Игра со смертью.

Проснувшись под вечер, я спускаюсь на летнюю кухню во двор, где Албена уже успела приготовить компот и принести еду. Перцы выглядят аппетитно, хоть и признаться честно, я никогда не пробовала долму. Лишь бы не ляпнуть вслух что это долма, иначе Каркаров собственноручно меня прикончит, начнёт кричать, что это турки всё украли у болгар. Отпив немного холодного узвара, я пробую фаршированный лук, и… Нет, пожалуй, я пока не готова есть его, и мне предстоит привыкнуть к их кухне. А вот овечья брынза — самое то. Уплетаю её со свежими помидорами, закусывая зеленью, пока Виктор держит на руках Иванку, кормя её с ложки. Как маленькую… Хотя, почему как? Вероятно, она для него и есть его любимая малышка, его сестрёнка, его лучик солнца, он обнимает её, не может ей нарадоваться, и это вызывает искреннюю, неподдельную улыбку. Как же ей повезло с братом! И Виктор будет самым лучшим отцом, если судить о том, как он балует свою сестру. И, пусть мне всё еще немного грустно от того, что как следует не попрощалась с родителями, испытываю чувство вины потому, что ослушалась их, не жалею о своём выборе. В доме Виктора я себя чувствую в своей стихии, здесь свежо, прохладно, солнечно, а морской, йодированный воздух, наполняет грудь и его хочется вдыхать всё глубже. И я ощущаю то, как начинают казаться солёными, губы, я ощущаю этот соленоватый привкус и улыбаюсь. — Пойдём! Хайде! — Зовёт Виктор, взяв меня за руку. — Можно я с вами? — Просится Иванка. — Пойдём. — Взяв её за руку, отвечает Виктор. И мы выходим. На мне короткое, летнее, белое, тонкое платье из хлопка, на ногах — сандалии. Эти вещи мне дала Албена, пока стирались мои. Иначе я вряд ли бы нарядилась в белое, не особо жалую этот цвет. Мы гуляем по деревне, Виктор показывает базар, где уже почти все прилавки закрываются, а продавцы пакуют в машины свой товар, лес, куда Виктор советует не заходить, парк, беседку, где сидят влюблённые, шутя и держась за руки. Наконец, мы приходим на пляж и море под вечер становится неспокойным. Сняв обувь, я подхожу к воде. Неторопливо, позволяя солёным, поднявшимся волнам омыть мои ноги. Виктор, оставив Иванку у берега, идёт на пирс, и у меня возникает лишь один вопрос — что он творит? Соваться туда в такую погоду — самоубийство. Но разбиваясь, волны будто не замечают его, лишь намочив солёной водой. Я подхожу к нему, переборов страх. — Тебе жить надоело? Он лишь улыбается. — Боишься остаться без жениха? — Это не смешно. Уходи, тебя вот-вот накроет и в море унесёт. — Ты умеешь плавать? — Спрашивает, заглянув в глаза. — Не особо. Я боюсь глубины. — Знаешь, как меня учит Игорь? Скинул с пирса. И сказал — плыви. И я поплыл. Захочешь жить, выплывешь. — Он не боялся? — Он бы меня спас, в случае чего. Иванку я учил так же. Правда, она испугалась и едва нас обоих не утопила. Но обошлось. Со второй попытки получилось. — С водой не шутят… — Здесь, порой на рассвете или закате можно увидеть дельфинов. Или когда погода слишком плохая, совсем вблизи берега. Когда людей особо нет… — Раньше, я мечтала погладить дельфина. — Признаюсь, улыбнувшись. — Слышала, они спасают людей. — Они удивительные. Когда-то мой отец сильно напился, и полез в воду. Вода была неспокойной, а ему после ракии казалось, и море по колено. Его течением унесло далеко от берега, он начал захлёбываться и тонуть. Может, и хотел утонуть после смерти мамы. Но мимо проплыл дельфин, и стал подталкивать к берегу. Можно сказать, спас ему жизнь. — Но так везёт не всем. — Отмечаю я. Улыбнувшись, Виктор снимает футболку и прыгает с пирса в штормящую воду. Я лишь вскрикиваю, замечая, что волна накрывает его с головой. — Виктор! — Подступив к краю пирса, зову я. — Виктор, это не смешно! Только его смерти для полного счастья не