Игра со смертью.

— Всё позади. Всё позади, Бэлла. — Шёпотом произносит Крам, опуская меня на постель. — Виктор. Спасибо. — Я смотрю на него, и взгляд мой полон горечи. Почему Седрик? Почему именно он?! Дело даже не в том, что нас связывали тёплые чувства или воспоминания, он был мне дорог, по-настоящему дорог, и не заслуживал смерти. Кто угодно, но только не он. Я бы ни капли не расстроилась, если бы погибла Джинни. Станцевала бы на её похоронах, смеялась её матери в лицо, не стала бы утешать ни Фреда, ни Джорджа, ни Перси, ни Рона. Никого из них, потому что во мне нет даже сочувствия по отношению к ней. Но почему Седрик?! В чём он провинился, что сделал не так?! Его ждало прекрасное, блестящее, будущее, он был одним из самых смелых и трудолюбивых людей, которых я знала. Ему ничего не доставалось просто так, всего, что имел, достиг своим упорством и целеустремлённостью. Он часами тренировался летать на метле, падая с неё каждый раз, но дал себе слово научиться, и научился. Он почти всё своё свободное время просиживал в библиотеке, где изучал алхимию и конспектировал книги, он собирал ингридиенты для зелья в запретном лесу, не боясь ни огромных пауков, ни кентавров, ни троллей. Зная, что может себя защитить. Он умел дружить и знал цену своему слову, и оберегал всех и каждого, кто был ему дорог, заботился о новичках и не издевался над первокурсниками, как тот же Малфой. Помогал, чем мог, будучи старостой, и чужое горе, чужие слёзы, воспринимал как свои, собственные. Он верил, что однажды наступит мир. Что однажды восторжествет справедливость. Что однажды грязнокровки перестанут подвергаться насмешкам, что однажды Тёмный Лорд исчезнет, и мы всё забудем, как страшный сон. Он любил жизнь, любил свою семью, любил свлих друзей, и не хотел прощаться с ними и с ней. Но знал, что погибнет… Только боялся услышать это из моих уст. Я тихо заплакала, вспоминая ту, роковую, зелёную вспышку, истошный крик Гарри, то, как он ухватился за кубок и схватил своего мёртвого друга. Моё видение… Оно было неосознанным. Я не могла ничего изменить, но хотя бы попыталась. Попыталась отговорить Седрика от участия, но… Он был прав. Смерть давно заприметила его, и если бы он не погиб сегодня, погиб бы в скором времени. Это его судьба. — Он бы не хотел, что бы ты плакала. — Тихо произнёс Виктор. — Ты… Ни в чём не виновата, Бэлль. — Я виновата. Хотя бы в том, что, зная исход событий, не имею возможности повлиять на них. Виктор… Прежде, мне всё казалось лишь забавной игрой. Но с этим даром, обрушилась и ответственность. Я не хочу видеть смерти. И, если есть какой-то способ отказаться от этого, я откажусь. Помоги мне. Ты ведь разбираешься в этом лучше, чем я. Твои, славянские Боги. К кому из них мне обратиться, что бы Он избавил меня от этого? Я…Я не выдержу. Рано или поздно, сойду с ума. Прошу тебя, помоги мне! — Ты не понимаешь, о чём просишь. — Я не хочу этого. Слышишь? Не хочу. — Уже один этот вопрос является неуважением, проявленным к Богам и твоему Роду. Твой дар вспыхнул не просто так. Твоя бабушка… Она была одной из самых могущественных ведьм. Мне удалось узнать о ней. В своё время, она жила в соседней деревне, и помогала людям. Но её мать, она обладала разрушающей силой. Когда её обвинили во всех грехах и решили убить, она прокляла всех и каждого, кто был к этому причастен. Прокляла и детей, и внуков. До седьмого колена. А после, отреклась от своего дара и бежала оттуда, спасая себя. Боги выполнили её просьбу, посчитав справедливой. Но не стали мириться с тем, что она принебрегла своими знаниями. И она заплатила слишком высокую цену, лишившись воспоминаний. С каждым днём, она забывала о том, кто она и откуда, забывала о том, кем была, кем были её предки. Её звали Майя, но вы называли по-другому, просто потому, что она не помнила своего настоящего имени. Она не могла вспомнить о том, чья дочь. О том, что оставила своих детей на остановке, о том, что погубила всю деревню, превратив её в руины. Она пыталась начать новую