Лабиринт

Он стоял в дверях — человек, которого Осаму узнал сразу же, потому что насмотрелся на него за эти пару дней на многочисленных фотографиях. Стоял и смотрел на Осаму большими круглыми глазами, очень прямо, анфас, никакого полуоборота, как на утренних афишах. Великий скрипичный гений Тендо Сатори чуть судорожно раскачивался с пятки на носок и обратно на пороге кабинета Осаму. Конечно, он не переживал об их разговоре; Осаму даже и первым столкновением Тендо со всей полицейской канителью не стал. Его пальцы уже имели едва заметные следы алановых дактокарт, и несмотря на то, как в глаза бросались яркие всклокоченные волосы Тендо, Осаму постоянно возвращался взглядом к этим пальцам. Тонким и гибким пальцам, которые заставляли людей по всему миру плакать от скрипичных звуков, слышать голоса птиц, пение детей и звон моря, томиться сердцем от непонятных, но не менее ярких, чем шевелюра маэстро, эмоций. — Вам, наверное, нелегко далась пропажа привычного инструмента, — неловко сказал Осаму. В круглых глазах сквозила лихорадочная потерянность — сложно тут не посочувствовать потерпевшему. Как с любым потерпевшим, Осаму не находил нужных слов. — Нелегко, — повторил Тендо. Голос его надломился в конце. — Да уж. Посмотрите, вот паспорт моей скрипки. Он протянул Осаму маленькую книжечку из не самой лучшей бумаги. Наверное, ему действительно стоило узнать Санта-Марию поближе, чтобы искать её. Пробежавшись по строкам, впрочем, Осаму ничего очевидно полезного не обнаружил. Сразу же в сознании всплыло нахмуренное лицо Киты-сана и его строгий голос: «Неважных деталей для вора нет, а значит и для нас тоже». Интересно, внезапно подумал Осаму, снова поймав от Тендо ощущение лёгкой нервозности, что ему уже успел сказать Ширабу? Мог ли представить всё так, что дело о скрипке поручено некомпетентному следователю? Они сверили список утраченного, Осаму прилежно записал каждое слово Тендо про пропавшие ценности. Пропали часы, пропали награды — но маэстро перечислял их скупыми фразами, будто не волновался нисколько о почётном ключе Страсбурга или дарственной медали Сиднейского оркестра. Его всё равно заносило в патетику: Тендо вскидывал театральным жестом свои жилистые руки вверх, иногда хватался за торчащие красные волосы и восклицал: «К чему всё это, Мия-сан? Разве это важно? Скрипка пропала, скрипка моя пропала». И его приходилось возвращать обратно к мелочам, к цепочкам и колечкам, к замкам, к несчастной пластинке. — Скрипка бесценна, понимаете? Всё остальное цену имеет, но скрипка… У инструмента есть какая-то формальная международная страховая цена, но это ведь все символика — не имеет цены скрипка, никакой. Звук её уникален, он просто неповторим. Страдивари её создал в период расцвета, он ей новый канон мастерства создал... — Я знаю, — не выдержал Осаму. Тендо обхватил голову руками, склонился к коленям и поднялся заново — обманчиво спокойный и собранный. Не предугадаешь, в какой момент он опять сломается и уйдёт от методичного прочесывания деталей. Ломался ли он по-настоящему или просто Осаму должен был увидеть боль, увидеть драматичную скорбь? Он видел — и не сопереживал. Осаму знал, что не имеет права требовать от потерпевших ровного, скучного отношения к их бедам. Деятельная скука была его задачей, и частью той задачи было отделить зерна от плевел в горестных беседах. И всё равно разговор с Тендо давался как-то особенно тяжело; Осаму не хотелось так думать, но всё равно невольные сомнения лезли в голову — действительно ли он расстроен, искренняя ли это боль? Тендо Сатори казался настолько бесхитростным и честным в своих патетических возгласах, что так и тянуло найти хоть какую-то точку, где можно будет полноправно ему не поверить. Артисты, устало подумал Осаму, записывая очередной