хватало. Лишь бы от берега не унесло… Но он выныривает, рассмеявшись и машет мне рукой. — Отойди оттуда, Бэлла… — Просит, направляясь вглубь. — Он всегда так делает. — Смеётся подбежавшая Иванка. — Мальчишки вообще такие глупые! Я держу её за плечи, что бы не сбило с ног волной думая лишь о том, как бы нас обоих не снесло. Бесстрашный. Безответственный. Безрассудный. Я готова его прибить, и мысленно проклинаю, пока Иванка, точно завороженная, смотрит на брата с восторгом. Вероятно, в её глазах он и правда герой. И ей очень повезло, правда. Имея защиту в виде такого брата, можно не опасаться ничего. Их связь, их любовь, она такая искренняя, неподдельная, настоящая, готовая выдержать, не сломившись, абсолютно всё. И я завидую им обоим. Завидую Иванке, вспоминая своего брата и то ощущение, будто я за каменной стеной. Он никому не давал в обиду, всегда переживал обо мне, защищал ото всех бед, и, переживая, что замёрзну, вечно кутал шарфом, заставляя надевать шапку. А когда болела, парил ноги и отпаивал чаем… Вернуться бы назад в то беззаботное время, когда я могла быть просто ребёнком, когда родители еще не сошли с ума от горя, когда отец не пил, а мать всегда радовала вкусными обедами и сливовым пирогом… — Я всё слышу! — Отзывается Виктор. — И он тоже глупый. — Признаётся Иванка. — Если не выплывет, я запущу в него тапочек. — Снимая шлёпки, грозится она. — Такая злая. Ух, боюсь-боюсь. — Смеётся Крам, подойдя к нам. Он пахнет солёной водой и морем, а карие глаза кажутся такими счастливыми. Подняв на руки сестру, он целует её в носик, заставляя девочку пощуриться. И, обняв меня, идёт к берегу, а песок прилипает к его мокрым ногам. — Спасибо, что присмотрела за ней. Думаю, скоро услуги Албены не понадобятся. Если, конечно, не против следить за Иванкой. — Но… — Ладно-ладно. Подожду, пока научишься готовить. Иванка? Будешь слушаться Бэллу, пока меня не будет? — Да. Она хорошая! Не то, что ты! Вечно уезжаешь и бросаешь меня! — Девочка показывает брату язык. — Я больше не оставлю тебя надолго. Обещаю. — Честно-честно? — Честно-честно. — Улыбается он, опуская сестрёнку на песок. — Бэлла? — Да? — Я буду скучать. — Я тоже. *** POV, Виктор. К инициации всё готово. Остаются последние штрихи. И, пока Бэлла занята покупкой приданного, я ожидаю своей очереди. Вот-вот мне нанесут татуировку, что разделит мою жизнь на «до» и «после». Вот-вот я стану тем, кем суждено было стать. Пожирателем смерти. И я солгу, если скажу, что волнуюсь. Нет. Я спокоен, непоколебим в своём желании связать жизнь с борьбой за справедливость. Кто-то скажет, убивать магглов и следить за чистокровностью — несправедливо. Но справедливо ли вечно прятаться, живя в страхе, что однажды правда раскроется? В страхе, что нас захотят истребить, как делали это не раз, сжигая на костре, что бы очистить наши души? Справедливо ли жить по совести, зная, что эта совесть никому не сдалась? Времена изменились. Люди изменились. Магглы стали еще более опасны. Дай им волю, всех превратят в подопытных кроликов, и станут пользоваться для достижения своих, мизерных, целей. Моя мать жила по совести. Моя несчастная мать жила по совести, и вот, чем отплатили ей магглы — наслали проклятие с помощью ведьмы, которую почему-то не мучила совесть, которая почему-то не задавалась вопросом, справедливо ли поступает. Мой отец жил по совести, не брал чужого, старался для своей семьи. А у него забрали самое ценное. И это будет продолжаться, пока мы будем молчать, благодаря тем, кто пытается уберечь магглов от суровой правды и прислуживает им, защищая ото всех бед. Но нас они в своё время не жалели. — Виктор. — Зовёт Каркаров. И я захожу следующим. Парень орудует тонкой иглой, набивая чернила под кожу. Вот она, точка невозврата. Момент, который