жизнь, но за её отказ от Дара, отказа выполнять своё предназначение, похоронила нового мужа, когда тому едва исполнилось тридцать. Похоронила младшую, нерождённую дочь. Похоронила всех, кто были дороги. Она сошла с ума и постоянно находилась в бреду. Твоему отцу ничего не оставалось, кроме как заботиться о ней. Те, болгарские конфеты… Единственное, что она помнила, как и родной язык. Она плела тебе мотанки, неосознанно, желая защитить. Надеясь, что Боги не заприметят тебя. И никому не рассказывала о своём даре, который так же, неосозанно, при объятии передала тебе. Эта сила течёт в твоих жилах. И ею нельзя пренебрегать. Эта сила дана тебе не просто так. Всё было предрешено задолго до твоего рождения. И ты не можешь пойти против воли Рода. Во всяком случае, пока не осознаёшь ответственности. Бэлла… С тобой вместе, мы могли бы добиться очень многого. Твой дар видеть прошлое, будущее и настоящее, и мой дар в совокупности являются мощнейшим оружием, которое способно подчинить себе весь мир. Главное — правильно его использовать. — Спасибо, Виктор. — Я улыбаюсь. — Спасибо, что не дал мне сделать ошибку. Но… Я совсем не хочу использовать свой дар как оружие. Всё, чего я хочу, чего хочет каждый из нас — это существовать спокойно. Я не хочу, что бы мои дети росли в страхе, как росла я. Не хочу, что бы жили в мире, где идёт борьба за выживание. Болгарин лишь усмехнулся. — Этого не хочет никто. — Тёмный Лорд вернулся. Это не слухи, я лично его видела. Его нужно остановить, Виктор. Иначе, все смерти, всё, что мы делали, было зря. — Тёмный Лорд?..Ах, да, конечно. — Пробормотал он с улыбкой, кажется, не понимая всю серьёзность ситуации. *** Прощание с Седриком произошло спустя три дня. И, пусть его бездыханное, юное тело, отвезли родственникам, мы решили почтить его память. Крам прав. Он жив, пока живёт в наших воспоминаниях, а его имя навсегда войдёт в историю. Он не побоялся опасности, не побоялся ничего. Убитый горем, Хогвартс… А ведь именно сегодня мы должны были получать грамоты и аттестаты, должны были собирать чемоданы, что бы отправиться на каникулы на рассвете, и лето мы всегда встречали с предвкушением, прощались с друзьями, обещая писать письма, и в этот, последний день учёбы всегда царила торжественная, пусть и слегка грустная, атмосфера. Абитуриенты прощались с Хогвартсом, обещая не забывать преподавателей, друзей, и те знания, которые давались потом и трудом. Влажный, тяжёлый, вязкий воздух, уже не радовал. Не радовало разнообразие блюд. Даже алкоголь, который в этом году разрешили, сделав исключение для старших курсов, что бы почтить память умершего героя. Все были облачены в чёрные мантии, вне зависимости от факультете. Не играла музыка, и было намного тише, чем обычно, Гарри не мог вымолвить и слова, пряча глаза, наверняка ощущая себя предателем, виновным в смерти товарища. В серых глазах вечно степенной, спокойной, непоколебимой Минервы застыли слёзы, которые она смахивала салфеткой, пытаясь не показаться слабой, что тогда говорить о нас, которые просто не находили в себе сил признать, что Седрика больше нет с нами и верили в то, что всё это ошибка или же дурной сон. Даже привычно весёлые, Фред и Джордж, не улыбались. Не было ни шуток, ни веселья. Лишь мрачная атмосфера глубоко траура и некого транса, в который были погружены, кажется, мы все. Я не могла смотреть на еду, глуша боль лишь крепким алкоголем, но и он не брал. А когда Дамблдор, наконец, взял микрофон, после приветствия, запнулся, тихо всхлипывая. — Простите… Простите за то, что не сдержался. — Произнёс старик, поправляя чёрную, длинную мантию. — Этот год должен был войти в историю. Впервые за более, чем сотню лет, мы решили провести испытание, приняв у себя воспитанников других магических школ. И мне очень прискорбно осознавать то, что этот год стал последним в жизни молодого, ни в чём невиновного парня, войдя в историю именно как год траура. Седрик был одним из лучших студентов за последнее десятилетие. Когда я увидел его