кусочек выцарапанной информации. Творческие люди. Сколько их ещё будет дальше? — «Страдивари» периода расцвета, с резным завитком. Тёмно-красная, красивый цвет очень. Ель и клён. Одно из лучших и самых трудных творений великого мастера. Он изготовил её в 1722 году и назвал Санта-Марией. На нижней деке его знак — год, мальтийский крест и надпись «Антониус Страдивариус». Разве можно оценить деньгами то, чему вот-вот исполнится триста лет? — Почти в десять раз старше меня, — сказал Осаму, и Тендо улыбнулся ему одними губами. — И меня. Они были почти ровесниками, и всё равно между ними лежала пропасть. Тендо умел дружить с темно-вишнёвым инструментом, бывшим до него и будущим после него. Осаму не представлял, как. Но он умел идти по следу — и сейчас Санта-Марии это было нужнее. — Скажите, пожалуйста, почему именно Ширабу-сан остаётся присматривать за цветами и всем прочим? — Ах, ну это у них там с Вакатоши что-то своё... Вакатоши ему доверяет. Повисла пауза. Фраза не звучала так, будто на её конце Тендо и планировал полностью закончить мысль. Казалось, что должно было последовать какое-то продолжение — любое. Противопоставление, объяснение, хоть случайный факт из жизни умирающей сансевиерии или коридорного фикуса; но Тендо молчал, словно в последний момент откусил финал своей реплики и проглотил его, не жуя. Осаму попробовал наугад: — А вы? — А что я? — делано удивился Тендо. — Вы доверяете? Ширабу-сану? — Ах, это! Ну, про цветы ничего не скажу, да меня про них никто и не спрашивает. А в остальном доверяю, конечно. С чего бы нет? Мы же дружим. Вакатоши, и Ширабу, и Семи-кун, и я. Давно очень, со школы ещё. Мы вместе в волейбол играли тогда. Умеете играть в волейбол? — Немного, — ответил Осаму и зачем-то добавил: — Но мой брат профессиональный волейболист. Ацуму всё время клеил пластыри на пальцы и едва пылинки с них не сдувал. Руки связующего, тонкости трения между кожей и мячом — Осаму наслушался этого сполна. Тендо тоже стоило беречь пальцы. И Ушиджиме Вакатоши с его валторнами. И Семи Эйте, то ли гитаристу, то ли бас-гитаристу рок-группы с яркой пластинкой. И Ширабу Кенджиро, восходящей звезде хирургии. У Тендо не было мозолей на руках, но была у челюсти — темное пятнышко свидетельства того, как он зажимает скрипку у плеча. Часы и часы упражнений, шлифовавших его уникальное дарование, отпечатались в маленькой мозоли на лице. Тихонько стрекотала включенная камера, и Осаму невольно поразился тому, как естественно держался перед ней Тендо: сказывалась многолетняя привычка давать интервью. Осаму спросил ещё про Ширабу и про Семи, про некоторых других людей из папки, уточнил расписание Ушиджимы и самого Тендо. Безмолвные точки слегка ожили и заговорили о своих историях, линии заискрили интонациями Тендо Сатори, с которыми он описывал своих знакомых. — Ивайзуми-сан был агентом Вакатоши долгое время. Потом разошлись. Почему? Ну, не могу точно сказать. О, Гошики-кун? Гошики-кун профи своего дела, больше особо сказать нечего. Цукишима Кей-сан… Да, она сейчас преподаёт в консерватории, мы как-то виделись на отчётных выступлениях. А это из филармонии... Вы бывали в филармонии? Мия-сан, вы обязательно должны однажды побывать на концерте. Я сыграю. Если… когда скрипка найдётся, конечно. Вашиджо-сенсея помню, конечно, надо к нему зайти. Дома нет, не был. Господи, да как можно о них всех такое предполагать? — Предположения у меня называются версиями, — терпеливо сказал Осаму. — Наша цель — проверить их все. И здесь у Тендо тоже нет-нет, а прорывалась кристально честная театральность, максимально искренняя наигранная эмоция. Нельзя не поверить. Нельзя не захотеть найти искусно спрятанную червоточину. Он улыбался, как иезуиты с форзаца учебника по истории европейского права. Иезуиты смотрели