этот трактат в руках и чувствовала приятное тепло… завораживающее, приятное, поглощающее все беды и печали, а сейчас, находясь на почтительной дистанции, она чувствовала тревогу, отчаяние и жар, проникающий внутрь старика и сжимающий, завязывающий органы в узлы.       — Продолжай наблюдать за владельцем и не своди с него своих глаз. — сказал шаман. — Сомневаюсь, что он добровольно отдаст нам книгу… и я бы не хотел конфликтовать, но если придется — мне придется… — сказал он, — но не сегодня… это отложим на завтра. — шаман отошел от границы города, чтобы его влияние не так сильно ощущалось. Сел на землю и начал готовить свою трубку. Фиалка молча наблюдала за происходящим, разделив свое сознание на несколько частей. Также она пристально следила за собой… за тем, чтобы её сущность не поглощала душу Обезьяны, случайно попавшего под раздачу по полной программе.       В это же время, внутри артефакта, пришедшая в сознание и осознавшая опасность и непредсказуемость этого места, компания двигалась вперед. Иногда Велес складывал ладошки рупором и кричал имя своего товарища, но любые попытки докричаться были тщетными, потому что Даждьбога больше не было.       — Ребят, давайте передохнем… чет мне как-то тяжеловато. — Обезьяна периодически просил остановиться. Его дыхание пускай и восстановилось, но Саша не знал того, что произошло на самом деле и что причиной одышки является аппарат искусственной вентиляции воздуха, к которому тот подключен. Он думал, что это просто усталость. А по факту, передвижения в этом пограничном состоянии, внутри комы, требовали от него большего количества кислорода, нежели ему вкачивал аппарат.       — Мне не нравится то, как ты выглядишь. — сказала Дракон. — С тобой точно все нормально? Просто… ты серо-зеленый какой-то и дышишь не совсем для меня понятно.       — Д-да… нормально все, не надо волноваться. — сказал Саша. — Думаю, скоро попустит. — он храбрился и старался делать такой вид, будто бы ничего не случилось. На самом деле, Обезьяна чувствовал то, как странно работает его организм. Ему казалось, что это не он сам дышит, а что кто-то делает это за него и в каких-то совершенно определенных количествах. Мысли об этом не давали ему покоя, и поэтому он был тише обычного.       — Ты не пытаешься приколоться… идешь и молчишь. — сказала Свинья. — Реально, сам на себя не похож. Причем не похож настолько, что даже я тебя не узнаю. И я старалась не заострять, но раз Дракон уже заметила и спросила тебя… рассказывай, родной, что случилось?       — Да все нормально… — отмахнулся Обезьяна — Нормально все… просто, устал немного… кажется. — сказал он и посмотрел на Эфира, который был единственным свидетелем пробуждения и чего-то, напоминающего остановку дыхания. — Так что, ребят, реально, не заостряйте. Только, пожалуйста, давайте чуть помедленнее, чтобы я успевал восстанавливаться, иначе мне как-то совсем тяжко становится.       — И все равно, знаешь, мне крайне не нравится ни твое состояние, ни твое самочувствие… — сказала Свинья и начала было говорить что-то еще, но её перебил Велес.       — А мне не нравится тот факт, что мы не можем найти моего друга. — сказал мужчина. — Такое чувство, что его вообще нет! Вы мне точно всю правду рассказали?! Или так, глумитесь надо мной потехи ради?!       — Мы похожи на тех, кто глумится?.. — спросила Дракон. — Прикалывается или типа того? — девушка была серьезна и посмотрела на врага как на врага, а не как на вынужденного союзника, с которым можно будет мирно разойтись в разные стороны, когда все закончится.       — Я… я не знаю. — честно ответил Велес. Мужчина чувствовал себя ущемлённо и даже сломлено. Поводом этому было все происходящее, так как до этого вся его жизнь складывалась крайне удачно, словно по маслу. Сама природа наградила его всем, о чем многие могут только мечтать, а некоторые готовы впахивать для достижения лишь малой части его дарования.       — В таком случае, не неси чушь и не наговаривай на нас. Мы честны и перед тобой, и вообще… в принципе. — сказала Светлана. — И мы так же, как и ты, хотим выбраться отсюда… и узнать: что же с нами произошло на самом деле?! Узнать о том, где эта проклятая роза Парацельса, чтобы разобраться с вопросом об этом артефакте.       — Надеюсь ты понимаешь, что ни я, ни мои друзья не дадим вам воспользоваться силой философского камня! — Велес высказался жестче, чем хотел. Дракон напряглась, но потом, сделав глубокий вдох, решила спустить на тормозах, понимая нецелесообразность ответной реакции.       — Не факт, что мы захотим воспользоваться этой силой после всего вот этого. — сказала Светлана. — Лично мне уже не особо хочется, просто потому что… просто, если это действительно хранилище внутри камня, а эти голоса — действительно голоса тех, кого отдали в качестве жертвы для создания данного артефакта, то я не хочу пользоваться этой силой. — проговорила девушка.       — Вот только есть одно «но». — Свинья была крайне не довольна услышанным. — Оно заключается в том, что ты… твои руки испачканы в крови! Ты ведь убила одного из наших! Да, согласна с тем, что ты действовала в рамках устава, который изначально предупреждал обо всем, но ты… ты ничем не лучше этого философского камня! — Марина говорила со злостью.       Дракон молча подошла к члену своего культа. Молча посмотрела в глаза, горящие яростью. После чего развернулась и отошла прочь. Сначала она хотела отпустить смачную пощечину и использовать для этого обратную сторону ладони, но потом она передумала. Внутри что-то дернулось, словно рубильник электросети, прыгнувший вниз при перегрузке и прекративший подачу электричества. Светлана прочувствовала этот момент, а главное — поняла, что над её рассудком вновь пытается возвыситься воля розы Парацельса и повести за собой, прямо в бездну отчаянного желания воспользоваться запретной и могущественной силой.       — Что?! Что ты хотела сказать?! — практически закричала Свинья, чья прочная броня треснула и разлетелась так, как разлетается каленое стекло, когда разбивается.       — Успокойся, пожалуйста. — ответила Светлана. — Говоришь не ты… говорит философский камень, примяв тебя под себя. Поверь мне, я знаю о чем говорю. Поверь мне, я прекрасно понимаю это чувство… — Дракон стояла в нескольких метрах от Марины и смотрела на Обезьяну, решившего присесть. — Интересно, в связи с чем появляется столь сильное желание завладеть и воспользоваться силой этого артефакта?.. — глава культа размышляла вслух.       — Что ты знаешь?! О чем ты знаешь?! — Свинья сделала несколько яростных, рваных пассов руками. — Ещё прикинься добренькой, понимающей и постарайся промыть кому-нибудь из нас мозг своей этой чушью! — Марина сделала несколько шагов в сторону главы культа. — Но это все чушь! Ты — злая дрянь, готовая слепо бежать на зов своего инстинкта!       — Эй! Марин! Попустись! Это реально не ты… это не твои слова и не твои манеры… — потихоньку проговорил Саша. — Или ты хочешь сказать, что и я тебя не знаю?.. А на счёт Дракона… забей… рано или поздно нашей руководительнице воздастся кармой по полной программе… за все, что она сделала кому бы то ни было. Так в чем смысл сейчас собачиться?.. Мы не в том положении, которое позволяет нам подобное. Наоборот, думаю, таким образом ты лишь вбиваешь гвозди в наши гробики в некрополе, посвящённом тем, кто гнался за этим проклятым куском стекла.       — Заткнись! Неудачник! — выпалила она. — Ты пытаешься быть хоть кем-то, но по факту ты никто! Заядлый игрок, что давно мог бы выбраться из той ямы, в которой сидит! Но нет, ты продолжаешь ставить и сливать, сливать и вновь ставить свои кровные, которых у тебя не так много… — девушка смачно сплюнула в сторону, — и жить в своей коммуналке!       — Откуда ты знаешь?! — Обезьяна был поражён. Он думал, что никто не посвящен в это, и всегда тщательно скрывал своё бедняцкое место жительства и положение, как таковое.       — Да ты не помнишь, как мы навидались в барчике?! Как ты рассказывал все и о том, как я тебя на своём горбу несла до твоей с каким-то чуваком конуры?! Ты тогда даже сказал, что так дешевле снимать и без того убогое для жизни место! — чувствовалось то, как Свинья не может остановиться. Её глаза наполнились слезами, и внезапно стало понятно, что она не хочет всего этого говорить, что помутившийся рассудок восстановился, а остановиться не получается.       Обезьяна с трудом встал. Его переполняла обида. Ему было тяжело дышать, но он прекрасно знал, что хочет сделать. Поэтому он подошёл к Марине, посмотрел в красные от слез глаза и сделал то, что никто не ожидал… парень обнял свою подругу. Прижал так сильно, как только мог.       — Успокойся, родная. — сказал парень. — Я понимаю то, почему ты только что это сказала. Все в порядке, я не злюсь. — Обезьяна вёл себя так, будто бы внезапно постиг какую-то истину, словно прозрел и стал просвещённым, что никогда в своей жизни не испытывал злости, только смирение, спокойствие и любовь по отношению ко всем. — А теперь, родная моя, успокойся. Ты единственная, кто не подвергалась влиянию… во всяком случае, не так сильно как кто бы то ни было из наших знакомых, и это не повод, чтобы сейчас смыть все в унитаз! Ты сильнее этого!.. Я знаю! Я в это верю! И тебе, родная, я тоже верю.       Они медленно начали опускаться вниз. Ноги Свиньи размякли. Она сама словно начала превращаться в нечто желеподобное, мягкое. В нечто такое, что не держит свою форму и существует в форме мерзкой лужи. Именно так она себя и чувствовала, и все из-за тех слов, что вырвались из неё под влиянием души философского камня, которая мечтала стать настоящим человеком несмотря ни на что.       — Но… я… ведь… прости… я знала… молчать… — начала причитать Марина, которая в течение долгого времени хранила все это в секрете, а сейчас не смогла сдержать из-за губительного влияния такого количества разъяренных душ. В этот самый миг к ней пришло озарение: «Это не философский камень заставляет вести себя агрессивно, а души, которые тут заключены против своей воли!» — подумала она, после чего, словно добивающий удар, к ней пришло второе озарение: «Возможно все эти души принадлежали не самым правильным или не самым хорошим людям».       — Все в порядке. Забей. — Обезьяна постарался улыбнуться. На его изнеможённом лице это смотрелось скорее мученическим оскалом, нежели улыбкой. И он хотел бы узнать о том, что с ним происходит. Единственное, что он мог сказать или описать: свое предчувствие. Оно было холодным, неприятным, страшным. Как будто какой-то неизвестный набрал в рот льда и дышал прямо в затылок.       Дракон стояла в стороне и не вмешивалась в распри. Она была поражена спокойствием Обезьяны и думала лишь о том, что ей стоит поучиться такому самоконтролю в столь нелицеприятной ситуации. Велес сидел по-турецки и наглаживал бороду с видом победителя, получая удовольствие от ругани между членами противоборствующей организации, которая разрушала себя самостоятельно, без помощи извне.       — Ребят… — сказал Эфир. — Мне кажется, что если мы не умрем там, в реальном мире, то мы можем расколошматить друг друга тут, под действием этой атмосферы. Поэтому, моя большая просьба ко всем вам, давайте постараемся расслабиться! Максимально расслабиться и давайте будем следить за тем, что происходит внутри, — он положил ладонь на левую сторону своей груди, — и следить за тем, что происходит вот тут. — он пальцем мягко ткнул себе в висок. — Это место только что продемонстрировало нам свои силы и условности пребывания здесь. Так что, господа, если мы не намерены сгинуть тут по глупости, нам необходимо держать себя в ручках, причем достаточно крепко. — он посмотрел на Велеса. — И я попрошу тебя не мутить воду, потому что ты только проиграешь на этом. Знаешь почему?       — Почему? — спросил приверженец старославянской школы. На самом деле, ему не было интересно то, что может сказать Эфир, потому что у него было свое мнение, и он верил тому, что никто не сможет это мнение изменить. А еще, Велес крайне переживал за своего брата, которого до сих пор не удавалось найти, и это выжигало огромную дыру где-то внутри, где-то под левой реберной стороной.       — Потому что ты рискуешь больше не вернуться в настоящее… и да, я понимаю, что ты переживаешь за товарища, но это не повод, чтобы подвергать дополнительной опасности тех, кто рядом. И не забывай о том, что любой из тех, кто здесь заключен с тобой, в итоге сможет забрать тебя в… — Эфир запнулся, — в никуда. — выдавил он, понимая несуразность этого высказывания. — Иначе не могу сказать… по-другому не смогу объяснить… — он посмотрел на своих друзей, затем на Дракона. — Можете считать, что я сделал все, что мог, чтобы убедить этого дядьку.       — Ладно… я тебя услышал. — нехотя отмахнулся Велес. — Но пообещайте мне, что вы приложите максимум своих сил, чтобы найти Даждя! — он с серьезностью посмотрел на членов культа «Зодиак». — Дело в том, что это мой брат. Родной. И я не намерен оставить его здесь! Надеюсь, вы войдете в мое положение и поймете мою настойчивость.       — Мы сделаем все, что в наших силах. — сказал Обезьяна и тяжело поднялся на ноги. — В таком случае, давайте продолжим наше путешествие в этом нигде. Я постараюсь не отставать от вас. — он распрямился и каждому из заключенных показался очень высоким и плечистым.       — Саня прав. — сказал Эфир. — От нашего сидения на месте ничего не изменится… — он не успел закончить мысль, так как Светлана продолжила за него, правда говорила она уже своими словами и высказывала свои же мысли.       — От нашего продвижения вперед вряд ли что-то изменится, но это лучше, чем тупить на одном месте и ненавидеть друг друга все больше, больше и больше. Так что, я поддерживаю… выдвигаемся. — она махнула рукой так, как это обычно делает лидер, но сейчас она не была лидером. Девушка махнула рукой, правда этого никто не увидел, потому что сделала она это с небольшим, но крайне обидным для нее опозданием. Вся компания уже тронулась с места и никто не стал ни дослушивать, ни смотреть на ту, кто была главой культа «Зодиак». В этот миг Дракон осознала себя заново.       Примерно в это же время, большой черный автомобиль остановился на подземной парковке. Это место полностью состояло из серого цвета. Лошадь этого не видел, так как мешок на голове состоял из плотной, совершенно черной материи. Вообще, мужчина пытался прийти в себя после пробуждения, так как за время дороги его успело сморить под влиянием духоты и темени мешка. Он вяло волочил свое тело туда, куда его подталкивала изрядно хромающая Мора. Рядом с невысокой, но очень красивой девушкой гордо вышагивал бородач по имени Семаргл.       — Ребят, может быть настало время снять мешок с моей головы? Пожалуйста… ну, реально, дышать нечем! — запричитал Лошадь, как только немного вернулся в сознание. — Вам же не нужен вяло-замученный чувак, который не то чтобы ничего не станет говорить, который просто не сможет говорить из-за плохого самочувствия? — спросил он и тут же понял то, какую глупость сморозил.       — В принципе, как бы то ни было, я вообще ничего не собираюсь говорить и ни о чем не собираюсь рассказывать. — писатель тут же постарался оправдаться перед самим собой. — Потому что, ну, это неправильно рассказывать о тех, с кем я провожу так много времени и с кем разделяю точку зрения и какие-то там интересы.       — Да, ну, чтоб тебя!.. Толик, закрой свой рот и иди молча. Если ты до сих пор не понял, мы относимся к тому типу людей, который в любом случае будет делать только так, как сам считает делать нужным! По этой причине, ну, вот реально, чтобы ты не говорил, к каким бы уловкам не пытался бы прибегнуть… ну, не знаю… может быть кроме приступа эпилепсии… и то, это не уловка — это состояние!.. кхм… короче! Иди молча и не действуй на нервы. — Мора старалась говорить без ярко выраженного отвращения.       — Да, старичок, а то ты уже и мне на нервы действовать начинаешь. — сказал Семаргл. — И как бы ничего личного, ты не подумай, но… если ты меня достанешь, а я прям чувствую то, как подхожу к этой черте, то поверь, я не стану сдерживаться и научу тебя держать язык за небами, потому как зубов ты не досчитаешься. Я крайне надеюсь, что смог объяснить детально и в красках свою точку зрения. А теперь, простой вопрос на да-нет. Я тебе его задаю, ты отвечаешь да или нет, и на этом наша дискуссия пока что прервется… ты сделал вывод и будешь молчать?       — Да. — коротко ответил Анатолий, который понял, что расстановка сил не только не на его стороне, но и с его стороны будет глупостью пытаться противостоять в тех условиях, в которые он загнан. Конечно, его гордыня душила его, но в тот же самый миг она была загнана в угол, так как он понимал, что не сможет возвыситься над врагами своими в том случае, если прогнется под свою же гордыню сейчас.       — Надо успокоиться… надо держаться в рамочках и когда настанет момент… а момент настанет!.. Вот тогда я нанесу свой удар и сделаю это с отдельным наслаждением. — думал Лошадь и улыбался, и наслаждался тем, что никто не может увидеть его злорадства, благодаря все тому же мешку из плотной, совершенно черной, материи.       — Так, писатель Анатолий. Будьте добры, тормозитесь, пожалуйста. — проговорил Семаргл. — Тут придется постоять минутку, потом еще чуть постоять… и мы скоро окажемся там, где сможем снять с вашей головы вот этот мешок… и вот я вам сейчас кое-что скажу, а дальше смотрите сами. Воспринимайте это как совет, как наставление, как попытку подбодрить… как угодно… короче, вам нечего бояться. С вами хочет поговорить старший. Я так понимаю, что он особо не станет скрывать лицо. Во всяком случае в этот раз. Так что, вы просто пообщаетесь… только, пожалуйста, без грубости с твоей стороны… и дальше уже будет видно, как с тобой поступить. — мужчина, со своим грозным видом, говорил мягко, наставительно, чем вызывал у писателя смешанное чувство несоответствия ожиданий с реальностью. Зато Мора, как раз наоборот, при всей своей миниатюрности и красоте, даже несмотря на хромоту, подаренную ей Тигром в качестве ответного действия, была жесткой, как забытая на столе, окончательно засохшая ириска. Анатолий не слушал того, что именно она говорила Семарглу. Он отключился на ее словах: «Да че ты с ним сюсюкаешь?!» и спустя несколько секунд после этого слегка прихрюкнул от смеха, накатившего от смачно проведенной аналогии.       — Че ты там пыжишься?! — спросила Мора, и это было одновременно грозно, благодаря голосу, и как-то по-девичьи наивно и крайне мило. Этот вопрос порвал Лошадь так, как капля никотина воздействует на хомячка. Он откровенно заржал, чем получил два тяжелых, совершенно озадаченных взгляда, которые все равно не увидел, благодаря черной материи.       — Ух-х-х! — выдохнул он, чем надул свой мешок. — Я тут просто вот о чем подумал… только не обижайся, милая… просто, появилась такая аналогия, не более того! — он вновь захихикал, но быстро подавил смешок. — Ты мне напоминаешь засохшую ириску. Такую, с виду желанную, вкусную, классную! А по факту — зубодробительную! — Лошадь вновь подавил смешок, но на этот раз он был не один. Сейчас хрюкнул Семаргл, которому это сравнение показалось до невозможного смешным.       — Ах-ты ж! — Мора взревела от гнева. Она приняла это близко к сердцу и со всего размаха ткнула писателя своим острым локотком прямо в нижние ребра. Мужчина громко ойкнул и внезапно начал сползать вниз. Мора ликовала. Она не знала о том, что происходит. Просто знала, что заложнику больно, и получала от этого удовольствие. Семаргл же, будучи взрослым, адекватным мужчиной, отреагировал куда резче. Сразу склонился над Анатолием и начал свои попытки привести писателя в чувства. Не получалось. Вместе с этим, тяжелый, старый, основательный лифт, медленно погружал их в то убежище, где против своей воли побывала Крыса.       — И чего ты наделала? — спросил Семаргл, который работал врачом-хирургом. — Я чуть ощупал то место, куда ты приложилась, и хочу сказать, что этому мужчине не первой свежести, ты сломала ребро или несколько ребер… ты понимаешь, что его общение с Перуном теперь станет не самой легкой беседой. Мало того, мы также выхватим по шее, потому что должны были максимально пацифистски подойти к данному заданию, и несмотря ни на что так и было до данной минуты…       — Ой, все… закройся! — отмахнулась девушка. — Иначе я сейчас и тебе всеку! А ты удобно стоишь, прям под ногой… что я могу конкретно так кинуть твою голову, как футбольный мячик. — она осклабилась.       — Девочка моя. — сказал Семаргл, не отрываясь от заложника, ставшего пациентом. — Ты-то можешь, спору нет, но подумай над следующим: как бы ты ни пнула, тебе будет больнее, чем мне — это первое; второе — я потом приготовлю из тебя такую «кровавую Мору», что придется прикопать там, на опушке, где уже лежит несколько человек… а из наших, ты там первая ляжешь. — он был спокоен, и именно такой подход пугал больше всего.       Девушка промолчала. Она лишь тяжело посмотрела на своего собеседника таким взглядом, каким можно делать отверстия в свинцово-бетонных стенах, что не пропускают ни радиоволны, ни радиацию, ни здравый смысл, так необходимый для тех, кто запирается в такую коробку.       — И не смотри на меня так. — Семаргл отвернулся от Лошади, что неудобно сложился в лифте. — Ты еще и в печень попала по всей видимости… просто так он вряд ли бы отлетел в мир «безсознания»… а тут, просто в отрубях. Это не круто… надеюсь, что он придет в себя без особых осложнений, потому что может случиться так, что его придется подлечивать. Мне не хотелось бы этим заниматься. У меня и без этого на работе хватает всего связанного с разными больными. И, поверь… я буду в крайней степени своей ярости, если по твоей вине Перун настоятельно попросит меня поиграть в местного доктора.       Девушка ничего не ответила. Она продолжила давить своим испепеляющим взглядом на мужчину, что сидел на корточках рядом с телом, что сейчас ничего не чувствовало, мерно дышало и не имело сознания.       Двери лифта открылись. Семаргл с приложением большого количества сил, тяжело закинул немаленького писателя к себе на плечо и вышел вслед за Морой, которая вышла и держала кнопку, чтобы двери не закрылись. Они направились по совершенно черному коридору, в котором было лишь несколько тонких, белых линий света, которые помогали не потерять ощущение пространства и позволяли отличить продольные стены от поперечных. Спустя несколько минут и пару поворотов они подошли к совершенно определенному месту, где был подсвечен небольшой участок, к которому необходимо было приложить специальный ключ.       — Ну что, я готов заходить с телом на плече… я понимаю, что Перун настойчиво намекал. То есть, он не сказал открыто о том, что это тело ему нужно в состоянии сознания, но попросил о том, чтобы не получилось так, как получилось тогда, с той девушкой… крайне неловко. — мужчина поёжился, после чего посмотрел на спутницу.       — Мне плевать. — коротко сказала Мора. С момента постыдного поражения Тигру она стала сама не своя. Девушка, которая всегда прежде стояла с уверенностью, улыбалась, ходила с латной выправкой и всегда старалась поддержать ближнего, внезапно ссутулилась, стала замкнутой и кровожадной. Это изменение заметил не только Семаргл, но и остальные. Как раз по этой причине, Перун приставлял кого-нибудь в помощь и назидание, а в крайние разы, руководитель старообрядческой общины заметил то, как хорошо она срабатывается с Семарглом, и принял решение объединить их в одну рабочую единицу. Ни Мора, ни приставленный к ней наблюдатель и помощник не испытывали особого удовольствия от этого.       — Как скажешь. — выдохнул Семаргл, слегка согнулся, чтобы свободной рукой достать ключ-карту. Затем ему пришлось склониться еще ниже, чтобы приложить кусочек пластика и таким образом открыть дверь к Перуну. Они зашли в небольшой, совершенно черный кабинет, подсвеченный так же, как и весь комплекс, тонкими, белыми лампами, помогающими не терять ориентацию в пространстве. Сам руководитель данной организации сидел на самом обычном офисном стуле и дремал.       — День добрый. — слегка приглушенно, понизив свой и без того низкий голос, сказал Семаргл. Перун тут же открыл свои глаза, после чего несколько раз моргнул и повернулся к вошедшим.       — Здравствуйте, ребята. — голос слегка трещал. — Все-таки не привели… все-таки притащили… — сразу стало понятно — Перун не доволен. — А я ведь просил о том, чтобы вы были аккуратнее и привели ко мне этого дядьку.       — Брыкаться начал, бать. Вот и пришлось его ткнуть слегка. — виновато сказал Семаргл, ни с того, ни с сего начав выгораживать Мору. — Я ему ладошкой так по рёбрам «хлоп», причём, ты знаешь о том, какой я аккуратный… а он «оп» и стек по стеночке. Вообще, по-хорошему ему надо диагностику нормальную провести. Этим либо Рожа, либо Мокошь могут заняться! А я, если что на подхвате и на лечении буду. — он сделал максимально невинный вид. — Так что, не волнуйся… это стечение обстоятельств, в котором виновен сам Лошадь, а не кто бы то ни было. Плюс, и тут можешь поверить моему рабочему опыту, скорее всего у него уже были какие-то смачные проблемы, а тут они всплыли. Скорее всего, как раз после обрушения той вышки. — Семаргл пожал плечами и замолчал. Перун не торопился начать разговор.       — Эм… давайте я его хотя бы в кресло посажу. Как ни как, этот лось здоровый, зараза, и не самый легкий. — Семаргл подошел к одному из гостевых кресел и аккуратно склонился над ним, чтобы скинуть со всего плеча тело. — А-а-а-й… вот теперь я чувствую себя получше… правда, спина чёт затекла… и болит немного… это нехорошо, учитывая наличие трех операций, которые надо провести завтра в течении рабочего дня.       — Мы можем идти? — голос Моры звучал так, словно она старательно сдерживает свои эмоции, а главное сарказм и цинизм. — Или нам подождать того, когда вы отомрете и все-таки решите что-нибудь сказать?       — Молчи, девочка. — прошипел Семаргл. — Иначе я перестану относиться к тебе с той лояльностью, с которой отношусь сейчас. — мужчина подошел поближе и возвысился над невысокой, очень хрупкой девушкой с пронзительным взглядом и острыми чертами лица. Перун исподлобья наблюдал за явившимися к нему подчиненными. В этот момент он ни о чем не думал. Его мысли были обращены к руке, на которой отсутствовал палец.       — Ладно… ладно… всякие случайности могут произойти. — сказал он. — Спасибо, что помогли с доставкой. Думаю, на этом все… можете идти. Эм… Сем… найди, пожалуйста, либо Мокошь, либо Рожаницу и попроси прийти сюда… скинь расписание своих завтрашних операций. За сегодня мы должны разобраться со здоровьем Анатолия… но на всякий случай, я должен быть в курсе твоих телодвижений. — мужчина говорил медленно, положив лоб на большой и указательный палец больной руки.       — Хорошо, сделаю. — покорно ответил Семаргл. — В таком случае, я пошел на поиски. — сказал мужчина и, положив свою могучую руку на спину девушки, повел её на выход. Она сначала сопротивлялась, всего несколько секунд, после чего покорилась и подошла к двери. По-хорошему, тут Семаргл должен был вновь использовать свою карточку, чтобы открыть двери и стереть из базы данные о том, как он открыл дверь, но Перун уже нажал на специальную кнопку, и дверь ждала того, когда молодые люди покинут кабинет руководителя организации.       — Как же мне нравится и не нравится наша система защиты. — сказал мужчина. — Откуда-то выйти или куда-то войти можно только в том случае, если открывает и закрывает дверь один и тот же человек. Эта фишка прям мощно дисциплинирует!.. и бесит в то же самое время… причем, очень сильно бесит! Потому что мне всегда приходится переламываться в пополам, чтобы открыть. Нет, мне нравится такой уровень зашифрованности, но… это просто кошмар! — в его словах была усталость.       — Ну, а ты как хотел быть таким здоровым и сильным? — фыркнула Мора. — А вообще, мне просто не нравится эта фишка с картами, потому что всегда надо с собой таскать этот кусок пластика… а меня это вымораживает! — проговорила она с омерзением. — Кстати, а с какого переляку ты решил меня выгородить перед Перуном, а?       — Не спрашивай. Иногда я импульсивен и способен на такие поступки, которые мне несвойственны. — ответил Семаргл. — Считай это жестом доброй воли — забрать твой фол на себя. С меня-то взять нечего. Я быстро верну доверие… а вот ты с Тигром накосячила слишком люто: и сама попала под удар; и остановить не смогла; ещё и мобилу профилонила! Конечно, с неё вряд ли получилось вытащить хоть какую-нибудь информацию, но сам факт — это уже большой камень в твой персональный огород! А так… ну вырубил я Лошадь… ну, случилось так… ну, соврал маленько… какая разница? Человек здесь, почти целый, и если что мы неплохо связаны с медициной, чтобы самостоятельно обеспечить его лечение.       — Ну-ну. — буркнула Мора. — Звучит так, словно ты сделал это из жалости ко мне. — её глаза сверкнули праведным гневом. — И, видимо ты меня не так хорошо знаешь, учитывая тот факт, что ты не знаешь о моей ненависти к жалости.       — Об этом-то я прекрасно знаю… и в этом не было никакой жалости. Просто дружеская рука помощи, не более того. Когда-нибудь ты мне протянешь такую, и будем в расчете. — Семаргл попытался улыбнуться. — Ладно, мне надо найти Мокошь или Рожаницу, и с этим лучше не тянуть, иначе мы выхватим. — мужчина посмотрел на Мору. — Так что давай! Думаю, мы очень скоро снова увидимся. — он махнул рукой и спустя несколько секунд скрылся в странном, совершенно черном коридоре, в котором можно было легко заблудиться и схватить замечательный, сильный, бескомпромиссный приступ паники.       В это время, Перун, сидя в своем кабинете, смотрел на пленника и про себя грубо обругивал своих подчиненных. Он смотрел на тело мужчины, который мерно сопел, прибывая в состоянии сна, в которое Лошадь нырнул сразу после обморока и даже не знал о внутренних повреждениях, полученных от легкого тычка острым локотком хрупкой девушки.       — И вот что мне с тобой делать? — проговорил Перун. — С одной стороны, тебя разбудить надо и начать нашу беседу… хотя, если я это сделаю сейчас… а главное, если разбужу я, а не ты сам пробудишься, это приведет тебя в шок и вряд ли ты захочешь разговаривать со мной… во всяком случае, первое время после. — мужчина смахнул здоровой рукой усталость со своего лица. — Ладно… спи, пока что. Придет кто-нибудь из тех, кто может оказать первую помощь, вот тогда и начнем наши «танцы под Алсу». — его голос трещал из-за попыток говорить тихо.       Минут через двадцать, в кабинет Перуна вошла Рожаница. Девушка глянула на предводителя светлым, веселым взглядом, от которого всем хотелось жить. Девушка не просто вошла, нет… она ворвалась солнечным, тихим вихрем. За секунду до того, как открыть дверь, что-то внутреннее, сильное подсказало ей, что улыбаться можно, но при этом лучше помолчать. Так и оказалось. В кабинете царила напряженная тишина, в которой явно различались две области: область тишины в виде Лошади, что к этому моменту пришёл в себя и сейчас просто пялился на Перуна; область напряжения, которую олицетворял собой, всем своим видом, старейшина староверов, что скрипел зубами с крайне недружелюбным видом и явным намерением выместить всю свою скопленную за последние несколько дней злость.       — Рожа… спасибо что пришла. — сказал он тяжело, мерно. — Можешь осмотреть нашего гостя, пожалуйста? По идее, одно его ребро накрылось медным тазом… короче, надо поправить его здоровье. И спасибо, что взяла с собой сумочку… — бровь старейшины поднялась вверх из-за туристического чемодана на колесиках, который девушка с крайне довольным видом вкатила вслед за собой.       — Да, конечно! — она слегка демонически улыбнулась, посмотрев на Лошадь так, будто бы он был жертвой в её руках. — Надеюсь вам, мужчинка, нравятся прикосновения холодными руками! — она вытянула обе руки вперёд и поиграла своими пальчиками, увенчанными маникюром типа «френч». — Но сначала, расскажите мне, что вас беспокоит?! — она специально рассмеялась на манер ведьмы. Лошадь, который до этого пребывал в состоянии угрюмой Валькирии, охраняющей крышу старой церкви, внезапно выпрямился и с недоумением посмотрел на девушку с крайне приятной внешностью и прекрасным своей неровностью носом.       — Эм… простите, что? — интеллигентно спросил Лошадь, которому все меньше и меньше нравилась та ситуация, в которую он вляпался по самые, пока что, щиколотки. — Вы меня попросили сделать что?.. и рассказать о том, что меня беспокоит?! — тут он не сдержался и фыркнул от своего негодования.       — Слушай, дядя. — сказал Перун. — На самом деле мы не плохие ребята… в принципе, как и вы… просто мы оказались на противоположных берегах и это стало причиной нашего противостояния, но я верю, что мы сможем найти какой-то общий язык, и, возможно, наш союз и станет тем самым алхимическим браком между востоком и западом, учитывая тот факт, что вы, насколько мне позволяют судить собранные о вас данные, придерживаетесь именно азиатского зодиакального круга. Ведь, алхимический брак, он абстрактен и, опять же, насколько мне известно, вы сами не до конца понимаете того, что это такое и что из себя представляет.       — Шпионите. Нападаете… кстати, на меня уже не в первый раз и в этом же магазине… и теперь, после все этого предлагаете мир? А вам не кажется это чересчур, не знаю, наивно, что ли? — спросил Лошадь. — Вы поймите, противоположность наших сторон, да, принудила нас к противоборству, но из нас двоих вы первые начали, проявив некоторую агрессию к нашему брату. Будь то Крыса или Змея, которым, по сути, досталось больше всех. Тигра я не беру в расчёт, потому что он тут же отыгрался за себя сам… да и в момент, когда можно было уйти, уверен, самостоятельно принял решение убиваться до победы. Так что тут, ну. Сам виноват! А вот остальные… на вашей совести, уважаемый.       — Будь добр, сними рубашку и привстань. Позволь Рожанице провести твоё обследование. Это необходимо в первую очередь вам, Анатолий. Касательно нападений… здесь все очень сложно и качели можно качать очень долго и с большой амплитудой движения маятника. Нам этого не надо. Сейчас, я предлагаю обсудить нечто типа перемирия, потому что у вас есть то, что интересует нас, а вам явно может что-то требоваться от нашей скромной организации. — Перун развёл руками в стороны.       — Хорошо. Вы предлагаете что-то обсудить, но вот в чем вопрос: «Почему мне?», и поймите правильно, дело в том что я не вхожу в первый круг, соответственно, не могу принимать решения… — тут Перун перебил Лошадь.       — Да. Мы знаем об этом, но есть одна принципиально важная черта, которая здорово отличает тебя от других твоих сокультников. Она заключается в твоём умении слушать! И, как следствие, в умении общаться на основе услышанного. — проговорил старик.       — Ладно, допустим… допустим это так. — ответил Лошадь. — И вы думаете, что это вам как-то поможет? Или… на что вы вообще рассчитываете, притащив меня сюда?! — он посмотрел на Перуна с неодобрением.       — Так, сначала сними рубашку и позволь моей знакомой помочь тебе. Так всем будет гораздо проще. После этого мы сможем нормально пообщаться. — сказал Перун и встал с места. — А теперь, давай не будем затягивать со всем этим. Чем раньше мы все обсудим, тем быстрее я попрошу вернуть тебя домой.       — Ладно! Считай, что уговорил меня. — отмахнулся Анатолий и снял рубашку, позволив Рожанице работать. Руки девушки оказались тёплыми в противовес её слов. Она сама оказалась очень мягкой и нежной и спустя десять минут сделала однозначные выводы на счёт состояния старого писателя.       — Ну-с, так-с, господа-с… — произнесла она с глуматцой. — У нашего пациента однозначно сломано одно… или два нижних ребра. Для этого лучше сделать рентген, причем обеих сторон… так, на всякий случай. Семаргл поставил меня в известность, частично, поэтому я примерно знала куда копать. В остальном, вам бы побольше покоя. — она стала максимально серьезной, и тут Лошадь понял то, что девушка не просто профессионал, а именно фанатик своего дела, и что она получает истинное удовольствие от выбранной даже не профессии, а именно призвания.       — И что вы предлагаете? — спросил писатель, переведя свои глаза с Рожаницы на Перуна и обратно. Члены общины тоже переглянулись. Старейшина остановил свои глаза на девушке в ожидании её ответа. В принципе, он был готов услышать все, что угодно, в том числе, что-то типа: «Нам бы оставить его и позаботиться о нормальном лечении, поскольку сами начали ломать».       — Ну… эм… Перун… я-то могу сказать, но я крайне не уверена в том, что ты одобришь ту информацию, которую я могу тебе предоставить. — сказала Рожаница. — По этой причине, позволь уточнить: ты точно хочешь знать мое мнение или тебе проще принять решение на основе твоих собственных суждений? — она была до ужаса умна.       — Красиво ты выкрутилась… ничего не могу сказать! Очень красиво, — хмыкнул старейшина, — а если без всех этих твоих увиливаний. Я хочу узнать твое мнение. Так что, будь так добра, скажи мне, что надо делать и я это делать буду. Сейчас не в том расположении духа, чтобы рвать и метать. Я сейчас совершенно пацифистичен в своих мыслях и помыслах. Просто, хочу пообщаться с глазу на глаз… не более того. — ответил Перун.       — Ему нужно медицинское обследование и чем подробнее оно будет, тем лучше, потому что я не уверена в состоянии его костей. — сказала девушка. — Так что, тут такое себе… мы, конечно, можем рискнуть, и после вашего разговора я могу взять его и поехать на обследование, но я не гарантирую того, что мы останемся вне поле зрения «Зодиака». — сказала она совершенно спокойно, словно в комнате появился еще один человек, который заменил Рожаницу на другую, максимально похожую на нее девушку, только сконцентрированную и не инфантильную.       — А я и не собираюсь больше скрываться. — ответил Перун. — Именно поэтому я не давал распоряжения на счет масок и сам сижу с открытым лицом. Думаю, распри необходимо прекратить… учитывая сложившиеся обстоятельства.       — Ага! И это после вашего нападения на нас? — удивленно и в то же время с наездом взорвался Лошадь. — То есть, ты думаешь, это нормально, да? Что после такого мы пойдем на контакт или диалог? — писатель негодовал. — Как по мне, такое отношение к нам с вашей стороны попахивает идиотизмом, многоуважаемый! — перед лицом Анатолия сверкнула рука Рожаницы. Она не пыталась его ударить, наоборот, хотела просто сбить его с мысли, чтобы тот не нагрубил Перуну, чья реакция на подобное могла быть непредсказуемой и колебалась в диапазоне от ярости до чистого бешенства.       — Замолчи, дурак! — прошипела девушка. — Лучше внимательно послушай, а потом делай выводы! Но если и будешь принимать какую-то сторону, то делай это спокойно! И не думай, что я защищаю этого старикашку, нет! Я знаю, кто он такой и на что способен! Я за тебя боюсь, глупышка! — девушка нервно хихикнула в довершение своей протараторенной речи.       — Рожица, не волнуйся, я спокоен, аки ручеек лесной. — сказал Перун. — Я, наоборот, хочу расставить все точки над «и» и… подружиться… если это возможно. Эта вражда, она искусственно созданная за счет разности взглядов, но сейчас в этом нет никакого смысла. Есть смысл в том, чтобы закопать топор вражды и двигаться вместе.       — Так, а для чего тогда вы первые начинали все это?! Чтобы сейчас взять и переобуться в другие ботинки и типа: «Вот, мы такие чистые и пушистые, предлагаем работать вместе?! Вы не бойтесь, все будет хорошо! Мы ведь белые и пушистые! И вообще, вы первые начали, устроив эту гонку за артефактами». — фыркнул Лошадь. — Я вижу эту ситуацию именно так. И, честно говоря, что-то мне подсказывает, что все мои друзья будут видеть все точно так же, в таких же цветах и красках.       — То есть, пока что ты категорически отказываешься от сотрудничества? — спросил Перун, но без какого бы то ни было напряга. — Нет, ты не думай, я ничего не собираюсь тебе делать. Просто, скажи мне, пожалуйста… вы не находили двух моих сыновей? — спросил мужчина, и в его голосе прозвучали нотки слабости, которых не было в грозном виде сухого, но крайне крепкого старика.       — Твоих сыновей? — писатель потупился и сразу описал тех двух мужчин, которых они вытащили из здания. — Ты про них говоришь? — в глазах Перуна сверкнули искры надежды. — Это они твои сыновья? — переспросил Анатолий, который до этого момента не получил ответа.       — Да. — скупо, сдерживаясь изо всех сил, ответил Перун. — Ты знаешь о том, где они сейчас. — стараясь не спешить, порционно выдавливая из себя звуки, сказал старейшина, не сводя свих усталых глаз с лица писателя.       — Как бы так сказать. — Лошадь почувствовал груз ответственности, который упал ему на плечи и не то чтобы придавил к полу, нет… проломил им бетон под ногами и понес вниз, в ту самую бездну, которая может посмотреть вглубь каждого смотрящего в нее.       — Говори как есть… не к чему тут размазывать… растягивать. — слегка прокашлявшись, сказал Перун. — Только не томи, пожалуйста…       — Ну… эм… один из твоих сыновей в коме. — сказал Лошадь. — Если ты готов, мы можем поехать туда хоть сейчас… а второй… он погиб… причем еще до обрушения. Сразу после той вспышки с непонятным взрывом. — сказал писатель. Он внимательно смотрел на старика и натурально чувствовал его боль, даже несмотря на чудовищную силу воли.       — Соболезную… если вы хотите, я покажу вам могилу вашего сына. Можете быть спокойны… можете быть уверены в том, что мы похоронили его как подобает. — писатель сказал так, как было на самом деле. — Правда… мы не смогли найти информации о вашем сыне, поэтому это безымянная могила, без единой надписи на ней.       Скулы старика гуляли судорожными волнами. Рожаница, которая минуту назад стояла рядом и улыбалась, отошла на несколько шагов назад и нырнула в свою большую сумку. Там она искала антидепрессанты и успокоительное. Девушка была готова к взрыву, которого не последовало. Перун молча встал из-за своего стола, прошел по кабинету до шкафа, сделанного из хорошего дерева, достал оттуда три бокала и хрустальный фужер с большой конусовидной крышкой и жидкостью цвета каштанов. Старик еще раз пересек комнату. Поставил фужер и бокалы, те характерно звякнули. Молча, жестом, подозвал Рожаницу. Поднял крышку с сосуда, после чего наполнил бокалы. И нельзя сказать, что он налил много. Чуть меньше того, сколько требуется для беседы, чуть больше того, сколько можно без проблем выпить за один раз. Перун налил ровно столько, сколько ему нужно было, чтобы подавить внутри себя скорбь.       Он молча раздал бокалы, взял свой. Поднял над головой. И было видно, что ему есть что сказать, есть о чем сказать, но он не может ни по традиции, ни по состоянию душевного равновесия, которого в данный момент не было. Старик молча, одним движением осушил свой бокал и требовательно посмотрел на Рожаницу и Лошадь.       Все выпили, залпом, молча, после чего поставили свои стаканы на стол. Перун, так же, не произнося не единого слова, повторил движение и налил ровно столько же каждому из присутствующих в кабинете. Затем так же, один глотком прикончил достаточно большую для одного раза дозу и еще раз поставил свой бокал на стол, после чего повторил свой взгляд. Так повторилось и в третий раз. Единственное, за что Лошадь хотел отдать должное в данной ситуации, — качество предложенного алкоголя. Да, напиток был крайне крепким, но при этом достаточно мягким в плане употребления и не оставлял после себя никакого неприятного послевкусия… даже наоборот, действовал как хороший аперитив, пробуждая праведный, легкий, приятный голод.       Мужчина, неизменно молча, взял фужер, после чего молча проследовал к шкафу и поставил его на место. Вернулся к столу, здоровой рукой забрал с него три бокала, в другую взял карту, открыл дверь и вышел прочь. За все это время никто не издал ни единого звука, не сказал ни слова.       — Что это было? — спросил писатель спустя минуту после того, как Перун покинул свой собственный кабинет.       — Я думаю… это было разбитое сердце. — ответила Рожаница. — Ничего не могу утверждать, но думаю, что именно так выглядит реакция взрослого, сильного мужчины, который молча выпил и пошел мыть за собой и своими гостями бокалы после выпивки. В любом случае… те новости, которые ты принес, они ужасные… просто сами по себе, вне контекста. — девушка была серьезна.       — Да… ты права… ты совершенно права… вот только скажи… мне-то что теперь делать? — писатель действительно не понимал… даже не столько не понимал, сколько просто боялся того, что его может поджидать в связи с принесенными им новостями… он основывал свое мнение на дурной привычке царей и королей рубить головы тем гонцам, что приносили крайне плохие новости.       — Что делать тебе?.. — задумчиво протянула девушка. — А вот я ничего не могу сказать по этому поводу, потому что не знаю, что будет дальше. Единственное, в чем я уверена, что тебе ничего не угрожает. Если Перун выпил с тобой, значит все нормально… значит, он понимает, что ни ты, ни кто бы то ни было не виноват в случившемся… или наоборот — виновны вообще все и винить кого-то одного крайне тупо… так что, в этом плане, все нормально. Плюс, ты сам сказал, что один из найденных в клинике, лежит в коме, правильно? — переспросила Рожаница.       — Ну да… я ж говорил об этом… мы нашли и пристроили его в больничку. Причем, тут я вот чего не понял… если у вас такие прочные связи с больницами, то почему вы все еще не нашли своих… или упоминания о своих людях?! — спросил питатель. — Как-то, не совсем логично получается.       — Эм… ну да… но нет… иногда бывает очень тяжело кого-то найти, просто потому что… ничего не могу сказать на этот вопрос. Тем более, тот второй, которого вы похоронили, вы же сами сказали, что не нашли ни имени, ничего прочего о нем, ведь так? — девушка была серьезна. — Просто, на счет наших личностей, тут такое себе… я сама не до конца знаю, как все устроено, но нас практически не существует на свете. То есть, мы есть и нас нет. Все благодаря старикану. Он ведет свои какие-то подпольные делишки с самыми значимыми людьми и никого особо в это не посвящает. У меня даже иногда складывается такое чувство, что после смерти старого, наша община развалится ко всем чертям… особенно сейчас… — она задумалась. — Хотя… по идее Даждьбог был преемником, и Перун много чего ему рассказывал… а вот Велес, он больше занимался общими организационными вопросами… короче, не знаю. У меня тут свои задачи, и я уже лишнего наговорила… — она заметила, что в теле и в мыслях образовалась легкость. — Мдя… мне пить вообще нельзя… я становлюсь болтливой и доброй!       Они замолчали и просто сидели друг напротив друга до того момента, пока Перун не вернулся с чистыми бокалами и не поставил их обратно в шкаф. Затем он сел на свое место, взял телефон и сделал один звонок. Разговаривал он с человеком, которого называл Хорс. Услышав это имя, Рожаница округлила глазки и напрягла губки. Она несколько раз быстро кивнула, но не произвела ни единого звука. Лошадь, увидев такую её реакцию, сразу понял, что она согласна и со словами старейшины, и с его выбором, касаемо доверенной личности.       — Рожица, ты едешь с нами. — сказал он, закончив свой короткий телефонный разговор. — Мы поедем везде… вместе… также посмотрим кто остался жив… того надо будет забрать к нам в клинику. Чем быстрее мы это сделаем, тем лучше. Плюс, надо подлатать нашего гонца. — сказал он и посмотрел на Лошадь, но в этом взгляде не было ни единой капли гнева, только усталость и принятие. — Так что, план действий следующий. Ты слушаешь? — спросил он у писателя, и тот сразу кивнул в ответ. — Сначала едем в больницу, и ты показываешь мне того сына, который в коматозе. Мы его оттуда забираем… не задавай никаких вопросов. Никто не посмеет нам воспрепятствовать… мы его оттуда забираем и едем в нашу клинику. С этого момента нет смысла что-то скрывать от тебя… хотя, учитывая тот факт, что у нас еще натянутые отношения, я бы этого не хотел… но это лишь детали, которые меркнут на фоне… — он сжал челюсти. — М-м-м… забираем нашего и перевозим в нашу клинику. Там тебя быстренько осматриваем, просвечиваем… выполняем оказание первой помощи и после этого мы с тобой выдвигаемся на могилу. К этому моменту я уже буду знать о том, чье тело там лежит. — он хмуро посмотрел на писателя. — Вы точно были уверены, что вы нашли наших парней?       — Да… совершенно… — ответил Лошадь. — Хотя бы потому, что они были найдены застывшими вместе с… нашими членами культа. Хочу сказать вам честно… — он запнулся, решив, что его комментарий будет крайне неуместным.       — Я бы хотел узнать то, что ты собирался сказать, но раз ты замолчал, на это есть причины. Поэтому, забудем. — сказал Перун, и сразу после этого раздался стук. Он был приглушённым, еле слышимым, далеким.       — Я так понимаю, Хорс пришёл, да? — спросила Рожаница и посмотрела на старейшину, что молча сидел на своём месте и дырявил пространство тяжелым взглядом, полным печали и разочарования в жизни.       — Эм… да… на выход — скомандовал он и резко встал. — Чем быстрее мы решим все возникшие вопросы, тем лучше… так что, на выход. — к этому моменту он уже достал карточку и подошел к двери, и даже привстал на колено, чтобы прислониться к совершенно специальному месту, в которое вмонтирован датчик, считывающий индивидуальные карты членов славянской общины. Ещё спустя несколько секунд он уже здоровался с Хорсом, крепко пожимая ему руку и принимая взгляд, полный соболезнования и скорби.       — Брат… — сказал взрослый мужчина с глубокими морщинами, исполосовавшими все лицо и особенно лоб, — крепись. — кое-как он выдавил из себя и замолчал, после чего посмотрел на вышедших из кабинета Рожаницу и бледного от истощения и боли писателя — Ты давно кушал? — спросил он у Лошади, безошибочно определив сильно понизившееся давление. — Я так и понял. Кхм… Пер, нам бы заехать куда-нибудь и взять нашему гостю топлива в топку, иначе он будет болтаться с нами пока не отрубится и дальше с некоторыми вариантами развития событий… и я так понимаю, Рожаница прекрасно понимает, о каких вариантах я сейчас говорю. — он посмотрел на девушку, которая тут же согласно кивнула.       — Хорошо… я вас понял… не вопрос. — сказал Перун. — Нам не нужны лишние смерти… нам не нужны какие бы то ни было жертвы… уже и так слишком много… слишком… много. — каждое слово содержало в себе боль утраты. — Ладно, поехали… чем быстрее мы со всем разберемся, тем быстрее мне полегчает… поэтому, пожалуйста, пожалейте меня, старика. — старейшина посмотрел на присутствующих слегка затуманенным взглядом.       Они быстро пошли по совершенно черным коридорам, которые казались составленными из плотного, матового бархата с вкраплением белых линий света. Лошадь, который впервые в жизни видел нечто подобное, пытался понять следующее: «Как эти сектанты понимают куда им идти и каким образом понимают, что уже дошли до нужного им места?». Это действительно волновало его, заставляя мозг работать на пределе возможности.       — Как вы ориентируетесь? — спросил он еще раз, думая о том, что это его внутренний голос, который вновь обращается к самому себе, но это было не так. На самом деле он произнес это и сделал это так, словно обращался сразу ко всем присутствующим в коридоре. До этого момента он видел лишь кабинет старейшины, так как отрубился в лифте и пропустил прогулку.       — Разве для тебя это имеет какое-то значение? — спросил Перун и посмотрел на писателя. — Даже если ты узнаешь, что мы ориентируемся тут, к примеру по привычке, или получишь куда более исчерпывающий ответ, единственное, что для тебя поменяется, так это то, что ты будешь знать примерный принцип, но не более того.       — Ну, как сказать «примерный». — хмыкнул писатель. — Я, как бы то ни было, писатель и поэтому могу представить происходящее и додумать. Да и, как вы сказали, «примерный принцип» это намного больше, чем просто ничего. — Лошадь самодовольно хмыкнул. — Или вы боитесь того, что я могу вернуться сюда самостоятельно… — его быстро и бесцеремонно перебил Перун.       — Ты не сможешь сюда вернуться самостоятельно. — сказал старик. — Перед тем как зайти в лифт, мы приглушим твою способность видеть, чтобы не было ни личных вопросов, ни возможности найти нас. Это так, задел в качестве безопасности. Плюс, я прекрасно понимаю, что до того как мы не договоримся о перемирии и ненападении, лучше поберечь Ваше здоровье и Ваши жизни. — мужчина специально интонационно выделил «Ваше» и «Ваши», даже не сомневаясь в превосходстве перед культом «Зодиак». — По этой причине, давай ограничимся следующим: ты не задаёшь никаких вопросов, ведешь себя адекватно, а мы тебя вылечиваем и отпускаем в роли посланца. Думаю, таким образом мы быстро поладим… ну и после этого уже видно будет то, как и куда будем двигаться дальше. — сказал он.       — Ладно… будь по-вашему. — сказал Лошадь. — Все равно, мне деваться особо некуда и нет никакого смысла… если бы не та книга, над которой я сейчас работаю, я бы попробовал бы рыпнуться на вас, но поскольку у меня сейчас есть интересная работа, плоды которой не только увидеть хочется, но и в руках подержать в виде аккуратных кэш-роллов, то мне лучше содействовать вам в рамках дозволенного… чтобы не стать предателем для своих, и, по-хорошему, вам бы дать мне возможность позвонить и сказать о том, что я похищен… а если вы намерены идти на контакт, то мы можем встретиться в больнице, где явно никто не станет проявлять агрессивность по ряду логичных причин. — сказал писатель, который внезапно для самого себя начал искать способ связаться с друзьями и рассказать им о том, что случилось и где поджидать оппозиционеров.       — Есть ли смысл пытаться стравить наших и этих? — промелькнула мысль в голове писателя. Именно этот вопрос запустил в его голове сложные цепочки размышлений и рассуждений на тему: «А что будет, если будет так… или так… или допустим вот так…» Эти мысли водили его по тесным улочкам лабиринта «А если», и выхода из него он не видел, потому что каждый раз сталкивал лбами членов культа с адептами общины. Каждый раз в его размышлениях он понимал, что умрет тот или иной человек, а этого Лошадь не хотел. Он был согласен с ранениями, переломами и прочим, но не хотел того, чтобы кто-нибудь погиб, став жертвой от его решений.       Они спустились на парковку. Хорс, попросив подождать минутку, быстро метнулся за мешком, чтобы взять его из машины. Фыркая и бурча, Лошадь вновь погрузил свою голову в тяжелый и теплый от собственного дыхания мрак, после чего Рожаница мягко взяла мужчину под руку и повела к машине. Девушка была очень аккуратной и, даже можно сказать, нежной. Она открыла дверь и помогла Лошади забраться на заднее сиденье, сама она села рядом с ним. Спустя несколько секунд они тронулись и некоторое время после этого просто ехали в тишине.       — Скажи, а что тебя сподвигло стать писателем? — спросила девушка, обратившись к Лошади. — Я не стану говорить о том, что я что-то читала из ваших сочинений… не читала, честно. Но меня больше интересует ваш мотив.       — Мне всегда хотелось писать о чем-нибудь этаком. — ответил писатель. — То есть… мне это всегда нравилось, и я всегда стремился к этому. Даже в школе гораздо больше времени уделял языкам и литературе, потому что было какое-то понимание того, что каждое произведение — основа фундамента моих книг, иностранные языки, они как проводники в другие миры и мысли, а вот грамотность позволит мне работать самостоятельно, — ответил писатель, — работать самостоятельно, наверное, самое прикольное чувство во всем мире! Когда тебя никто не подгоняет, когда никто не нудит под ухом… я это как-то заранее понимал и делал все, что было в моих силах… чтобы не зависеть от корректоров… так быстрее, так проще… — мужчина развел своими руками и по случайности чуть не двинул девушку по лицу. — Вот как бы и все… кхм… а почему ты назвала мои книги сочинениями? — Лошадь с самого начала зацепился за это слово и не хотел отпускать без пояснений.       — Ты хочешь сказать, что книга не является сочинением? — спросила Рожаница. — Или… ты хочешь сказать, что любое из твоих произведений является изложением или, не знаю, конспектом? — девушка хихикнула.       — Ну… эм… если посмотреть на данный вопрос с этой точки зрения. — промямлил парень. — То, возможно, ты и права… и я действительно пишу сочинения каждый раз… да, в этом что-то есть. — его короткий кивок можно было увидеть даже под тканью, спрятавшей под собой лицо.       — Конечно она права. — раздался голос Хорса. — Ты сам подумай над самим словом! Сочинение! Ты ведь сочиняешь что-то, а не, к примеру, переписываешь или пишешь под диктовку! Ты именно сочиняешь! Ведь так?       — Да… так и есть. — Лошадь кивнул еще раз. — Сажусь и начинаю сочинять. В принципе, так может каждый…       — А вот не скажи, — вновь прозвучал голос Хорса, — на самом деле, далеко не каждый! Некоторые могут рассказывать что-то и делать это достаточно продолжительное время, но!.. и тут я хочу акцентировать! Даже из этих людей далеко не каждый сможет что-то написать! Тем более адекватное, тем более связанное сюжетом и не имеющее больших дыр, — мужчина хмыкнул, — плюс, и это немаловажная черта характера того, кто что-то пишет… для написания нужны упорство и настойчивость… усидчивость, опять же…       — В этом что-то есть… — прокомментировал Хорс. — Я сколько не пытался что-нибудь написать, забивал через полстраницы на это дело и больше не возвращался к той теме, которую пытался написать. Не мое это… я даже сообщения в телефоне набираю с большим внутренним конфликтом, потому что… ну, не нравится мне все это дело… от слова «вообще», от понятия «никак». Вот, в словесной форме накидать — вот это я могу! Даже просить не надо! — мужчина пытался разрядить обстановку в компании, где такое было сложно представить, потому что один из участников пытался пережить горе, другой испытывал крайне неоднозначные чувства из-за отношения к своей персоне и мешков на голове, третий присутствующий просто чувствовал себя не в своей тарелке и ощущал груз ответственности, который на нее свалили без её ведома. — А вот чтобы именно сидеть, писать, выдумывать что-то… и ведь хватает же тебе мозгов! Да чтобы еще не запутаться и не повториться!..       — На счет последнего сказанного. — быстро ввернул писатель. — Вообще никак не парюсь. Повторился и повторился… сделал вид, что все так и задумывалось, а все что написано — части одной вселенной. А если у кого-то что-то повторил, то тут… ну, простите меня грешнаго! Готов покаяться, за поступки свои несуразныя! И Господь-то виде-е-ет! Не со зла! Не со злости! И не из коммерческого интереса, а потому что мысль, она такая диковинка, которая сама по себе продуцируется где-то в извилинах и выскакивает перед тобой гольным фактом.       — Неплохо. — сказала Рожаница. — Почти поэтично, в с легким флёром славян-вилладж-стайл. — она хихикнула. — Ладно, давайте помолчим, наверное… сомневаюсь, что ваша трескотня помогает нашему старейшине.       — Нормально все… за это можешь не переживать. — сказал Хорс. — Он уже некоторое время как спит. Это нормально! 
Это — защитная реакция, не более того.       — А ты об этом откуда знаешь? — спросила Рожаница. — И не говори мне о том, что ты на рабочем месте, втихаря, теребишь справочники по психологии и психоанализу!       — Не тереблю, а заинтересованно изучаю. Все-таки, многие проблемы взрослых исходят именно из-за их же проблем, связанных с психикой. Я не стану говорить о том, что все… это неправильное и крайне глупое заявление! Но большая часть имеет под собой ноги в виде мыслей, зацикленности на чем-нибудь. От простой самонастройки на какой-то конкретный факт! — сказал Хорс и замолчал буквально на секунду, после чего хотел продолжить рассказывать, но был перебит писателем.       — Типа, пример какого-нибудь родового сглаза? — спросил писатель и уставился туда, откуда проистекал звук, продолжая наблюдать перед собой лишь тьму.       — Да! Именно! Когда кто-нибудь говорит о том, что на нем проклятие безбрачия или типа того. — сказал Хорс. — И начинает какие-нибудь отношения, и все сказочно хорошо! А потом БАЦ! Осознание: «А у меня ж того, этого! Такая загогулина!» и начинается гонево!       — Слышь вы, старики! — фыркнула Рожаница. — Вы еще скажите, что знаете реальные примеры такого идиотизма! Если расскажете, я поржу! Откровенно, может быть даже немного матом… в зависимости от истории!       — Не, у меня таких знакомых не было. — Лошадь помахал своей головой. — У меня, вообще, со знакомыми как-то не очен. — он пожал плечами. — Так что, я — пас!       — У меня тоже нет таких знакомых. — сказал Хорс. — Был только какой-то друг моего знакомого, который рассказывал что-то наподобие, но это было очень давно и за сроком давности это нельзя назвать правдой. — мужчина был сосредоточен на дороге и в этот момент пробирался через небольшую, но неприятную пробку.       — Может быть закончим тему психологии, в таком-то случае? — хмыкнула Рожаница. — Просто, один вариант, когда в этом есть какой-то интерес у всех разговаривающих, второй вариант, когда кто-то один крайне заинтересован и просто хочет поговорить, обсудить… игра становится в одни ворота… тот кто в теме осведомлен, он продолжает накидывать-накидывать-накидывать и, как бы то ни было, ждет какой-то ответной реакции, а в нашем случае, все может ограничиться лишь краткими изречениями а-ля: «Прикольно», «Круто», и прочего подобного мусора. Тебе будет интересно, если мы будем отвечать в такой манере?       — Эм… нет… — Хорс смутился, уже даже забыв о том, что разговор начинался с вопроса о том, почему Лошадь стал писателем. — Ладно… в таком случае сидим молча и пытаемся не уснуть в этой вязкой обстановочке. — он замолчал, и в действительности всю оставшуюся дорогу они молчали. В какой-то момент Анатолий почувствовал то, как алкоголь быстро ударил в голову.       — До чего докатилась моя жизнь? — думал он, тяжело дыша в мешке. — Сижу на заднем сидении, раскумаренный в дым с мешком на голове и проблемами со здоровьем, вызванных обрушением здания и легким тычком одной малявки… я не об этом мечтал, когда вступал в члены сообщества «Зодиак»… никак не об этом!.. самое смешное заключается в том, что мне все нравится! Я доволен всеми обстоятельствами! Такое чувство, будто бы они позволяют мне жить! А еще… еще… я вот что думаю: лучше сдохнуть поломанным, уставшим, пьяным и трясущимся от страха, чем сидя на своей заднице. Единственное «но», которое отделяет меня от излишнего героизма, — желание дописать начатую мной книгу! Она великолепна! А вдохновение я черпаю из жизни, которая из плавного, неспешного, вальяжного ручейка превратилась в мощный поток!.. хотя, конечно, я понимаю, что мои мысли об этом больше похожи на тупую отмазку…       — Анатолий, на выход, пожалуйста. — послышался голос Хорса. Оказалось, что Лошадь провалился в подобие сна. Он спокойно мог размышлять в этом странном состоянии, но совершенно не замечал происходящего вокруг. Открыв глаза, он увидел лишь тьму перед собой. Голова была легкой, будто бы совершенно невесомой, а тело, оно было тяжелым, неповоротливым и непокорным.       — Да-да… сейчас. — писатель кое-как начал двигаться. Он не видел того, как Рожаница, которая тоже вырубилась, сейчас вылезала из машины слегка пьяненькая. Перун же уже стоял на улице и просто смотрел вперёд, четко перед собой. В его голове было много тяжелых мыслей, которые ни чуть не стали легче от выпитого, даже наоборот, прибавили в весе и стали еще более фундаментальными.       — М-м-м… кхм… чет у меня не получается вылезти, потому что я не вижу куда, и вообще как-то расслабился… помогите мне, пожалуйста. — проговорил Лошадь, который попробовал несколько раз вылезти из машины, но у него этого не получилось по каким-то странным причинам.       — Давай свою руку сюда. — хмыкнул Хорс, который наблюдал за этими попытками с легкой улыбкой. — А-а-ап! — проскрипел он и потянул писателя из машины. — Только голову береги! А то не хватало нам еще и череп твой бинтовать. — рассмеялся мужчина после того, как Анатолий распрямился перед ним. — Ладно, пойдем… нас уже ждут в одном кабинете, где мы снимем вот этот замечательный спальный мешок с твоей головы и начнем общаться… в смысле, нормально начнем общаться. — уточнил он, на что услышал не совсем внятный звук, который больше напоминал одно емкое матерное выражение, которое раньше умещалось в одну букву старославянского алфавита. Правда, Хорс только усмехнулся в ответ на услышанное, после чего сказал: «Ладно, ребят, пойдемте!».       Он аккуратно завёл Лошадь в клинику. Там, не сказав ни единого слова, всей компанией они проследовали на третий этаж. Писатель внимательно считал пролеты и то, как они проходили по ним… во всяком случае, он очень старался, но давалось ему это крайне тяжело из-за чувств усталости и порядочного опьянения. Он то и дело сбивался с нумерации ступенек и таким образом терял часть из них. Количество пролетов он не пытался запомнить, вместо этого он загибал пальцы, но и это в скором времени начало тяготить из-за отдышки, связанной с подъемом по ступенькам в очень хорошем темпе с душным мешком на голове. В какой-то момент писатель даже попросил помедленнее, аргументируя болью в рёбрах и отсутствием кислорода под тканью.       — Подождите!.. — возмутился Анатолий. — А куда мы приехали? Я думал, что мы поедем в больничку, к коматозным! — сказал он. — А вы мне надели пакет на голову и привезли черт знает куда! — его руки дернулись к мешку, но Хорс перехватил его.       — Стоп! — сказал он чуть громче, чем планировал. — Я не знаю, о чем ты там думал… Перун, когда вызывал меня, сказал об этом плане действий… о чем вы там… я этого не знаю… — мужчина посмотрел на своего старшего брата. — Ты не мог бы пояснить по ситуации, а? А то мне тоже очень интересно послушать!       — Ну вот смотри. — сказал Перун. — Если бы сразу с нашего прихода поперлись бы к тем, кто находится в какой-нибудь больничке, то смысла в мешке не было бы. А так… ну, смотри! Мы сейчас приехали сюда. Тут его быстро наши подлатают. Потом мы отъедем чуть в сторону от нашей клиники, после чего снимем шлем и попросим показать путь-дорогу. Таким образом, мы сделаем все дела последовательно и максимально логично… и ты не думай, что я тебе не доверяю. — сказал старик, обращаясь к писателю. — Просто, сам пойми, иначе все наши действия, связанные с нашей же безопасностью и скрытностью, не имеют никакого смысла. Я готов подписать мирную… договориться о перемирии и ненападении, но до этого момента я буду стараться сохранить нашу организацию в стороне, в невидимости. — сказал старик, после чего писатель услышал то, как открывается дверь. — Заходи. Тут тебя просветят быстренько, после чего подлатают наши лучшие сотрудники. — его голос был тяжелым, размеренным, содержащим в себе скорбь и мудрость. В принципе, Лошадь был рад услышать то, что он услышал. А услышал он взрослого мужчину, который не бросается в бездну эмоционального безумия, а руководит ей так же искусно, как иллюзионист правит своими руками и при помощи гибкости мышления преобразует такие условные понятия, как время и пространство.       — Ладно… должен признать, в ваших словах есть смысл и его немало. — кивнул Лошадь. — Только, пожалуйста, прежде чем снять с головы вот эту тряпку, предупредите меня, чтобы я прикрыл глаза, а потом постепенно открыл их. Я, конечно, понимаю то, для чего вы используете столь плотную ткань… чтобы оставить за собой вариант внезапного ослепления перевозимого объекта за счет снятия этого колпака. То есть, от неожиданности вряд ли кто-то успеет нормально прикрыть глаза и вряд ли сориентируется на ту тему, что глаза надо открывать постепенно, чтобы любой свет не слепил.       — А он хорош! Слышь, братик! Этот писатель реально неплохо понимает в происходящем и может найти причинно-следственную связь между происходящим! И это с учетом того… эм… насколько я знаю… он пишет нежно-влажные книжки для разведенок. Хотя, по идее, у него был один прям шикарный роман без вздохов, ахов, мускулистых рук и покусанных в кровь губ, — хмыкнул Хорс, — слушайте, Анатолий, а почему вы детективы не пишете с такой манерой мышления? Думаю, у вас неплохо получилось бы! И, кстати, прикройте глаза, пожалуйста!       — Д… да… спасибо, что предупредили так, как я вас и попросил об этом. — в следующую секунду, очень аккуратно, без резких движений, взяв мешок за края снизу, а не за верхушку в области затылка, Лошадь освободили от темницы. Тут же лицо приятно обожгло прохладным воздухом, а внутри все практически запело от свежести вдыхаемого кислорода. Это были действительно приятные ощущения, которые длились недолго. Ровно до того момента, пока писатель не начал открывать свои глаза. Начиная с самой маленькой щелочки, он испытал неприятную боль. Он понимал, что первые несколько секунд все будет протекать только так и никак иначе, и единственный способ сократить мучения — быстро открыть глаза и постараться найти максимально темную точку в пространстве и посмотреть туда.       Так Анатолий и сделал. Резко открыл веки. По зрачкам ударил яркий свет кабинета врача. Совершенно белый, который в рамках таких же белых стен бил по глазам еще сильнее и не давал взгляду ни единой возможности зафиксироваться хоть на чем-нибудь темном.       — Добрый день. — раздался приятный девичий голос. — Меня зовут Коляда. — сказала она, и уже в этот миг Анатолий почувствовал то, как мир закружился и понесся галопом куда-то в сторону горизонта. — Я заведую этой клиникой и одновременно с этим являюсь ведущим терапевтом. Сейчас, мы в нашей тесной компании проследуем сначала в рентген-кабинет, чтобы сделать несколько снимков, а потом вернемся сюда, чтобы продолжить нашу беседу. — она не говорила, девушка пела каждым своим словом… звучала в обертон самой себе и это было завораживающе. — Возьмите, пожалуйста, эти вот очки. — сказала она. — Они достаточно темные, чтобы вы ничего не смогли рассмотреть, но позволят вам более-менее быстро идти самостоятельно, это первое, а второе, в них вы чуть быстрее сможете привыкнуть к освещению в нашей клинике. — сказала она, протянув очки, больше похожие на те, которые используют во время газосварочных работ.       Лошадь, который по-прежнему ничего не мог рассмотреть из-за продолжительного времени, которое его голова провела в мешке, щурился и пытался проморгаться, но даже в этой смазанной дымке он видел, что перед ним сидит не женщина, а богиня, которой он готов отдать всего себя, без остатка… и это было чем-то странным для него.       — Хорошо… будь по-твоему. — сказал писатель, но не так, как планировал. Он собирался произнести эти слова в стиле невинной обиды, а получилось тотальное смущение, которому лишь не хватило румянца на бледных щеках.       Лошадь взял очки и надел их. Его вновь поглотила тьма, но на сей раз не такая густая, не такая всепоглощающая, и это было поводом для радости. Плюс, как ни как, он мог видеть очертания людей и предметов, и это тоже было поводом для радости. Таким, что писатель даже подумал: «Не так-то много надо для счастья», но он даже не знал о том, что данная мысль является лишь следствием пускай краткого, но знакомства с девушкой по имени Коляда, которая обаяла его в один миг.       — Ну что ж, пойдём в таком случае. — её голос звучал для писателя музыкой, и он, словно потерявший свою голову, был готов следовать за ней на самый край земли и теперь был готов начать говорить о взаимоотношениях между двумя противоборствующими организациями.       — Д… да, конечно. — заикнувшись, сказал Анатолий и протянул руку вперед в надежде, что девушка возьмёт и поведёт его вслед за собой и подарит таким образом ему частичку своего тепла. Мгновение застыло. Сердце билось и это чувствовалось даже в горле! А потом Коляда взяла писателя за руку, и он воспарил на крыльях своих проснувшихся чувств.       Они шли по коридорам клиники. Темные очки газосварщика позволяли писателю различить силуэты людей и увернуться. Также он примерно представлял и понимал то, куда ему необходимо идти. Благодаря этому, он чувствовал уверенность, но её было недостаточно, чтобы напрямую заговорить с этой девушкой, которая ворвалась в его жизнь. Ситуация становилась только хуже от вспотевшей от волнения ладони, которая норовила выскочить из руки Коляды и оставить его на несколько секунд посреди неизвестной трубы, состоящей из пенобетона и подвесного потолка.       — Не сбавляй темп! — скомандовала девушка, и вновь её голос прозвучал фейерверком самых прекрасных чувств в голове Анатолия, и он подбавил в темпе. — Не волнуйтесь, я обхожу пациентов. Мы ни с кем не столкнемся. Единственное, в скором времени мы выйдем на лестничную клетку, и там тебе придется быть аккуратным. И я бы сняла бы с тебя очки, но не могу… этика… ну, если ты понимаешь, что я имею в виду… — она продолжала говорить, чем продолжала в голове Лошади прекрасный фейерверк из разноцветных снопов искр.       Они вышли на лестницу и спустились вниз буквально на один этаж. Несколько раз Лошадь чуть не промахнулся мимо ступеньки, но все обошлось. Коляда потихоньку приговаривала, помогая своему пациенту. Что самое смешное, то ли из-за легкого опьянения, то ли из-за внезапного переворота всего внутри, писатель совершенно не чувствовал боли. Это было чем-то странным и сильно смущало его, но он старался не акцентировать на этом своего внимания.       В рентген-кабинете Коляда попросила мужчину снять очки и рубашку. Поспешно выполнив её требования, Лошадь вновь увидел самую прекрасную из всех, кого он когда бы то ни было видел, и внутри стало тепло и хорошо. Правда, его полет прервался внезапной сконфуженностью его внешнего вида, так как он взглянул на себя без рубашки и осознал что далеко не Аполлон.       Девушка быстро настроила оборудование, быстро поставила пациента к холодной поверхности сквозного сканера, быстро сделала снимок, тут же при помощи компьютера просмотрела и записала анамнез, распечатала и была готова бежать обратно в свой кабинет. Лошадь ждал её, вернув на свое некрасивое и даже несколько угловатое тело рубашку и удерживая в руках темные очки.       — Надевай окуляры, и побежали обратно. У меня еще очень много дел, которые я так или иначе должна выполнить из-за потока пациентов. — практически пропела девушка. — Так что, не тормози, любитель сникерсов! — она хихикнула, подождала несколько секунд, пока писатель вновь погрузился в мир тьмы, схватила его за руку, в очередной раз выключив его мозг, и повела в свой кабинет.       Писатель не шел, он практически бежал, и было такое чувство, словно он выучил этот путь наизусть и теперь сможет преодолеть его самостоятельно с тем ужасным мешком на голове, без чьей бы то ни было помощи! Настолько окрыленным он был.       — Ну что там, Колядка? — уже в кабинете спросил Перун. — Что с нашим гостем так или не так? — поинтересовался старик, переводя свои глаза с гостя на доктора и обратно.       — Да, нормально все в принципе… — ответила девушка. — Очки уже можешь снять, хороший мой, — она кокетливо хихикнула, — эм… у него почти сломаны два нижних ребра… как-то очень аккуратно не доломаны, что позволяет ему двигаться без особых проблем, но стоит чуть неправильно повернуться, дернуться и все… сляжет надолго! Помимо этого, в остальных рёбрах и нескольких костях по организму также наблюдаются трещинки. Я не совсем понимаю того, как этот мужчина остаётся на ногах и не помирает от боли… но также я рада тому, что всего его проблемы поправимы.       Услышав «Хороший мой», внутри у Анатолия произошел взрыв сверхновой. Ощутилось это следующим образом: сердце сначала очень сильно сжалось, всосав невероятное количество красной жидкости, а потом произошел тот самый «взрыв», который отправил все то же большое количество крови в обращение. Голова закружилась, а ноги словно размякли… подобно тому, как черствое овсяное печенье становится мягким в горячем молоке и приобретает совершенно новый, невероятный вкус.       — Вот только есть одно большое «но». — сказала Коляда. — Я так понимаю, вы собираетесь куда-то ехать, так? — спросила она, после чего посмотрела на Перуна, который кивнул с суровым видом. — Косяк-с… ему бы покой и упаковку шариков в зубы, чтобы работал, а не вот все вот это. — сказала она. — Он еще не до конца весь поломан, но если продолжить его таскать везде, а если еще и по кочкам, боюсь, может рассыпаться. — сейчас её голос звучал как настоящий черный блюз, рассказывающий тяжелую историю жизни бродячего пса. — Так что… я бы посоветовала… — Коляда не успела закончить предложение, потому что Перун перехватил инициативу.       — Я все понимаю, солнце ты наше, но такой возможности у Анатолия, увы, просто нет. — сказал старик. — Поэтому перебинтовывай его как положено, и мы двинем дальше, потому что дел столько, столько в стогу сена может быть спрятано иголок. — он перевел взгляд на писателя.       — Нет! Ни в коем случае никаких бинтов! Это может усугубить его состояние! Еще и спровоцировать пневмонию! Сомневаюсь, что это кому-то надо! — быстро, громко, возмущенно сказала Коляда, после чего замолчала на несколько секунд и коснулась своего подбородка. — Ладно… давайте поступим следующим образом… сейчас вы забираете его… эм… я вам дам с какой-нибудь палаты пару подушек… обложите его… где-нибудь по дороге купите ему несколько шариков и, не знаю, сок какой-нибудь с трубочкой… ему только трубочка нужна будет. Пусть сидит, дует. Скорее всего будет больно, но точно ничего не слипнется. — Коляда ходила по кабинету. — Конечно, такие темы это не мой профиль, но чем смогла, тем смогла… Семаргл где-то шарится, сказал что будет только через пару часов. Так что, давайте так… едете, делаете все дела и возвращаетесь, договорились?       — А что если он не захочет… — хотел было спросить Хорс, но не успел, потому что Лошадь тут же перебил его.       — Да, договорились. — он постарался натянуть на себя максимально милую улыбку. — Я вернусь к вам, как только помогу нашим организациям найти точку баланса для дальнейшего сотрудничества. — мужчина подмигнул.       — Это что такое было? — хихикнула Рожаница, которая сопровождала компанию мужчин. — Это ты типа подмигнул? — она заставила писателя залиться краской.       — Рожаница, слушай, сумочка у тебя с собой? — спросила Коляда, внимательно изучая свою коллегу и подружку и тем самым привлекая внимание к ней и к себе.       — Эм… нет… оставили в кабинете Перуна. — она ткнула пальцем в сторону старика. — Я думала, если что тут взять то, что будет необходимо… ну, чтобы не таскать с собой…       — Ага… я тебя поняла… в таком случае, тут, в аптеке, возьмите диклофенак, дай сразу пару таблеток… ничего страшного с нашим гостем не случится. — сказала она. — И шарики… и трубочку! Ты поняла?       — Да… конечно! Если бы мне изначально сказали обдолбать старика до состояния наркоза, я бы это давным-давно сделала бы, а так Перун настоял на том, чтобы ничего подобного я не делала до поездки сюда. — сказала Рожаница. — Так что… не то чтобы все вопросы не ко мне, но если обратиться с ними ко мне, то явно можно попасть мимо метафорической кассы. — она пожала плечами.       — Я не совсем поняла, что ты имеешь в виду. — сказала Коляда. — Но это не так уж и важно… сумочки у тебя с собой нет. Значит вам в аптеку. Что взять ты и сама знаешь, тут я к тебе никоим образом лезть не буду! Так что, ребят, давайте по всем делам мухой: то есть туда и обратно очень быстро, если вы не хотите, чтобы этот отъехал у вас на руках, как минимум потому что это может привлечь к нам ненужное внимание. — она округлила свои невероятные глазки цвета крепкого чая.       — Да… ты права. — грузно сказал Перун. — Я понимаю… плюс, я все-таки принял решение помочь Анатолию, хотя бы за то, что он проявил намерение помочь нам и стать некоторым мостом для коммуникации наших двух организаций. — старейшина посмотрел на писателя.       — Я по максимуму постараюсь. — тут же подхватил Лошадь. — Наверное, в таком случае, давайте поедем, чтобы не растягивать удовольствие, да? — сказал он, после чего самостоятельно потянулся за своей матерчатой клеткой. — Давайте мешок, я сразу его надену на голову, чтобы мы смогли отъехать отсюда и потом, как только посчитаете нужным… — тут его перебила Рожаница.       — Слушай, скажи нам адрес, мы выдвинемся, а потом, где-то по дороге, на каком-нибудь светофоре я помогу тебе снять мешок. — она замялась, потому что внезапно почувствовала себя как-то неловко из-за общей ситуации, связанной с мешком, и даже слегка потупила взгляд.       — Я вам помогу спуститься на первый. — сказала Коляда и подошла к писателю. — Ну что ж, вам пора насладиться тьмой. — она пожала губами, посмотрев в глаза Лошади, который в этот миг поплыл и словно загипнотизированный поднял руки и самостоятельно лишил себя способности видеть. В следующий миг он почувствовал то, как тонкая ручка девушки оплела собой, как виноградная лоза, его предплечье и это стало двумя одновременными контрольными выстрелами: в сердце и в голову.       Они спустились на первый, затем вышли на улицу, дошли до машины. В этот момент Рожаница подумала следующее: «Хорошо, что мы живем в этой стране, где любая, даже самая лютая дичь обычно воспринимается как нечто нормальное… в том числе и люди, сопровождающие кого-то с мешком на голове».       Они сели в автомобиль. Коляда отпустила руку Анатолия, и тот почувствовал безграничную тоску. Словно он потерялся в лесу и испытывал смесь из чувства одиночества и чувства жалости. Из-за этого, кое-как сдерживаясь, он продиктовал адрес клиники, в которой, подключёнными к аппаратам, лежали члены культа и один из старообрядческой общины славян. Затем Хорс, сидящий за рулем, надавил на педаль и они тронулись. Спустя двадцать минут или чуть больше они достигли места назначения. К этому моменту голова Лошади уже была освобождена, и он грустно смотрел в окно, мечтая о том, чтобы вновь увидеться с девушкой по имени Коляда.       Анатолия подгоняли. Вежливо просили шевелиться чуть быстрее, чем тот мог себе позволить на самом деле, так как за время крайней поездки его полностью отпустило легкое алкогольное опьянение, догнала и вдарила усталость, а еще начали свое воздействие обезболивающие препараты, которыми щедро угостила Рожаница. Зайдя в палату, они встретили там Тигра и Змею, которые сидели рядом с Драконом и практически не обращали внимания на других коматозников.       Костя тут же бросил взгляд на писателя, потом на окружающих его людей и подскочил. На его лице появился злобный оскал, который имел под собой прочный фундамент из ненависти и желания отомстить каждому, кто повинен в состоянии Светланы и остальных.       — Что это значит?! — достаточно тихо, но с явной враждой в голосе проговорил Тигр. — Лошадь? Будь добр, объясни, пожалуйста, какого черта ты творишь?! — глада парня горели, как подожжённый бензин, и это не значило ничего хорошего. Лошадь это прекрасно понимал, но несмотря на это, в тот миг им руководили мысли о Коляде и о том, как было бы здорово вернуться к ней и вновь увидеть ту обворожительную улыбку и услышать тот божественный голос, наполненный так называемой «музыкой сфер», то есть — открытым космосом.       — Стоп! Не кипятись!.. Змея, тоже не делай поспешных выводов! Я сейчас обо всем расскажу, а судить будете после. — торопливо проговорил Анатолий, выставив перед собой руки так, будто был готов попробовать остановить автобус. В ответ на свои слова он получил тяжелые взгляды. Его сердце свалилось на самое дно кишечника.       — Сынок… — выдохнул Перун, отодвинув в сторону писателя и не обращая внимания на занявших боевые стойки Тигра и Змею, старик прошёл до больничной койки, на которой лежал Велес. — Как же так получилось, родной? — мужчина подошёл ближе и взял своего сына за руку. Конечно же, Велес этого не мог почувствовать, но Перуну было все равно, потому что он увидел родного человека в одном из самых страшных состояний… особенно для отца.       — Эм… да… уот… — торопливо, громко проговорил Лошадь. — Это старейшина наших преследователей. Они состоят в старообрядческой общине и этой общиной являются… стоп! Тигр! Константин! Не спеши, дослушай! — от волнения капельки пота собрались на лбу писателя. — Так вот! Они предлагают перемирие. Пока что это все, что я знаю! Перемирие и ненападение предлагают! И, чуваки, я видел их штаб!.. Крыса тогда все описала в мельчайших деталях и это место реально! То есть, наш Овца при всех своих достоинствах и гениальности даже рядом не стоял с теми, кто разрабатывал проект той базы, на которой я побывал! Так что, нам стоит обдумать вариант…       — И? — неотступно грозно спросил Тигр. — Что с того?! Что это меняет?! — на его лбу и на висках вылезли жилки, а глаза налились кровью. — Ты можешь мне сказать или объяснить, что это меняет?! Перемирие?! Какое такое?!       — Очень простое. Банальное. — Перун перебил адепта культа «Зодиак». — Больше нет смысла нам скрываться, а вам пытаться нас поймать. Я устал от этих «Том и Джерри»… тем более теперь, когда проблемы и их последствия вышли на новый уровень. Когда все стало глобально плохо и от любого… буквально любого решения пахнет смертью. — он почувствовал то, как чешется его палец… тот, которого у него с недавних пор не было.       — Да ладно! — теперь взорвалась Змея. — Вот так просто переобулись?! В два щелчка пальцами: раз — и хорошенькие?! Не-е-ет, ребятки! Так не делается! — она была возмущена до предела, до привкуса крови во рту, до готовности уничтожать тех, кто стал причиной этих мерзких чувств и спровоцировал на агрессию.       — Так! Стоп! Давайте я начну сначала. — сказал Лошадь. — Мы потеряли несколько наших людей. Они потеряли несколько своих, причем на данный момент их утрата гораздо больше нашей… — он запнулся. — А где Обезьяна? — спросил он, понимая, что одного из путешественников на запад нет в общей палате.       — Он отправился в интенсивную терапию. Насколько нам уже известно, его еле-еле откачали и пока что наблюдают за тем, чтобы он не отъехал на тот свет. — прорычала Змея, которой было физически больно говорить об этом. — Так что, у нас достаточно поводов для ненависти. — услышав об этом, Лошадь испытал крайне мерзкое чувство внутри, но решил не отступать и сделать все, чтобы прекратить потерявшее смысл противостояние.       — Не думаю, что в этом виновны они… то есть, отчасти, конечно, их вина тоже в этом есть, но, ребят, давайте будем честными… ведь наша есть тоже. — сказал писатель и был готов вдарить сам себя по лицу за такую чушь, которая, однако, ввела в ступор Змею.       — Что ты имеешь в виду? — спросила она и внимательно посмотрела на мужчину стоящего в окружении врагов.       — То и имею в виду. — быстро ответил писатель, стараясь не потерять ту нить, которую на откуп ему кинула сама судьба. — Если бы мы не подвязались под идею о какой-то там странной штуке под названием «Роза Парацельса» и если бы мы банально не повелись бы на идею какого-то там эфемерного алхимического брака, то не стояли бы сейчас здесь в состоянии недоумения, грусти и тоски. — он указал сначала на Тигра, тем самым определяя его чувства как «недоумение», затем на Змею, описывая испытываемые ей эмоции словом «Грусть» и на Перуна, который был подвержен «Тоске» в связи со смертью сына. — По этой самой причине, мы все! Каждый из нас! Каждый из присутствующих виновен во всем произошедшем! Правда, сейчас вопрос заключается в следующем: «Они готовы попросить прощения и пойти на мир, а вот мы…» — Лошадь наконец поймал волну словоблудия и сейчас старался доскользить на ней как можно дальше в попытке помирить две организации, меж которыми он оказался.       — Допустим… — тяжело и долго выдохнул Тигр, — но я не могу доверять тем, кто всегда действовал либо из тени, либо со спины! — он смотрел исподлобья… буквально сверлил взглядом тех, кого винил во всех бедах.       — Да… я понимаю… я все прекрасно понимаю. — сказал Перун, выходя на передний план. — У вас есть повод не то чтобы не доверять нам, у вас есть причина чтобы ненавидеть нас. — сказал он, кивнув головой. — Но поверьте… в наших целях была лишь небольшая диверсия без членовредительства. И Артефакт нам нужен был не для того, чтобы воспользоваться его силой, а чтобы заточить его под охрану, так как такой силой пользоваться нельзя… — говорил старик, но от его слов ни Тигру, ни Змее легче не становилось. Лишь только костяшки кулаков белели от натянувшейся кожи.       — Так… эм… я думаю, что старик хочет сказать следующее, — Анатолий бесцеремонно влез в разговор, — эм… что они не виновны в том, что некоторые из наших и их соратников впали в такое состояние… эм… то есть… скорее всего это произошло бы само собой. — писатель рухнул в воду со своей волны и теперь барахтался, пытаясь не утонуть. — Давайте успокоимся и нормально поговорим… хорошо? — бросил он в сторону членов культа «Зодиак», так как староверы были совершенно спокойны.       — Кто это? — спросил Тигр, стараясь отвлечься от своей ярости. Он ткнул пальцем в сторону мужчины, лежащего на койке. Перун посмотрел на этот жест, но никак не отреагировал. Просто подошел поближе и грустно посмотрел на недвижимое лицо сына.       — Это… — его скулы выступили из-под тонкой кожи, — мой сын. — сказал старик. — Мой родной сын… второго, как сказал ваш друг, вы похоронили, за что я вам благодарен, — он с уважением кивнул головой, — и мне хотелось бы знать о том, где он лежит… — мужчина закашлялся от нахлынувших чувств. В этот миг он не был страшным и сильным руководителем, который может позволить себе столько, сколько не может позволить фантазия многих простых обывателей… в этот миг он был простым стариком, который внезапно потерял тягу и смысл жизни.       — Даждьбог… ты должен был занять мое место и стать руководителем нашей общины… вести вперед и наставлять! Помогать и быть опорой!.. а вместо этого. — промелькнуло в голове Перуна, а после эта мысль сильно кольнула его прямо в сердце.       — Эй! Воу-воу-воу! Полегче, братик! — Хорс подскочил к старику, потому как тот покачнулся, и со стороны это движение выглядело крайне болезненно. Также, рука которая прыгнула в область сердца, не сообщала ни о чем хорошем, что подтверждало моментальную теорию о не самом хорошем самочувствии старейшины.       — Перун? Что с вами?! — Рожаница тоже подскочила поближе. Сейчас, без своей сумки, забитой всякими препаратами, она чувствовала себя беспомощной… словно осталась без рук… без единственного своего орудия для защиты от окружающего её мира! И это при учете того, что все действующие лица находились в больничной палате, где быстро можно найти тех, кто в силах оказать действительно скорую помощь.       — Все нормально. — тихо, практически шепотом сказал он. — Просто… все очень просто… — он замолчал, погрузившись в глубокое раздумье, — все очень просто и требует времени для притирки… — он поднял свои глаза на Тигра, чья спина была прямой и сильной, в отличии от спины старика, которая согнулась под весом событий.       — То есть, вы все же полагаете, что мы будем с вами сотрудничать? — спросил Тигр, смотревший свысока на того, на кого должен был смотреть с уважением. — Вот только у меня один вопрос: «Почему вы так уверены в этом?» — парень сощурился.       — Потому что так будет проще и вам, и нам… и вообще, посуди сам, Константин. — сказал Перун, блеснув своими глазами и словно преобразившись в совершенно другого человека. — Кто сильнее? Тот, кто совершено все обо всем знает или тот, кто хочет быть крутым и могущественным? — спросил он напрямую, не пытаясь завуалировать своего положения.       — Мы знаем достаточно, чтобы… — начала тараторить Змея, но её тут же перебил Тигр, который напрягся от услышанного. Парень прекрасно понимал такое понятие как «информационная война» и прекрасно знал, что в таковой побеждает тот, кто знает больше… а еще, к этому моменту ему уже доставало жизненного опыта, чтобы не кидаться на амбразуру с ржавым штыком, которым просто невозможно пробить никакую обшивку.       В этот миг в палату зашел Керч. Он неоднозначно посмотрел на Змею, с которой мечтал остаться наедине, на Тигра, который положил ей руку на плечо, а сам уставился на… незнакомцев и Лошадь, что стоял среди неизвестных личностей.       — И что тут у нас происходит? — спросил он и быстро еще раз пробежался по всем присутствующим своим внимательным и в тоже время вопросительным взглядом, полным недоумения. — Мне кажется, или некоторые из присутствующих не должны здесь находиться… или, как минимум, не должны были встретиться с нами? — он обратился к Змее, а ответ получил от Тигра.       — Что-то вроде того. — ответил Костя. — Я бы попросил тебя выйти, потому что у нас тут внутряковые терки, но с учетом моих ограниченных двигательных способностей я обязан попросить тебя остаться здесь. — сказал парень, в ответ на что получил очень ехидную и даже просто откровенно мерзкую улыбочку в исполнении Керча.       — Мы не собираемся вступать в противоборство. — сказал Перун. — Мы пришли, чтобы поговорить. Не более того. Поговорить… и чтобы я смог увидеть своих детей. — старейшина держался как мог! Хотя, уже некоторое время что-то огромное, внутреннее и крайне злое подначивало его к тому, чтобы сорваться и примерить на себя костюмчик жнеца под общепринятым названием «Смерть».       — Хорошо. Будет тебе диалог. Но только не здесь и не сейчас. — сказал Тигр, прикинув в уме некоторые производные. — Мы забираем Лошадь и…       — Нет! — возразил писатель. — Они уже устроили меня в больницу, и она гораздо ближе к магазину Эфира. Мне будет очень удобно наблюдаться там .— Лошадь испугался за то, что следующий раз, когда он сможет увидеть Коляду будет очень нескоро и решил действовать быстро, дерзко и небывало для себя резко.       — Так… интересно… — прокомментировала Змея. — Мне кажется или ты всё-таки занял позицию перебежчика? Переобулся и теперь пытаешься оправдаться или типа того?! — она посмотрела на Анатолия с лютой ненавистью и все же сделала шаг вперёд несмотря на сдерживающую руку Тигра.       — Нет… никуда я не переобувался. Тут другое… — громко, но неуверенно сказал мужчина. — Как выяснилось, эти люди плотно связаны с медициной и, если я правильно понимаю, с фармакологией. Поэтому есть смысл уже быть там, куда устроили! И, к тому же, если мы сейчас договоримся о сотрудничестве, то сможем перетащить наших куда-нибудь к ним, я так думаю… и обеспечить чуть ли не идолопоклоннические условия их лечения. — он посмотрел на Тигра. — Так что, есть смысл дернуть сюда Крысу. Думаю, она сможет взять себя в ручки и, пользуясь лишь только холодным расчетом, поговорить с тобой и тогда вы вместе примете решение. — теперь он говорил быстро, уверенно, со знанием дела.       Тигр задумался. Змея тоже поубавила свой пыл и задумалась над услышанным. Она посмотрела на Дракона, перевела глаза на Тигра, потом посмотрела на тех, кто пришельцами вошёл в палату в сопровождении знакомого лица, после чего её плечи опустились так, словно ей больше не требовалось удерживать какой-то невероятно тяжелый, несовместимый с жизнью, слишком большой для её тела, груз ответственности. Она потянулась за телефоном чтобы позвонить Крысе.       — Ладно… Кость, это мое решение… прими его как должное и не лезь… — сказала она, после чего нашла контакт, озаглавленный именем «Валентина», и нажала на кнопку «вызов». Спустя несколько продолжительных гудков девушка ответила на входящий вызов. Её голос чуть дрожал и сбивался, отчего стало понятно, что она куда-то очень сильно спешит.       — Да? — спросила Крыса. — Что случилось? — в этот миг она шла к одному своему знакомому, так как тот отыскал какую-то информацию о тех, кто самостоятельно появился в поле зрения. — Я просто немного спешу, и мне не очень удобно разговаривать… дело терпит или?.. — она не успела закончить, так как Змея начала выкладывать карты.       — Тут наши преследователи явились… точнее сказать, их Лошадь привел, причем совершенно осознанно. — сказала девушка, после чего на несколько секунд на линии воцарилась тишина. — У них к нам дело… точнее даже предложение, которое они решили предложить лично.       — Да?! И какое дело?! — Крыса остановилась, как вкопанная. — Что у вас там происходит?! — спросила она на автомате.       — Они хотят заключить мир и предлагают свою помощь в выхаживали коматозников… безвозмездную… так как они плотно связаны с больницами или клиниками… ну, это то, что я смогла понять за наш разговор. — сказала Змея.       — Так, стоп! Вы, получается, в больничке, с нашими со всеми, кто вылетел из жизни, да?! — спросила Крыса и замолчала в ожидании ответа от Инны.       — Да… мы здесь… но тебе нет смысла сюда ехать, во всяком случае сейчас. Они сейчас выдвинутся на могилу, а потом повезут нашего писателя в свою клинику, потому как прописали его там… так, стоп! — она перевела свой взгляд на Лошадь. — А что с тобой не так? Зачем тебе в больницу?! — спросила она, не сбрасывая исходящего.       — У меня множество трещин в теле… они возникли после того, как нас тряхнуло в штабе… эм… — сказал он. — Ты не знаешь, но меня там придавило и повезло, что не раздавило. Видимо, последствия все же были и тут всплыли. Меня отвезли на обследование, просветили и все стало ясно .— сказал он и пожал плечами.       — Вас мы тоже проверим. — кивнул Перун. — И проверим, и подлечим при необходимости… в том числе вашу ногу, молодой человек. — он указал на ногу Тигра.       — Не надо было калечить, чтобы теперь лечить! — ответил Тигр, и в этот момент в беседу вмешался обычно крайне тихий Керч, который в течение нескольких минут изображал из себя самого бесшумного мистера в мире.       — Это мой друг очень хорошо подметил! — сказал молодой парень, которого культ нанял в качестве дополнительного защитника жизней. — И теперь вы пытаетесь отмазаться и создать о себе хорошее впечатление… вам не кажется это лицемерием? — спросил он и почувствовал на себе взгляд прекрасной Змеи. — Мне кажется, что вы совершенно не правы в… — Инна перебила его, подняв свою руку вверх и собрав пальцы в кулак.       — Хватит… — сказала она. — Я уже все решила… Тигр и Крыса будут обсуждать вариант подписания контракта о сотрудничестве. В данный момент, несмотря на все «за», «но», «против», нам не должно быть интересно тупое перетягивание одеяла. Лучше работать сообща. Проще, быстрее и надежнее… — каждое слово было отчеканено так, как будто прошло через пресс для монет.       — Но… ведь!.. — хотели было возразить и Керч, что пытался выделиться на фоне временного калеки, и Тигр, которого крайне задело предложение «подлечить его ногу».       — Тихо! — звонко возразила Змея. — Мы должны думать о всех, а не только о себе! Особенно сейчас, когда четвёртая часть нашего состава находится между мирами, а треть из этой части ещё и в крайне нестабильном состоянии! Есть и ещё один человек, который попал в этот… который просто попал из-за нас! И все это — наша ответственность! И мы должны её принять! Гордыни при этом быть не должно! — она говорила пусть не очень громко, но с такой силой, которую не ожидал почувствовать Тигр, привыкший к Дракону, что всегда на самом высоком уровне тащила на себе все связи, договоренности и обязанности. — Поэтому! Никаких столкновений! Обмениваемся контактами и разбегаемся! Все согласны?! — она посмотрела на Лошадь. — Анатолий. Ты будешь связным. Понял? — впервые за все время в культе Инна показывала настоящую себя. — Молодец. Вы, Перун, правильно? Визитка есть с нормальным номером телефона, по которому с вами можно связаться? — она посмотрела на старика, что смотрел на неё завороженными глазами. Хорс подметил этот взгляд, прекрасно зная о том, что единственный человек, на которого старший брат так смотрел, был его старший сын — Даждьбог, которого не стало.       — А вы — хороша! — выдохнул Перун. — Да… сейчас… — он начал копошиться, стараясь найти небольшую карточку из плотной бумаги в своих джинсах. — Вот, возьми… те… — сказал он, завороженно смотря на ту, кто разговаривал как настоящий лидер, готовый вести за собой дальше, чем за линию горизонта.       — Ага, спасибо! — сказа Инна, принимая из рук старика визитку. — А теперь, разбежались! Нас здесь слишком много! — сказала она резко, командно… так, как в представлении Перуна должен был говорить его преемник, готовый взять управление общиной.       — И тебе спасибо. — проговорил мужчина. — В таком случае, мы ждем информации, чтобы подготовить нашу встречу. — сказал он, после чего вежливо кивнул головой и повернулся к сопровождающим его. — Пойдемте. — коротко сказал он. — А вы, Анатолий, вспоминайте дорогу до кладбища. Сначала туда, а потом мы вернем вас в нашу клинику. — он посмотрел на писателя.       — Да… хорошо… пойдемте. — согласился писатель, но прежде чем выйти из палаты, он подошел к Инне, положил ей руку на плечо и сказал: «Молодец», после чего посмотрел на Тигра и протянул ему ладонь: «У нас не всегда ладится… эм… просто поверь, что я на нашей стороне и хочу чтобы всем было хорошо… чтобы все вернулись», — Анатолий мудро посмотрел на Константина.       — Иди уже, пока я не передумал! — Костя старался держать себя в руках, прекрасно понимая, что сейчас не то место, не то время и не те обстоятельства, в которых он может выделываться и раскачивать лодку. — И помни… как бы ни было, я буду следить за тобой, потому что сейчас ты поставил себя в крайне пограничное состояние между дипломатом и предателем, и я надеюсь, что ты это понимаешь. — сказал Тигр и все-таки пожал руку писателя.       — Да… понимаю. — Анатолий кивнул. — И, пусть будет так, если у меня не получится помирить нас, я буду знать о том, что хотя бы попробовал сделать это. — Лошадь пожал плечами. — Ладно, мне надо догонять… там все-таки отец, пораженный горем, пусть даже и сдерживающийся.       — Иди… — сумрачно сказал Константин, после чего перевел свои глаза на Змею. Несколько минут они стояли молча. Просто смотрели друг на друга, даже забыв о том, что в палате еще есть Керч, которого все это время снедала ревность и мысли о несправедливости мира.       — Ты уверена в том, о чем ты сказала? — спросил Тигр, который до сих пор пытался переварить все произошедшее. Сейчас он смотрел на младшую сестру той, в ком души не чаял так, словно на другого, взрослого, умного человека, который основывает свои решения на логических выводах, а не на порывах души.       — Да. Совершенно. — сказала Инна. — Это единственный способ не распутать, а просто разрубить Гордиев узел. — девушка перевела свои глаза на Дракона. — Если ни я, пока есть такая возможность, то никто этого делать не станет. — она с грустью вздохнула. — Все из-за излишней упертости, которая в данном случае играет против нас. — она перевела свои глаза на проводника, которого культ нанимал для поиска розы Парацельса.       — Кстати… я вот о чем хотел спросить у тебя. — сказал он. — Что ты думаешь на счет розы Парацельса? Где она сейчас находится? Сможем ли мы найти её или этой штуки не стало? — он внимательно изучал Инну.       — Я не знаю. — девушка перевела свои глаза с Эфира на Керча. — Вот ты… как ты думаешь… после того обрушения, которое случилось там… как думаешь, возможно ли что какая-то вещь осталась в целости и сохранности? — спросила она, после чего вновь прыгнула своим взглядом на новую точку в пространстве.       — Если это что-то не было сейфом или не лежало в сейфе… вряд ли. — сказал парень, нанятый в качестве охранника. — Кстати, как думаете, что случится с застройщиком и всеми теми, кто понес убытки в связи с тем, что произошло? — спросил он и посмотрел на членов культа.       — Это хороший вопрос. — Тигр почесал подбородок. — Насколько мне известно, сейчас идут разбирательства по поводу случившегося… выяснения обстоятельств… а учитывая тот факт, сколько человек было в отрубях и сколько не помнят ничего за час… сложно сказать… — он пожал плечами. — Какое-то возмещение убытков будет, но я сомневаюсь, что полное… думаю, не надо пояснять того, почему я так думаю. — он округлил глаза.       — Ну да… если вообще будут, — сказал Керч, — а о пострадавших известно что-нибудь? Сколько в больничке, сколько погибло? — спросил он и впился глазами в тело миниатюрной Змеи.       — Всего один погибший… пять коматозников… остальные оклемались в ближайший час после обрушения. — сказала Инна. — Да и травмированных практически не было никого. Словно практически все были под присмотром какого-то высшего существа, которое защитило от… произошедшего всех тех, кто никак не был связан с артефактом… — Змея ойкнула. — Мдя… такими темпами я поверю в Бога, — она хихикнула, — хотя… не сказать, что я когда-то не верила в его существование.       Пока оставшиеся в палате члены культа обсуждали обрушение здания и вопросы, связанные с верой во всевышнего, Лошадь, ведомый старообрядчиками, направлялся к черному, в ноль тонированному автомобилю люкс-класса. Он шел молча и вспоминал каждое сказанное слово. Писатель взвешивал свое красноречие на весах с правильностью и пытался понять то, насколько точно он донес свою мысль о необходимом мире. В этот момент, он не отказался бы от мешка на голове, чтобы стопроцентно сосредоточиться на размышлениях.       — Куда нам ехать? — спросил Хорс, таким образом бесцеремонно вторгнувшись в личное пространство Лошади. — Я продумаю то, как бы нам проехать…       — А? Ехать? А… ехать… эм… на морское. Мы там выкупили место и там похоронили вашего друга. — потерянно сказал Лошадь, который не сразу понял то, о чем идет речь. — Нашли там место одно, выкупили и сделали все честь по чести… правда, поскольку не смогли найти никакой информации… эм… оставили вообще без какой бы то ни было подписи… и фотографии… потому что тоже не смогли ничего найти, а делать посмертную — грех.       — Я тебя понял. — ответил Перун. — Спасибо… но это спасибо я должен сказать не только тебе, но и всему твоему культу… поэтому, когда наш основной состав наконец встретится с вашим, вот там я все и скажу. — в голове старейшины промелькнула мысль о Мокоши, которая до сих пор ничего не знала, и он предпочел бы, чтобы и не знала дальше. «Это разобьет ей сердце… уничтожит её…» — думал Перун, залезая на пассажирское место.       — На какую тему ты так задумался? — спросил Хорс, поворачивая ключ зажигания. — Выглядишь даже хуже, чем час назад. Меня это не то чтобы пугает, но заставляет задуматься о твоём, братик, здоровье… вплоть до того, чтобы сдать тебя в клинику, занимающуюся душевными расстройствами. Чтобы тебя там подержали немного на успокоительном и понаблюдали… я-то тебя знаю и прекрасно представляю то, какой хаос ты можешь в краткие сроки воплотить в жизнь, если достигнешь точки кипения… такое бывало… и тогда ты был неудержим!       — Поехали. — тяжело выдохнул он. — И, пожалуйста, давайте молча… мне хочется немного подумать. — попросил он уставшим, разбитым на тысячи небольших осколков, голосом, содержащим в себе не только силу, но и боль.       Компания решила не перечить и поэтому совершала свой путь в полной тишине, и так было до того момента, пока они не подъехали к кладбищу. Там Лошадь назвал конкретный въезд, к которому надо было подъехать. Когда они достигли необходимых ворот, он проводил компанию на безымянную могилу неизвестному.       Монолог, который впоследствии состоялся у Перуна с куском точеного мрамора, за малым не порвал душу присутствующим. Слова были настолько сильными, что Роженица отошла в сторону, чтобы не слушать. Хорс держался до последнего, потому как чувствовал, что должен поддержать старшего брата. Лошадь же, услышав начало данной речи, практически сразу отошел в сторону, так как считал неуместным быть там. Анатолий молча, не производя ни единого звука сначала сделал несколько шагов спиной вперед, чтобы понаблюдать за реакцией и, только убедившись в полном отсутствии заинтересованности к своей персоне, Лошадь развернулся и отошел на почтительное расстояние. Анатолий считал крайне неучтивым слушать подобное. Спустя некоторое время к писателю подошла девушка-фармацевт, которая для общины являлась запасом таблеток, пилюлек, свечек, гелей и мазей на все случаи жизни и от всех всевозможных болезней, которые только можно вообразить или найти в гугл в попытке найти свои собственные симптомы.       — Как думаешь, он справится с этим? — спросил писатель, обратившись к невысокой, но очень харизматичной Рожанице. — Просто… ну, выглядит он совершенно подавлено… и, конечно, у него на это есть не просто причина, а прям конкретный повод… но, сможет ли он справиться с этим? — спросил он в тот момент, когда девушка подошла к нему не в силах больше слушать откровение старейшины общины.       — Я не знаю… — ответила девушка. — Никогда прежде я не видела нашего старшего в таком состоянии. Он всегда оставался жестким, немного грубоватым… а тут, он раскис подобно тому, как зачерствевшее овсяное печенье, помещенное в стакан с теплым молоком…       — Красивое сравнение. — сказал писатель, который по достоинству смог оценить речевой оборот. — А какой он вообще, в жизни? Просто, судя по тому, как вы к нему обращаетесь, мужик крайне жесткий… — Лошадь посмотрел на фармацевта.       — Да… он такой… — на её руке висела небольшая женская сумочка. — Мужик не кремень, а прям титан! С ним лучше вести себя вежливо и приветливо… он быстро перенимает настроение и, если чувствует хоть капельку агрессии в свою сторону, набрасывается как дикий на источник… — она достала из своей сумочки пачку тонких, коротких сигарет, покрутила её в руках, после чего, громко вздохнув, она достала одну и вставила в зубы. — Такие вот дела… хотя сам по себе, дядька прикольный и очень добрый… умный, что повеситься можно!       — Не понял… — Лошадь махнул головой. — В смысле «умный, что повеситься можно»? Что это значит?       — Ну… в смысле, если понимаешь что возникли проблемы с ним, то проще повеситься, нежели пытаться как-то противостоять. Но это такое, аллегорическое высказывание типа: «Либо перешагни через гордость, либо умри вовсе…» кхм… я понимаю, что общая концепция ни о чем, но… с другой стороны, он всегда признает свои ошибки и готов нести ответственность в полной мере. — она пожала плечами, посмотрела на собеседника, после чего нырнула в сумочку и достала оттуда зажигалку. — Такие дела. — она пожала плечами, после чего подкрутила и сделала длинную затяжку.       — А… позволь стрельнуть у тебя одну. — сказал Лошадь. — Кстати, нам вроде как надо за шариками заехать. — хмыкнул он, наблюдая за тем, как девушка открывает пачку, которую до этого крутила в ладони, и достает сигарету. — Коляда ж попросила… да и я не против того, чтобы все сделать правильно. — он взял зажигалку из рук Рожаницы и подкрутил себе, после чего отдал небольшой кусочек пластика, заправленного газом обратно.       — Да… точно! Иначе она нам устроит такие «веселые каникулы», которые мы точно не скоро забудем. — сказала девушка. — Это с виду она такая милая и добрая… отзывчивая и так дальше… в основном только с больными… а вот с теми кто не соблюдает рекомендации или с теми, кто не позволяет соблюдать рекомендации или о чем-то забывает!.. «Мамма Мия!» — она округлила глаза. — Рвет и мечет… просто рвет и мечет в разные стороны. — Рожаница сделала долгую затяжку, после чего тяжело выдохнула дым. Она стояла лицом к небольшому мавзолею и внимательно изучала его архитектуру.       — То есть, ты хочешь сказать, что Коляду стоит опасаться? — спросил Лошадь, который пытался сопоставить слова Рожаницы с тем образом, который плотно засел в его голове. — Или ты так стебешься надо мной? — он с недоверием посмотрел на рядом стоящую девушку.       — Нет… даже не думала об этом. — сказала она. — Не то чтобы стебаться — это не мое… нет, я люблю такое, и поприкалываться в том числе, но это не тот случай, потому что я не хочу выхватить по шапке. Так что здесь больше не о тебе, а обо мне и остальных, кто присутствовал вместе с тобой в её кабинете в этот миг.       — Даже так?.. — Лошадь протянул свой риторический вопрос. — Интересно получается… не то чтобы очень… но крайне интересно. — аккуратно, удерживая сигарету средним и указательным пальцем, он почесал свой подбородок, а потом продолжил это движение длинной, тяжелой затяжкой, полной раздумий и наслаждения в тот же самый миг. Рожаница, услышав комментарий, хмыкнула.       — Так интересно или не то чтобы очень? — она хмыкнула еще раз. — Просто, определился бы ты с этим, а то крайне тупо получается в общем и целом. — девушка посмотрела на уголек около фильтра, после чего начала смотреть по сторонам в поисках такого места, где можно затушить и выкинуть окурок. И если с первым она справилась быстро и решила потушить о землю под ногами, то со вторым… Рожаница решила не мусорить среди могил.       — Ладно… заберу и выкину ручками там, где смогу выкинуть. — сказала она, после чего поджала губы, округлила глаза и описала круг радужками по чистейшему белку. — Здесь надо бы урну установить… на такие случаи и человека, который будет убирать… не думаю, что кто-то будет против небольших санитарных норм.       — Хм… еще бы тут установить «Старбакс» и небольшие столики, чтобы скорбящие могли скорбеть со вкусом. — Лошадь внезапно понесло в сторону черного юмора, и он это понял, но только после того, как произнес это вслух.       — Ага… в таком случае, раз уж есть заведение для хипстеров, то надо что-нибудь для готов открыть. Какой-нибудь бистро под названием «Черный граф» или «Ветхий властелин», чтобы сюда могли приходить обеспеченные люди, причастные к данной субкультуре и отдыхать, что называется, в месте, что приходится «по их черной душе». — Рожаница хихикнула, а вот Лошадь был вынужден закрыть рот рукой, чтобы не заржать в полный голос, понимая возможные губительные последствия такого смешка.       — М-дя… — выдохнул писатель. — Я даже не подумал бы о том, что ты поддержишь мой стёб. — сказал он. — И я бы с удовольствием продолжил, но думаю что это ничем хорошим для нас не закончится из-за того, что мы можем заржать и этим спровоцировать вашего…       — Ну да… согласна. — перебила девушка. — В таком случае, стоим молча и пялимся куда-нибудь или все же под небольшой разговор постараемся сократить наше времяпрепровождение здесь? — она хихикнула.       — А есть о чем поговорить? — спросил писатель, который так же, как и девушка, столкнулся с дилеммой на счет того, куда выбросить окурок. — А на счет урны… эм… думаю, ты права. — он поднес к лицу то, что осталось от сигареты, и внимательно посмотрел на это. — Так, может быть, тут и чище стало бы… это с учетом нынешней тенденции ухаживать за окружающей средой. Просто, если бы я был лет так на двадцать старше, с другим мировосприятием, то уверен в том, что даже не стал бы париться на этот счет и просто выбросил бы себе под ноги… хотя, куда ж еще старше… — он вновь почесал подбородок.       — А сколько тебе лет-то? — спросила Рожаница, которая до этого момента даже не задумывалась о возрасте своего собеседника. — Так-то, ты не слишком ветхим выглядишь.       — Семьдесят восьмого года я. — ответил Лошадь, не желая впадать в подробности того, который сейчас год и высчитывать свой возраст, который тот считал условностью. «Главное то, насколько ты себя чувствуешь!» — он каждый раз успокаивал сам себя этими словами.       — Ух ты ж! Ты ж реально старый! — хихикнула Рожаница. — Не настолько песочный как наш Перун, но все равно, прям это… нафталином запахло!..       — Хоть не формалином, который содержит в себе процентов так сорок формальдегида и пахнет не самым приятным образом. — сказал Лошадь и рассмеялся.       — Неплохо… очень даже неплохо. — сказала Рожаница. — Прям очень неплохо! А откуда такое познание? — она посмотрела на собеседника. — Просто, обычно мало кто интересуется такими веществами и их составом.       — Дык… я ж писатель, как никак. — ответил Анатолий. — Я обязан много чего знать, много чем оперировать и о многом размышлять, причем в режиме нон-стоп… быть, так сказать, в постоянном тонусе. — хмыкнул Лошадь. — Вот я и пытаюсь пребывать в таком состоянии, когда знаешь максимально много, при этом постоянно читаешь всякого, разного и стараешься не зацикливаться ни на чем. То есть, не быть предвзятым, ибо каждое произведение, как мне кажется, должно открывать людям глаза на… чтобы то ни было!.. а если ты сам пишешь с закрытыми глазами, то вряд ли сможешь показать другому удивительный мир…       — Интересная формулировка. — хмыкнула Рожаница. — В принципе, в этом что-то есть… ведь, невозможно рассказать о том, как выглядит закат, если ты его ни разу не видел. А рассказывать о море, зная только о волнах, — тоже такое себе занятие.       — Точно такое же, как рассказывать о том, как оно выглядит, ни разу не слышав шума прибоя. — Лошадь пожал плечами. — То есть: бессмысленное, беспощадное и похожее на русское рабство. — он развел руками.       — Вот, ты вроде умный мужик! Вроде умеешь словцо ввернуть такое, что ни в сказке сказать, ни пером описать, и вроде когда с тобой общаешься, создаешь хорошее впечатление, но в компании… ты кажешься очень глупым и наивным, что ли. — сказала она. — Но, насколько мне известно из твоего досье, ты стал куда более социальным и тупишь не так сильно, да и вообще ведешь себя куда лучше, ибо раньше был просто невыносим из-за своей гордости, за что часто получал по голове. В связи с этим, у меня к тебе всего один вопрос: «Что с тобой не так?». Хотя, сейчас ты прям молодцом! Такое чувство, будто бы под осознанием ответственности ты перестал быть упертым глупцом и начал думать о ком-то кроме себя.       — Ой… молчала бы! — ответил Лошадь. — Строишь тут из себя дофига умную, а ведь и жизни-то по сути не нюхала еще, только так, наблюдала за ней издалека. — писатель оскорбился. — Так что, не тебе тут сопли наматывать…       — Дядя, не суди меня, не зная меня. — сказала девушка. — Мое напускное веселье, оно ненастоящее, от слова «напускное»… дело в том, что никому не следует особо знать обо мне и о том, какие у меня в голове мысли. Перун, конечно, в курсе всего, а в остальном, у нас нет особой традиции делиться друг с другом своими переживаниями. Необходимо быть сильным и справляться со своими проблемами самостоятельно.       — Вот сейчас ты наговорила столько… в основном лишнего и не факт что ты сама понимала того, о чем вещаешь. — сказал Лошадь в попытке компенсировать обиду. — А в остальном, у нас тоже такое не принято… я имею в виду привычку делиться личными переживаниями.       — Ладно, замяли на пока что, глянь, Хорс идет к нам, и вид у него крайне подавленный… — Рожаница внимательно наблюдала за шагающей фигурой высокого бородача. — А вот Перун пока что там… эм, встал на колено и… смотрит… — сказала она. — Ладно, давай пока что помолчим минутку. — девушка не сводила своих глаз с представителей общины, приходящихся друг другу родственниками. Лошадь в этот момент занялся поиском такого места, куда можно культурно выбросить окурок, потому что класть его в карман он не был намерен.       — А чего ты один пришел? — спросила Рожаница спустя пару минут полной тишины. — И почему наш старый остался там в полном одиночестве? — она не могла понять того, что происходит со старейшиной.       — Ой, Рожаница, не спрашивай… — ответил Хорс. — Он просто попросил оставить его одного на некоторое время, вот и все. Он попросил, я ушел… и вот, теперь я тут, вместе с вами. — мужчина говорил степенно, непривычно жестко и с длинными паузами. — Да-а-а… старшому совсем тяжко… И я понимаю, что так ни в коем случае нельзя говорить, но он потерял не того сына… думаю, если бы Велес отъехал, то он не так сильно переживал бы… а тут, Даждь! Которого он так тщательно готовил занять свое место.       — Неоднозначные слова, неоднозначная ситуация. — прокомментировал Лошадь. — Но я не стану лезть во все эти, ваши, семейные дела, просто потому что в этом нет смысла… эм… единственное, о чем позволь спросить… а вот, какими были эти два парня?       — Ты имеешь в виду погибшего Даждьбога и коматозного Велеса? — переспросил большой бородач, на что получил согласный кивок. — Ну… тут сложно их как-то отделить одного от другого. В принципе, они оба и умные, и храбрые, и сильные, и лучшего всего всегда работали в тандеме. Просто, Даждь, он более основательный, что ли… не знаю как это описать.       — Ну, кстати, да! — Рожаница влезла в разговор. — Тут другого слова и не подберешь… именно что «основательный». — она задумчиво покрутила окурок в своих пальцах. — У них с Велесом очень сильно отличались подходы к взаимодействию с людьми и именно по этой причине, как мне кажется, наш старикан решил выбрать Даждя на роль следующего старейшины — просто потому что он всегда спокойно и доверительно общался со всеми… Просто потому что его хотели слушать и слышать. Это очень странная такая особенность или черта, которой тот был награжден с рождения. А у Велеса с этим все было иначе. — сказала она. — Он, как раз, наоборот, был младшим из двоих. Говорил гораздо меньше и меньше ладил с людьми во многом из-за затворнического характера. — девушка посмотрела на согласно кивающего Хорса. — Поэтому он больше занимался духовным саморазвитием, о котором любил перекинуться парой фраз и ему было все равно: в тему или нет.       — Да, есть такое дело. — Хорс развел руками. — Но лично мне по своему характеру больше Велес всегда симпатизировал — у него что ни шаг вперед, то такой, нагруженный, тяжелый, на грани полного истощения. И при этом он умудрялся просто идти вперед и за этим было приятно наблюдать. — он хмыкнул. — Помню то, как оба брата начали заниматься на турниках да брусьях, во дворе. Так вот, Даждь через некоторое время слился и лишь изредка приходил, чтобы составить брату своему компанию… Он то в кружок театра и драмы, то еще куда-нибудь пытался засунуться, чтобы поучиться правильно использовать свой голос, подбирать слова и так далее и тому подобное. А вот Велес… хи-х… он выбрал спорт и просто целенаправленно долбил, ежедневно, на полную катушку! А потом читал психологию перед сном. Такие талмуды, которыми даже без особого старания можно грохнуть, если ударить по голове.       — Получается, Даждь он просто был социально активнее? — спросил Лошадь, который не совсем понял характеры тех парней, о которых пытался рассказать Хорс.       — И да, и нет. Он все гораздо быстрее схватывал. Люди к нему как-то больше тянулись. Он умудрялся воткнуться то в одно дело, то в другое и, не знаю как у него это получалось, он еще и поддерживал эти дела в постоянном, пускай и не высоком, топе. — сказал Хорс. — А вот Велес, он более скрытный, хоть и улыбается во все тридцать два, но никогда не лез с точностью сказать о том, о чем он думает в тот или иной момент. Или что он планирует в тот или иной момент.       — Ладно… я понял… то есть, по сути, был лидер и был тот, о ком вообще ничего нельзя сказать однозначно: ни плохо, ни хорошо, потому что он всегда оставался в тени. — сказал Лошадь. — На самом деле, это выглядит как хорошая тактика теневого контроля. — хмыкнул писатель.       — Что ты имеешь в виду? — Хорс потупился и посмотрел на Анатолия не самым приятным взглядом, отчего у Лошади внутри даже что-то щелкнуло с неприятным звуком.       — Я имею в виду следующее. — сказал писатель. — Как вариант, главным действующим лицом, по факту, мог быть не Даждьбог, а как раз ваш Велес. Вы подумайте сами: два брата… один всегда на виду, второй всегда в тени… скажите, как они друг с другом общались? Ладили? — Хорс и Рожаница задумались, после чего в один голос ответили: «Ну, да… причем отлично!» — Во-о-от! — протянул Анатолий. — Во-о-от именно это меня и настораживает! — сказал он. — Как вариант, между ними могла быть договоренность о следующем: «Я помогаю тебе, ты помогаешь мне. Ты будешь красивым, а я буду умным». — сказал писатель. — А вы никогда не думали об этом?       — Нет… как-то никогда даже мыслей не было о таком, потому что Даждь сам по себе был не дурак… причем, был настолько далек от этого понятия, что и представить сложно, чтобы он тупил. — сказал Хорс, который гораздо больше и лучше знал братьев. — Так что, не согласен с твоей теорией, категорически и, кстати, советую не поднимать данную тему в разговоре с Перуном. Он много сейчас может спустить на тормоза и простить, особенно с твоей сговорчивостью помочь и с тем, что ты показал нам куда ехать, но, просто поверь на слово, думаю он не будет столь благосклонен в том случае, если ты постараешься заговорить с ним на этот счет. — сказала бородач.       — Хорошо… я тебя понял. — покорно кивнул Лошадь. — Просто, лично мне такие два брата кажутся странными и, это мое личное мнение, думаю что на самом деле всем парадом управлял тот, который был в тени и старался вести себя так, чтобы не приковывать к себе лишнего внимания. Вот и все. — Анатолий еще раз кивнул.       — А мне стала интересна эта теория. — сказала Рожаница. — Прям, интересная догадка. Вполне себе возможная, если начать обдумывать это. — она улыбнулась. — Ты представь, что внутри нашей общины все это время был гений, который старательно подстраивал действительность под свои какие-то планы и не факт, что те были известны Даждю… как вариант, Велес мог рассказывать своему брату только часть истины и тем самым контролировать… события. — сказала девушка, после чего улыбнулась.       — Ой, ребят, вы того, не фантазируйте! — Хорс отмахнулся. — И, кстати, наш старикан вроде как закончил свое общение и поднялся… идет к нам, так что предлагаю вам закончить данный разговор и не поднимать его больше. Чтобы не разбить сердце Перуну и чтобы в последствии он сам никому ничего не разбил. — бородач пожал плечами.       — А я вот о чем сейчас подумала. — сказала Рожаница. — И вы с этого должны посмеяться не хуже меня. — она затихла на несколько театральных секунд. — У этого вот, — она указала на писателя, — титул или звание… или я не знаю как они называют свои погремухи… короче, он — Лошадь, так же? — она посмотрела на Анатолия и тот утвердительно кивнул. — Ага! Вот! А у тебя, мой дорогой друг имя старое, славянское, в переводе значит «олицетворённое солнце» и читается как Хорс! — сказала она, после чего вновь замолчала, привлекая отдельное внимание к себе.       — И? — в один голос спросили оба мужчины, которые в данный момент составляли ей компанию.       — «Хорс» созвучное с английским «Хорс», что в переде значит «Лошадь». — сказала она, после чего рассмеялась.       — Хи-х… — хмыкнул Лошадь, в то время как Хорс еле сдержался, чтобы не заржать. — Ну да… такое, интересное созвучное совпадение произошло. — сказал писатель. — И ведь действительно… «Хорс» и «Лошадь», если смотреть на эти два слова с разных языков, имеют одно и тоже значение. — писатель пожал плечами. — И, честное слова, Рожаница… правильно?       — Лучше просто Рожица. — девушка харизматично улыбнулась и даже подмигнула члену культа «Зодиак»       — Рожица… честное слово, если бы я не был настолько уставшим, я бы иначе воспринял бы твой острый ум… но что-то как-то сил нет сейчас… хотя, ты прям умничка! Заметила! И это действительно очень круто! Хвалю! — он натужно улыбнулся. — А еще, меня по всей видимости начинает задалбывать похмелье от того, чем нас поил ваш главный. — он положил ладонь к себе на голову.       — Ну, да… кстати, у меня тоже такое себе самоощущение. Слишком быстро и слишком много для такой маленькой особы, как я. — сказала она, и Хорс вновь с трудом сдержался. Он внимательно наблюдал за приближающимся Перуном и поэтому старался держать себя в руках и не срываться на откровенный ржач.       — Ну-ну… нет, я конечно не знаю того, сколько вы пригубили с убитым горем моим братцем, но учитывая тот факт, что я как-то сидел с тобой за одним столом… мы тогда еще самогонку гоняли, которую приносил Сварог… ух-х-х! И наподдала ты тогда жару всем мужикам! Слушай, Анатолий, мы сидели просто в дровища! Можно было вязать и увозить без малейшего сопротивления. Ни руки, ни ноги просто не работали. Голова была легкой и приятной, а вот тело — ватой. А она еще танцевала, прыгала через огонь и вообще была такой, что ни в одном глазу просто! — проговорил мужчина.       — Ой… у Сварога такая бормотуха, что от одного только запаха начинается реакция компенсации. — отмахнулась Рожаница. — Я такую штуку называю «не выпить, ни напиться». — сказала она, и в этот момент к ним подошел старейшина. Он был угрюм, практически бел и молчалив.       — Как ты себя чувствуешь? А, старшой? — спросил Хорс, посмотрев на своего брата и почувствовав его болезненность. Ответа он не получил, только увидел то, как мужчина молча махнул рукой, что значило: «Пойдемте отсюда». Никто не решился продолжить разговор в его присутствии. Это было связано с некоторой долей страха и гораздо большей долей уважения. Только после того как они покинули территорию кладбища, Рожаница потихоньку сказала Хорсу о том, чтобы тот остановился около какого-нибудь канцелярского гипермаркета, чтобы была возможность купить самые обычные воздушные шарики. Сначала, младший брат Перуна потупился, не поняв целесообразности просьбы, но потом пришел в себя, вспомнил о Коляде и о её словах и начал глазами искать то место, где они смогут прикупить резиновые изделия для тренировки дыхательных путей.       — Кстати, как ты себя чувствуешь? — спросила Рожаница, когда она сопровождала писателя в магазине.       — Ты про общее или про мои ребра? — хмыкнул мужчина. — Если про общее… тут все просто: каждые десять минут становится все хуже и хуже, а если ты спрашиваешь меня на тему костей… непонятно… то есть, мне нереально больно на самом деле, но так, в определенном положении тела даже терпимо. Говорить неприятно. Мало того что мне приходится сдерживать и себя и свои ощущения, так еще и дышать нормально не получается. Вдох и выдох делать не то чтобы неприятно, просто получается безболезненно вдохнуть или выдохнуть только в определенной амплитуде, остальное через боль.       — Ладно, поехали в клинику. Оставим нашего гостя на попечение Коляды и, скорее всего, Семаргла я тоже приставлю к нему… пусть отрабатывает свои косяки. А то их в последнее время как-то накопилось, а воздаяния ноль. Это неправильно… нехорошо… поэтому, — тут Перун посмотрел на Лошадь, — поэтому у тебя будет два внимательных врача, которые точно смогут помочь тебе. — услышав это, Анатолий внезапно понял, что его собираются госпитализировать и тут внутри у него что-то щёлкнуло. Мужчина вспомнил о магазинчике, находящегося в коме Эфира и ему стало не по себе.       — Ребят… я тут вот что понял… — сказал он. — А я не могу ложиться в вашу клинику. — писатель замялся. — Тот магазин, откуда вы меня дернули, он находится под моим присмотром… я не могу его бросить. — Анатолию было не по себе от собственных же слов. — Дело в том, что мне его доверили до возвращения владельца, а тот, как вы понимаете, не совсем смог вернуться, и поэтому ответственность с меня не было снята. — Лошадь говорил о том, о чем на самом деле думал. — Так что… мне очень жаль… но я так не могу… это ж предательством будет.       — Интересно. — Перун почесал бороду. — То есть, сейчас, вот таким вот, эм… неграциозным образом ты говоришь нам примерно следующее: «Ребята, большое вам спасибо за то, что возились со мной, но я сливаюсь?» — спросил он, и брови его потянулись к переносице, а атмосфера сгустилась подобно тому, как сгущается манная каша в горячем молоке. — Ты это хочешь сказать?       — Нет. Не это. — спокойно ответил Лошадь. — Как вариант, вы можете дать мне адрес клиники, и я самостоятельно буду появляться там раз в день, опять же, чтобы не обременять вас собой, как некоторым… бременем… — слегка запнувшись, сказал Анатолий. — Дело в том, что любое дело надо делать до конца, и этот вверенный мне магазин, как раз таким дело и является… так что, коль я могу самостоятельно передвигаться… хотя бы чуть-чуть, то я выберу «делать то, что я могу для выполнения своего долга, нежели вот так тупо возьму и кину человека, который мне доверился». — проговорил член культа «Зодиак» и между стоящими на кладбище воцарилась напряженная пауза. Перун смотрел исключительно на Лошадь. Хорс и Рожаница не могли зафиксировать свои глаза на одной точке и то и дело перескакивали то на старейшину, то на представителя пока что противоборствующей организации, то друг на друга и все это с вопросительными выражениями на их лицах.       — Я так посмотрю, ты упертый, так? — спросил Перун. Его лицо было по-прежнему сильно напряжено и ни в позе, ни в количестве, ни в глубине морщин не было видно ни капли снисходительности или доброты.       — Не то чтобы очень упертый. — честно ответил Лошадь. — Но бывает такое… такие моменты, когда я должен быть таким и я становлюсь таким… то есть, упертым. — сказал мужчина, все так же удерживая в руке сигаретный окурок.       Перун сделал шаг вперед. Хорс напрягся. Зная своего старшего брата, он был готов к тому, чтобы попробовать отловить его удар, прекрасно понимая следующее: если он ударит, то ничем хорошим, скорее всего, это не закончится. Рожаница же наоборот, отодвинулась чуть вперед. Она понимала то, насколько она незначительна для того, чтобы нарочно лезть в разборки больших мужчин, поэтому она знала, что лучше не мешаться.       — Молодец… — сказал Перун. — Что-что, а такую преданность делу и неотступное стремление выполнить возложенные обязательства я уважаю. Молодец! — он протянул руку вперед и был готов к тому, чтобы пожать её Лошади. Писатель посмотрел на него, потом на руку, после чего пожал.