впервые, такого маленького, любопытного, интересовавшегося всем, задающего много вопросов, не смог сдержать улыбки. Он казался таким смышлённым, шустрым, в то же время довольно усидчивым и целеустремлённым, что я в очередной раз убедился — шляпа не ошибается никогда. Он часто оставался после занятий, и никогда не опускал руки. Был истинным Пуффендуйцем, тянущимся к науке, верным своему слову, и я никогда не мог представить его на другом факультете. Он был смелым, амбициозным, и… Простите. — Дамблдор опустил взгляд. — Мне, как и каждому из вас очень прискорбно осознавать его скорый уход. Все мы пророчили ему светлое, успешное, полное достижений и наград, будущее. Эта новость стала большим потрясением для нас всех. Мы потеряли прекрасного студента, вы — близкого друга, его родители — единственного сына. Сегодня, его захоронили на кладбище Хогсмида, и, если мы не смогли защитить его, уберечь, то должны хотя бы почтить его память. Не забывайте его. Приходите проведать его хотя бы изредка, если найдётся время и силы. А сейчас… Я предлагаю поднять бокал за его светлую память и помолчать одну минуту, вспоминая о том, каким он был при жизни. Спасибо. Я отпиваю несколько глотков тёрпкого, огненного виски, всхлипывая. Закрываю глаза, вспоминая, как падал с метлы, получая ушибы, но пытался взлететь снова и снова. Как лучезарно улыбался, стараясь помочь всем и каждому, кто к нему обратился. Вспоминаю, как он обнял меня, прошёптав первое, нежное, тихое «люблю», а затем посмотрел горящими, янтарными глазами, ожидая ответа. Его последние слова. Он надеялся, его смерть будет ненапрастной. Все молчат. Даже призраки. И никто не решается оглушить малейшим звуком эту воцарившуюся, полную боли, горечи, обиды, несправедливости тишину. Я навещу тебя, Седрик. Ты будешь жить в моём сердце так, как я жила в твоём. И однажды, твоя смерть будет отомщена, будет возвращена врагам троекратно. Меня пронизывает ненависть ко всем и каждому, кто навредил тебе. К тем, кто начал всё это. — Бэлла… — Едва слышно произносит Рон. — Не сейчас. — Твои глаза. Они светятся. — Испуганно говорит Гарри. — И кожа. Что это за символы?! — Руны. — Испуганно говорит Гермиона, глядя на моё лицо. — Это руны… — Что с ней?! — Не понимает обеспокоенный Фред. — Бэлла, ты слышишь нас? Но я, точно в трансе, смотрю на них, ощущая присутствие сковывающей меня, силы. Силы, готовой разрушить всё на своём пути. И улыбка озаряет моё заплаканное лицо. *** Закинув в рюкзак вещи, которые могут понадобиться дома, я в последний раз окидываю беглым взглядом свою комнату. Не знаю, успею ли соскучиться, но вряд ли. Год выдался слишком тяжёлым, и больше Хогвартс, который был вторым домом, не вызывает чувство уюта и безопасности. Напротив, здесь стало слишком неспокойно. Спускаюсь по лестнице и выхожу во двор. Массивный корабль Дурмстранга вот-вот готовится отплыть по реке, и я мысленно проклинаю Виктора за то, что не пришёл попрощаться вчера. Во всяком случае, искать его смысла нет, ведь вот-вот отправится поезд. Забежав в последнюю минуту, замечаю Рона, который поедает шоколадную жабу, пока Гермиона ворчит о том, что его чавканье мешает ей сосредоточиться, листая очередной учебник. Гарри кажется мрачным, и взгляд его полон боли. Но разбираться с этим сил и желания нет, поэтому я включаю плеер, слушая музыку, пока Хогвартс Экспресс мчит в Лондон. Как он мог не попрощаться со мной?! Я смотрю на своё, подаренное им, золотое колечко, и по щекам бегут слёзы. Всё? Это всё? Мы больше не увидимся? Мерлин! Почему так горько? Горько и плохо. За окном льёт дождь, когда я добираюсь до родного города, и, выйдя из такси, захожу в дом. Как я уже упоминала — мы живём бедно. Во всяком случае, беднее Малфоев. Мои родители — простые люди, далёкие от волшебства, и наш дом достался нам в наследство. Вот она, гостиная со старым, скрипучим полом и не менее старым, скрипучим диваном в уродливую, красную клеточку. Рядом с ним расположен не менее старый, уродливый деревянный столик, на котором