на подыхавшего от вала экзаменов Осаму так, будто в обмен на знание собирались забрать его душу. Что-то подобное было и в Тендо. За каких-то пару часов Тендо пробежался по удивительно многим знакомствам, и Осаму поставил на некоторых людей размашистые красные круги, на некоторых — маленькие галочки. С кем-то поговорит сам, кого-то допросят в участке без него. Комори справится. И одной точки ему в папке отчаянно не хватало. Той, в которую клещами уцепилась интуиция, если такие штуки вовсе существовали. Кита-сан сказал бы, что имеют значение только разумный расчёт и внимательность к деталям. — Суна Ринтаро, — наконец проговорил Осаму очень чётко, почти по слогам. — Скажете мне что-нибудь? — Я не видел Суну-куна очень много лет, — таким же чётким тоном ответил Тендо. — И абсолютно точно не планирую видеть его когда бы то ни было. — И вы не знаете, чем он сейчас занимается? — Понятия не имею, Мия-сан. Ни единой идеи на сей счёт. Почему-то, распрощавшись с ним, Осаму никак не мог отделаться от ощущения, что так ничего и не выяснил. Тендо прилетел с другого конца земли, Тендо примчался к нему, едва заехав в ограбленный дом, Тендо говорил с ним два часа — а по итогу пусто. Как будто его уже не устраивало какое бы то ни было знание, если оно не о Суне Ринтаро. Несколько последующих дней слились для Осаму в одну сплошную паутину лиц и имён из папки. Надежды на отпечаток ладони развеялись пылью: Аран вытащил всё, что мог, но полной картинки так и не вышло, а базы молчали. И правда, откуда бы в криминологических базах заваляться отпечаткам рук людей из кругов общения великих музыкантов? Сыщик, ищи вора — как в детской игре, сплошными беседами. Разговоры по телефону, разговоры у себя, пара выездов — точки обрастали пометками. Спешные, плохо разборчивые примечания Осаму вились вокруг чужих знакомых, залезая друг на друга и соединяя неизвестных друг другу людей. Незваный гость в чужих жизнях. И толку с его непрошеных вмешательств — зацепок особо не добавилось, разве что вычеркнул некоторые откровенно глухие линии. С Вашиджо-сенсеем ожидания обманулись — для того, чтобы следом Осаму сполна черпнул рутины. Он всех спрашивал про Суну Ринтаро, следил за любым изменением выражения лица, ловил мельчайшие детали. Но без толку; музыкальный агент Ивайзуми Хаджиме напряг лоб, припоминая, но в итоге только покачал головой — мол, только имя и знаю. — Был такой, да, начинал вместе с Тендо. Но я с ним никогда не работал, а кто работал — не помню. Работали всяко недолго. Забрезжил слабый фонарик надежды, когда напротив Осаму сел человек удивительной профессии — менеджер по продажам билетов на классические концерты. Почему-то сложно было представить, что по билетам на выступления симфонических оркестров и струнных квинтетов ставились такие же планы продаж, как по шинам для автомобилей или потолкам. Почему-то не укладывалось в голове, что и здесь надо сидеть и обзванивать холодную базу клиентов. А кому-то — руководить такими обзвонами. Куроо Тецуро пришёл в идеально отутюженном костюме. Осаму почти стало неудобно за свои потрёпанные джинсы и выцветшую на локтях кожанку. — Люди говорили, что у них творческое соперничество. Не знаю, я вообще мало понимаю в творчестве. — Но весьма успешно его продаёте. — Нет ничего, что я бы не смог успешно продать, — улыбнулся Куроо, и улыбка придала ему вид заправского мошенника. Такого, кто врёт как дышит, но сколько бы ни врал — ты не усомнишься ни в едином слове. — Тут, разумеется, полегче, чем с какими-нибудь пылесосами. Осаму не стал спрашивать, почему. Пылесосы навскидку казались очевидно нужными всем, а классическая музыка — роскошью. — Так вот мне всегда казалось, что личное там накладывалось. Ну вот когда мы водили знакомство, точно что-то было непонятное. Суна