навсегда изменит мою жизнь. Я смотрю на своё запястье, стиснув зубы. В каждом ударе иглы — боль. Но сейчас она мало волнует. Я знаю, кто я и зачем иду на это. И знаю, что прольётся немало крови, но цель будет достигнута. Меня не пугает перспектива оказаться в Азкабане. Больше волнует то, что скажу Бэлле. Хотя, я скажу ей правду. Скажу то, о чём больше нет смысла молчать. Ей останется только принять это, ведь иного выбора всё равно нет. Она грязнокровка. Но её не посмеют тронуть, пока она моя жена. Запястье невыносимо начинает жжечь. Я считаю от одного до десяти, закрыв глаза. Куда сильнее ранит душевная боль, а эта… Скоро пройдёт. Последние штрихи. И татуировка вспыхивает зелёным светом, ядовитым, едким и приторным, заставляя закрыть глаза. Ритуал завершён. Он отныне закреплён кровью. Игорь протягивает мне ракию, заставляя выпить рюмку до дна. — Всё готово. Ты это сделал. — Не скрывая своей гордости, произносит наставник. — Мать гордилась бы тобой. — И она будет отомщена. — Твёрдо отвечаю я, улыбнувшись. — Нас уже заждались… Мы выходим и направляемся к дому той самой женщины. — Простите за беспокойство. Мы по поводу домашних овощей. — Игорь фальшиво ей улыбается, когда она открывает дверь. — Ах, да. Конечно. Я сейчас. Можете проходить, не стойте у порога. Я улыбаюсь, достав из кармана палочку. Хватаю её за руку, заставляя посмотреть на меня. Она вскрикивает. — Кто ты такой?! Я тебя где-то видела?! — Виктор Крам. Помнишь меня? Помнишь мою мать? — Послушай… — У меня другие планы. Авада Кедавра! — Кричу я, убивая её моментально. Её сын подбегает ко мне, пытаясь понять, что произошло. — Круцио! — Прежде, чем успевает осознать случившееся, произношу заклинание. И паинишка, мой ровестник, падает к моим ногам, взвыв от боли. — Нет больше твоей мамочки, сукин ты сын. И не видел ты тут никого. Империо! — Пойдём скорее. — Просит Игорь. — Нам еще к ведьме надо зайти. — О, с ней будет отдельный разговор… — Предвкушая веселье, отвечаю я. И когда мы к ней заходим, она направляет на нас палочку, испепеляя меня взглядом. — Явился, всё же… — А ты всё живая. Ничего тебя не берёт. — Мне нужно было чем-то кормить своих детей. — Оправдывается она. — За смерть твоей мамы мне предложили немалую сумму. Ничего личного, сынок. — Тогда и у меня к тебе ничего личного… — Отвечаю, заметив её дочь. — Ты не тронешь её. — Конечно. Я не такой подонок, как ты. Зато с тобой можно сделать много всего интересного. И я ударяю посохом о землю. Она вскрикивает от боли. Точно разрядом тока, её ударяет сила. Еще один раз. И еще. Она визжит от боли, а я подхожу ближе, хватая за волосы. И, улыбнувшись, смотрю ей в глаза. — Сколько тебе заплатили? Сколько стоит для тебя человеческая жизнь? — Ты пришёл убить меня? Так убей! — Сквозь слёзы просит она. — Не так скоро. — Мне тоже есть, что рассказать тебе. Думаешь, твоя мамочка была святая? — Из последних сил смеётся она, указывая взглядом на Каркарова. — Спроси, с кем вечера коротала. Пока твой папка думал, на что еду купить. — Что ты несёшь… — Вы все настолько помешаны на чистоте крови, что пытались её всеми путями сохранить. — Замолчи! — Шипит Каркаров. — Ты папу своего не тем кличешь… — Закрой рот! — Так это правда? — Спрашиваю Каркарова, отойдя от неё. Но ответа не требуется. В его глазах застывают слёзы. — Виктор… — Уходи. — Требую я, ощущая, как рушится мой мир. — Виктор… Сынок. — Уходи! — Я впервые направляю на него палочку, ощущая, как трясутся руки. — Ненавижу, ненавижу тебя! Ты лгал мне! Лгал все эти годы! Ты и моя мать… Ненавижу! Ненавижу вас обоих! — Прошу, дай мне минуту. Всего минуту. — Тебе не хватило смелости признаться в этом, разве нет?! Не хватило тогда и не хватит сейчас. — Авада Кедавра… — Произносит он, убивая старую ведьму.