стоит чёрно-белый телевизор, а под ногами — ковёр, который не меняли лет двадцать точно. Стена, на которой пошла трещина от влаги, и плесень, пыльные книжные полки, которые мать всё не удосужится протереть, ведь занята очередной провальной бизнес-идеей, пока отец читает газеты с поиском работы уже несколько лет. Смерть брата здорово изменила их, дав трещину не только в стене, но и в наших отношениях. Папа стал выпивать, а мама — скупать всякий хлам вроде антикварных статуэточек, заставляя ими весь дом и дворик. И я ненавижу свой дом лишь потому, что здесь постоянно слышны крики и споры двух взрослых, казалось бы, людей, не умеющих идти на компромиссы. Гостиная напоминает собой, своего рода, алтарь моего умершего брата, и здесь даже нет моих фотографий. И я бы предпочла остаться в Хогвартсе, но боюсь оставлять родителей наедине с их горем, позволяя им винить друг друга в трагедии, упиваясь этим самым, горем и собственными слезами. — Мам! Пап! Я дома! — Скинув рюкзак, смотрю на пьющего очередную бутылку пива, отца. Мама читает очередную молитву за упокой, не обращая на меня, казалось бы, никакого внимания. — У нас есть еда? — Посмотри в холодильнике. — Бормочет мама, словно делая мне оддолжение. И я иду на кухню, где замечаю своего рыжего, урчащего кота по имени Буся. Этого кота мы с братом, в своё время, подобрали на улице. Он был максимально милым, но в то же время максимально злым и пока мы отнесли его домой, исцарапал все руки, и первое время кидался на окружающих. Но консервы с тунцом заставили его подобреть. Теперь, он ластился ко мне, ожидая очередной порции и я, улыбнувшись, отсыпала ему немного рыбных консерв с томатным соусам, поглаживая по голове. — Буся хороший. Буся милый. Буся толстый. Мой толстячок! Буся вытаращил на меня свои зелёные глаза, мол, кого ты назвала толстым, жалкая двуногая? Но после добавки снова довольно заурчал, начав лоститься. Открыв холодильник, достала себе хлеб и варенье, после чего заварила крепкий, кленовый чай. За окном по-прежнему бушевал дождь, и я по-прежнему ощущала себя не в своей тарелке, но было уже не так прохладно. — Что это у тебя? — Заметив кольцо, спросил вошёдший на кухню, отец. — Я, кажется, предупреждал, что бы ты не общалась с этим русским. — Он болгарин, пап. — Плевать я хотел, кто он! Я не позволю, что бы моя единственная дочь стала подстилкой! Какая же ты неблагодарная… — Полным разочарования голосом, прошипел он. — Ты ноги нам с матерью целовать должна за то, что мы тебя пустили в эту твою, так называемую, школу! Чему вас там учат, ноги раздвигать?! Я быстро из тебя эту дурь выбью! Давно ремня не получала?! — Успокойся, Питер. — Пробормотала мать. — Не стоит кричать, соседи и без того едва не через день вызывают полицию. И только сейчас я заметила синяк у неё под глазом. — Не трогай её. Поговоришь, когда будешь трезвым… Мы собирались на могилку сыночка, помнишь? Нужно его навестить. Уже три дня не приходили… Ложись, нам вставать рано. Я с болью взглянула на них обоих. Убитые горем, они не были похожи на себя, прежних. На радостную, счастливую, семейную пару, которая больше жизни любила собственных детей. Во что же они превратились? — Это еще кто в дверь ломится?! Опять соседи?! — Хмыкнул отец, хватаясь за нож. — Ну, я им сейчас устрою сладкую жизнь! Толку с твоего волшебства, Бэлла, если даже наслать порчу не можешь! Разгребать теперь всё сами должны… Еще ведьмой зовёшься! А мне говорили, мне говорили, когда ты родилась, что ты проклята. Что все мы теперь прокляты! Папа подошёл к двери, открывая. — Здравствуйте. — Раздался мужской голос. Я резко обернулась. Это был Крам. Рядом стоял Каркаров, а за ними — воспитанники, его друзья. — Я по поводу вашей дочери, Бэллы. Простите, что не явился раньше. — Мой воспитанник пришёл попросить у Вас её руки. — Произнёс директор Дурмстранга, поклонившись. — Если не возражаете, мы войдём? — Батюшки… — Мать вздрогнула. — Бэлла. Немедленно объясни, в чём дело! Что здесь происходит?! Какой ещё к чёрту жених?!