Ринтаро встречался с Цукишимой Кей, а перед самым отчётным концертом они расстались. Куроо умолк. Толкать его слишком быстро не хотелось, страшно было спугнуть. — Наверняка из-за Тендо, — наконец произнёс Куроо. — И если что, нет, у Цукки-сан с Тендо ничего не было. Просто так бывает, что кто-то становится причиной, хотя всё время стоит в стороне. И делать ему ничего не надо. — А вы-то как догадались? — поинтересовался Осаму, выводя от Суны стрелку с иероглифами «Цукишима Кей» поверх неё. И Куроо поправил свой идеальный и очень дорогой галстук, а потом вновь надел свою мошенническую улыбку. — У меня есть глаза, Мия-сан. На ладони поверх галстука тускло сверкнуло тонкое обручальное кольцо, и в тон ему мелькнуло у Осаму в душе таким же тусклым светом подозрение. Куроо зажёг слабенький фонарик, но фитиль в нём сразу же погас. Цукишима Кей была в отпуске, и несмотря на то, что с лаосского курорта она ответила на звонок, её чеканные короткие фразы ничего не дали. Цветистые афиши концерта перерезало ядовито-розовой надписью «временно отменяется». Надпись прикрыла дату, но Осаму её помнил. Хоровод из афиш кружил его каждый день, по дороге на работу, по дороге с работы. И день за днём кольцо сжималось сильнее. Висела одна и рядом со стеклянным небоскрёбом, где располагался офис агентства Семи Эйты. Осаму запрокинул голову, отвлекаясь от вгрызшейся в мозг розовой надписи. Футуристическое здание из стекла и металла тонуло в синем небе и густых облаках, и от далёкой высоты чуть закружилась голова. Семи Эйта оказался куда более смурным и куда менее накрашенным человеком, чем на фото. Осаму раньше не доводилось встречаться с популярными артистами или бывать в офисах звукозаписывающих компаний, но Семи не слишком соответствовал стереотипам о рокерах. На шее у него висели какие-то побрякушки, в ушах тоже качались разнокалиберные серьги, волосы почти светились разными оттенками серебряного — вот в общем и все приметы творческой личности. Обложка его разбитой пластинки выглядела невероятно аляповатой и многоцветной, хотя сам Семи и переговорная, где сидели они с Осаму, скорее стремились к идеальному черно-белому минимализму. Немного под стать модной квартире Тендо, да и в ней Осаму нашёл куда больше оттенков — все варианты зелёного. Тут ярким пятном был календарь с индийскими видами на краю стола. Руки бога Шивы смыкались в непрерывное кольцо, и из середины он улыбался неуловимой, загадочной улыбкой. Ничего не говорящей о его истинном настроении, точь-в-точь улыбка на лице Тендо Сатори. — Мы дружим, — повторил Семи вслед за Тендо. — Вакатоши-кун, Сатори, я. Ширабу. Леон-кун. Сатори говорил, что мы играли в волейбол вместе? — Да, — кивнул Осаму. — Ну вот, — Семи побарабанил пальцами по стеклянному столу. — Что ещё сказать. Мы ходили в одну музыкальную школу, но инструменты разные. Хор был вместе одно время. И дружим. В скрипках я ничего не понимаю, если вам это интересно. — Ну, всяко больше, чем я, — усмехнулся Осаму, и Семи слабо улыбнулся в ответ — одними губами, всё остальное лицо осталось ровной холодной маской, с которой он его встретил. — А что вы можете сказать про Ширабу-сана? Маска подёрнулась на долю секунды, и под ней вскрылось кисловатое лицо — то ли Семи не так уж и дружил с Ширабу, как все члены старой компании пытались представить, то ли ему было отчаянно неприятно думать, что у Ширабу так же спрашивали про него. Буквально мгновение, и Семи снова сидел напротив совершенно нейтральный и отстраненный. Годы интервью с неудобными вопросами не прошли даром. — Я же говорю, просто мы все дружим, что ещё сказать, — повторил он. Чуть поколебался. Осаму ждал, не задавал никаких дополнительных вопросов. Семи производил впечатление человека, скорее напрягающегося от наводящих вопросов, чем вспоминающего дополнительные факты. Наверное, тоже последствия обильного общения с журналистами. — Мне иногда кажется, — медленно сказал он, — что Кенджиро с нами всеми дружит, а с Вакатоши нет. То есть, в Вакатоши он влюблён. В голову словно вонзили узкий металлический стержень, как одна из палочек для еды, какие подавали в корейских ресторанах. Вонзили — и сразу вынули, но на секунду Осаму прострелило резкой болью от нежелания погружаться в сплетни и домыслы о печальной, запретной любви. — Со школы ещё. Никогда ничего не было, я уверен. Но просто… Ничего не было просто. Не могло быть просто там, где для поисков украденной «Страдивари» Осаму приходилось вникать в хитросплетения чужих отношений. Семи неохотно рассказывал свои наблюдения, Осаму с ничуть не большим желанием их слушал. Оба они мечтали только о том, чтобы разговор прекратился — и никто из них не мог его прекратить. О чём ты думал, Ширабу Кенджиро, когда поливал цветы в этой квартире? На что может толкнуть годами тянущаяся любовь, вкупе с постоянно маячащим перед глазами доказательством того, что она никогда не сбудется? Вопрос про Суну Ринтаро Осаму задал почти с облегчением. Семи покачал головой: — У них с Сатори был один преподаватель? И я пару раз видел его у школы. Нет, хорошо не знал, вообще не уверен, что кто-то его хорошо знал. Они и с Сатори вроде не слишком общались, хотя с Сатори сложно не общаться. Осаму вышел из стеклянной вертушки роскошного небоскрёба, и в глаза брызнуло яркое весеннее солнце. За регулярной моросью и серым небом он почти забыл, что календарь показывал март. Вот-вот зацветёт сакура, городские улицы на время превратятся в анимешные фоны. Впору пожалеть, что не взял с собой солнечные очки. Даже курить не хотелось от небесной чистоты и отражающихся в огромных окнах солнечных лучей. Самое время раскапывать чужие влюблённости, пришла ироничная мысль. Раз своих нет. Впрочем, если бы и были, Осаму кривило бы от перспективы копаться в совсем грязном белье пострадавших и подозреваемых не меньше. И ладно бы бельё — но в чужие страдания, в чужие потери того, что никогда тем людям и не принадлежало, вникать было невыносимо. В кармане завибрировал телефон. — Я тебе что-то скинула, — весело сообщила Комори. — Хоть ты меня и не ценишь. — Давно? Я рокера опрашивал. — Ну да, — Комори фыркнула, — куда мне до знаменитостей. Да нет, недавно. Про твоего Суну Ринтаро. — Он не мой. Узнала, где он сейчас? — О да. Вообще у говнюка есть страница в каждой из известных соцсетей, по-моему, вплоть до того, что на вейбо засветился. Но он так шифруется, даже мне пришлось попотеть. Сплошные фотографии со старых выступлений, замучалась их проматывать. К счастью, не зря! Ты сейчас сидишь? — Я иду, — вздохнул Осаму и увернулся от фонарного столба с переполосованной розовым афишей. — Он тоже рокер, что ли? Мне вернуться в Авекс? — Круче. Он ассистент-герпетолог в Институте токсикологии. Ты знаешь, что такое герпетология? Осаму, конечно, не знал. Комори так сильно этому обрадовалась, словно только малые (отсутствующие) познания Осаму в герпетологии отделяли их от скрипичного вора. Вот сейчас великая Комори Мотоя посвятит Осаму в грандиозную токсикологическую тайну — и дело сразу раскроется. — Короче, я тоже не знала. Суна Ринтаро расширяет нам горизонты. Герпетология — это наука о змеях. Он что-то вроде укротителя змей, только всё по-серьезному. Яды им откачивает, какие-то классификации пишет. Я даже научную статью его авторства нашла. Ты понимаешь, что бывший потрясающий скрипач всё бросил и засел в змеёвнике? Сказать было нечего. Осаму не понимал. Всю жизнь посвятить музыке, сбить руки до мозолей — и в финале пути получить террариум в токсикологическом институте? Семи считал, что Ширабу мог украсть скрипку из ревности к мужу Тендо. Он не сказал этого вслух, но его уверенность сочилась из каждой подмеченной им мелочи. В голове Семи эта куча деталей сложилась в единый пазл безнадёжной любви, который он осторожно выложил перед Осаму. Исподволь привёл его не столько к версии, сколько к крохотному допущению, что Ширабу мог дойти до ручки — и забрать у Тендо нечто безмерно дорогое. — Я тебе адрес токсикологов кинула. Сегодня приедешь? У любви много разных лиц — а сколько лиц у ревности, зелёной и смрадной? Толкает ли людей через черту допустимого ревность не любовная, а обращённая к их успеху? Тяжело смотреть, как у твоего друга на пальце блестит обручальное кольцо, связавшее его с тем, в ком ты просто друга так и не увидел за все годы. Насколько тяжелее выходить из Института токсикологии и видеть кругом афиши со «Страдивари», которая могла бы быть твоей, но не стала? — Нет, наверное, — Осаму потёр лоб. — Спасибо. Лабиринт, по которому Осаму вслепую нащупывал путь к разгадке, словно выложил перед ним развилку: один коридор вёл к нервному, убитому пропажей Ширабу Кенджиро, второй тянулся к неизвестному — не то что одному Осаму, а всем замешанным в истории — Суне Ринтаро. Никто не мог с уверенностью сказать, окажется ли вор в конце хотя бы одним из них, но не проверить обоих было нельзя, только решить, с кого начать. Включи своё сыщицкое чутье и выбери, пусть Кита-сан и утверждает, что нет никакого чутья. Ты-то веришь, что без интуиции никак. Вот и действуй по ней, вот и спрашивай её, детектив Мия Осаму. И было что-то неправильное в том, что к Ширабу у Осаму доверия было больше. Сколько бы тот ни огрызался, сколько бы ни косился раздраженным взглядом — Осаму с ним говорил, Осаму его видел, протокол по Ширабу уже лежал в участке. На Суну не было ничего, и потому его сторона лабиринта затягивала сильнее. Герпетологическая лаборатория института токсикологии находилась совсем близко. Это ли не знак, что пришла пора посмотреть в глаза исчезнувшему среди змей конкуренту Тендо? Без предупреждения даже лучше, подумал Осаму, выстраивая на карте маршрут. Встретятся на равных: ничего не понимающий Осаму, нисколько не ожидающий полицейского визита Суна. Всего-то обогнуть посольство Финляндии, пройти парк насквозь и выйти ровно к неприметному, судя по фото из гугла, серому зданию. Можно доехать на автобусе, но Осаму выбрал пешком, с крюком через маленькое кафе с бранчами. Курить под ярко-синим небом хотелось куда как меньше, чем под пасмурным, а вот голод был абсолютно одинаковым. В кафе на краю парка было тихо, малолюдно. К окну тянулась зелёная сосновая ветка, и школьница в синей форме фотографировала на фоне ветки свою весёлую подружку. Всё было нормально, как будто и не существовало никаких драм среди группы по-разному успешных друзей. Как будто жизнь человеческая не ломалась посреди дороги к признанию, приводя в герпетологи. Подали огромный, завёрнутый в бекон авокадо, Осаму ткнул его вилкой и открыл в телефонном браузере ссылки на соцсети Суны Ринтаро. Закрытый фейсбук, закрытый инстаграм — тысячи постов в нём, у Осаму было раз в десять меньше. Да что там, и у Ацуму столько не было. Одна из школьниц настойчиво рассказывала подружке передачу с Arashi, и в воздухе носилась навязчивая идея убрать телефон, выкинуть из головы что Суну, что Ширабу с Семи — и пусть ничего не будет, кроме вкусного авокадо и глупых телепередач. Словно кафе и парк лежали где-то в другой реальности, где не случалось преступлений и детективы были не нужны, и некому было размышлять о дурных человеческих поступках. — Воду они там варили. А если воду варить часами, она клейкая становится! Вязкая и клейкая, густая такая. Вплоть до потери вкуса воды… — воодушевлённо продолжала девочка, пока он платил. Осаму шёл сквозь густую весеннюю зелень до Института токсикологи и всё думал, что здорово было бы посмотреть на эдакую воду: густую, клейкую. И на вкус бы он попробовал. Ацуму бы завопил, что он всю жизнь тащит в рот всё, что плохо лежит, а потом сам лежит не слишком-то хорошо, но Осаму всё равно попробовал бы. Приземистое двухэтажное здание, укрытое раскидистыми древесными лапами, разительно отличалось от высоток, где Осаму побывал за прошедшие дни. Серые вытянутые стены, широкое коричневое крыльцо с четырьмя крупными ступенями, отчего-то бросающиеся в глаза своей редкостью окна. Змеи не любят солнечный свет или он как-то влияет на яды? Осаму порылся в карманах ветровки в поисках документов и направился вверх по ступеням. Коридоры герпетологической лаборатории ослепляли операционной белизной, к выкрашенным в белый стенам лип тяжёлый запах лекарств. Девушка на ресепшене дежурным тоном рассказывала о том, что здесь получают змеиные яды для медицинских нужд — и вправду как в больницу попал. На указанной двери висела невыразительная металлическая табличка с иероглифами «Суна Ринтаро, ассистент-герпетолог». И номер кабинета. А за дверью — человек, из которого Осаму должен был вытащить все изъяны и яды, как тоже в своём роде герпетолог. Ведь не может быть без изъянов и ядов? Суна Ринтаро не мог не завидовать, не мог не глодать себя ревностью при взгляде на афиши с Тендо и не доставшейся ему «Страдивари». Так всё ложилось в строку, просто зайди, выведи на чистую воду. Что-то у Осаму в душе пело и плясало от перспективы задавать противные, хитрые, изощрённые вопросы, и самому же было гадко от этого неожиданного предвкушения/радости. Осаму постучался и услышал шершавое, приглушённое дверью «Войдите». И отчего-то одно-единственное, простое и короткое слово упало в Осаму, как камень в стоячую воду. Глубоко, резко, нескончаемыми расходящимися кругами по ряби его мыслей. Он едва перешагнул порог, а уже чувствовал, что быстро не отделается. Не в последний раз сюда пришел. Змеиное царство Суны напоминало пенал — длинный и вытянутый, забитый до отказа. И полутьма была ровно такая, как в не до конца застегнутом пенале. Где-то в самом конце виднелся силуэт высокого человека с повисшими плечами, и только белизна халата — под стать стенам снаружи — не давала ему слиться с серой темнотой вокруг. Всем выйти из сумрака, вспомнилась Осаму фраза из какого-то очень старого, очень забытого иностранного фильма. Он помнил, как они с Ацуму случайно посмотрели его по телевизору, и помнил эту фразу, но зачем её там говорили и про что вообще была история — вышибло из головы напрочь. Никогда бы и тех мелочей не припомнил, если бы не шипящий полумрак комнаты с тесно стоящими террариумами гадов вдоль стен и сутулый властитель этих гадов где-то далеко. На самом деле в нескольких десятках шагов — но ужасно далеко. Суна обернулся, щёлкнул выключатель на стене; Осаму выбросило из сумрачного морока в реальность, где на него пристально смотрели кошачьи зелёные глаза. Глаза без всякого выражения, лицо без единой эмоции. Голос с откровенной насмешкой. — Да вы не бойтесь, детектив. Одна из закованных в стекло змей зашипела, завозилась, и Суна резко стукнул ногтями по стенке. Глухим звоном утолщенного стекла рассыпалась на мириады осколков еле теплившаяся внутри Осаму надежда, что он ошибся и будет нетрудно. Будет совсем иначе, чем с опрошенной плеядой людей, мелькнувших в жизни Тендо Сатори. Будут долгие петляния по лабиринту, и никаких гарантий, что Суна Ринтаро в нём станет проводником, а не обманкой. И зашипело подлой гадиной то мерзкое и ликующее внутри Осаму — вот же он, столько ты за ним гнался, давай, хватай нитку и иди по ней в самую глубь. Только никто, кроме тебя, Мия Осаму, не ответственен за то, что ты обнаружишь в конце пути.